16

Хотя я и выполняю свою работу с глубочайшим уважением и человеколюбием, я также делаю ее и с обязательной научной отстраненностью. После нескольких лет в деле я считал, что весьма неплохо научился оставлять эту отстраненность на пороге своего дома, так что был несколько разочарован намеками Джен на то, что применял ее и в семейной жизни; на то, что вместо веселого и любящего мужа, коим я себя видел, на самом деле я был угрюмым и поглощенным своими мыслями трудоголиком.

Кто, я? Ну уж нет. Ну и что, что меня поймали за тем, как я протыкаю подготовленное к запеканию мясо разными ножами под разными углами, ожидая, пока разогреется духовка. Что в этом такого? Я был убежден, что смогу вычислить точный размер и форму ножа по оставленным им ранам, и ничто так не напоминает человеческую плоть, как кусок говядины. Было бы глупо с моей стороны немного не поэкспериментировать, прежде чем запихнуть говядину в духовку. Не так ли?

– Ты хочешь сказать, папочка, что представлял, будто наш обед – это живой человек? – спросила Анна, откладывая в сторону свои нож с вилкой. – Живой человек, которого убивают?

– Не говори глупостей, очевидно же, что это не человек, – сказал я, энергично расправляясь с жарки?м у себя в тарелке.

– У меня на мясе полно следов от удара ножом, – добавил Крис. – Смотрите!

Про мужскую солидарность он, видимо, не слышал. Я покосился на него, но было уже поздно. Теперь уже все отложили свои столовые приборы.

Наша жизнь была до абсурда суетливой. Я старался почти каждый вечер возвращаться с работы вовремя, чтобы отпустить домой нянечку и приготовить ужин. Джен теперь работала младшим врачом, и планировать неделю стало еще сложнее.

А однажды, когда нас не было дома, он сгорел. Не полностью, но достаточно сильно, чтобы нам пришлось переехать. Пожар был вызван либо неисправной проводкой, либо обозлившимся преступником, против которого я дал показания в суде (как подозревала полиция), либо и вовсе это была моя вина. Мы так никогда и не узнали, что именно послужило причиной, однако Джен упорно склонялась к последней версии.

ОДИН РАЗ МЕНЯ ПОЙМАЛИ ЗА ТЕМ, КАК Я ПРОТЫКАЮ ПОДГОТОВЛЕННОЕ К ЗАПЕКАНИЮ МЯСО РАЗНЫМИ НОЖАМИ ПОД РАЗНЫМИ УГЛАМИ, ОЖИДАЯ, ПОКА РАЗОГРЕЕТСЯ ДУХОВКА. И ЧТО В ЭТОМ ТАКОГО?

Мы остались у друзей, мы сняли жилье, мы носились со строителями, мы никак не могли решиться, продать ли выгоревший изнутри дом и купить новый или же отремонтировать его и вернуться туда жить. Я старался не видеть в этом доме метафору своего брака, корпус которого остался нетронутым, однако вся внутренняя отделка и мебель сгорели, и даже я понимал, что сложности и неудобства, связанные с чередой временного жилья, нисколько не способствовали укреплению моего брака.

Каким же облегчением стал долгожданный отпуск. Посадив в машину детей и собак, мы медленно поплелись на север по автостраде. Мы отправлялись на остров Мэн, где нас ждали мои щедрые тесть и теща с едой, любовью, вечеринками, пляжными полотенцами, детскими чаепитиями, виски с содовой по вечерам. Остин и Мэгги превращались в обворожительные карикатуры на самих себя: он крепкий солдат-колонист, она со своими ломящимися от эффектных платьев шкафами и их друзья, которым не уместиться в доме, а то и на всем острове.

На время этого отпуска мы с Джен объявили перемирие, и напряжение между нами исчезло благодаря заботе ее родителей, всячески старавшихся облегчить нашу ношу. Меня лишь однажды поймали на том, что я тыкал ножами на кухне в говядину, и Мэгги была скорее заинтригована, чем недовольна. Затем, довольные и отдохнувшие, с загорелыми хихикающими детьми на заднем сиденье и ведрами с ракушками, втиснутыми между шлепок и виляющими хвостами собак, с которых то и дело сыпался песок, мы вернулись в Лондон и выглядели совершенно не похожими на тех обозлившихся людей со стиснутыми челюстями, которые из него уезжали.

Понадобилось где-то два дня, чтобы все вернулось на круги своя. И не успели мы вернуться к своей суетливой жизни родителей-врачей, как вернулось и напряжение. Мы не устраивали ссор: недовольство просто молча накапливалось. Наверное, я пытался загладить свою вину за очередное безмолвное кипение, причину которого я уже позабыл, когда подарил Джен новое платье вместе с билетами в оперу. Это была «Тоска» Пуччини. Мне и правда хотелось на ней побывать – один из коллег сказал, что это «прекрасная судебно-медицинская опера».

Подобный выход в свет был для нас крайне изысканным событием, так что мы оба его ждали. Единственной ложкой дегтя было то, что на тот вечер дежурным судмедэкспертом выпало быть мне и я не смог ни с кем поменяться. Как и следовало ожидать, когда пришла нянечка, а мы готовились к выходу в спальне, зазвонил телефон. Джен смотрела, как я беру трубку.

– Пэм на проводе.

Несокрушимая Пэм. Сама серьезность, способная организовать неорганизованных судмедэкспертов. Это могло означать только одно. Джен видела, как я изменился в лице, и прищурилась.

– Ладно, – сказала Пэм. Она всегда так начинала разговор. – Тебя вызвали. Громкое дело. Всю семью перестреляли в их кроватях. Наверное, прошлой ночью, но нашли их лишь сегодня вечером. Отец выжил. Сильные ранения, сейчас он в больнице.

Столь серьезное дело определенно требовало моего немедленного появления. Наверное, по моему лицу сразу стало это понятно. Джен увидела это и повернулась ко мне спиной. Миленькое новое платье так и не было снято с вешалки. Вместо того чтобы снять его, она с печалью открыла шкаф и повесила его обратно.

– Где? – спросил я Пэм.

– Я скажу тебе где, но сегодня ты никуда не поедешь.

Я сделал резкий вдох. Я всегда сразу же выезжал на место преступления.

– Ты подарил Джен это платье, ты купил эти билеты, и ты ни за что не станешь отменять запланированный вечер.

Пэм всегда была в курсе всего.

– Но…

– Если ты сейчас помчишься на очередное убийство, она больше никогда не будет с тобой разговаривать! Это может подождать.

От такого у любого судебно-медицинского эксперта участится сердцебиение. Судмедэксперты спешат на место преступления не только из-за спешки полиции и потребности родственников знать правду – чем раньше мы прибудем на место, тем более точно сможем определить время смерти по таким ранним признакам, как охлаждение и трупное окоченение.

Я сказал:

– Пэм, думаю, я должен поехать, потому что…

– Я уже сказала, что сегодня ты никуда не поедешь. А если ты переживаешь по поводу времени смерти, то не надо. Полиция уже все знает. Отец оставил предсмертную записку, а соседи слышали какие-то выстрелы и сказали, что это было где-то в час ночи. Как бы то ни было, все случилось прошлой ночью, а полицейские занялись этим только сегодня вечером. Пока они будут оформлять три трупа и все прочее, до завтрашнего дня ты им не понадобишься.

– Но…

– Трупы никуда не денутся, а отец в больнице, так что спешить некуда.

Всегда есть куда спешить!

– Просто приезжай завтра утром к восьми, я уже обо всем договорилась.

– Но…

– Дик. Ты же не собираешься со мной спорить, не так ли?

Нет. Никто не спорит с Пэм.

Так что мы пошли на оперу, и Джен надела свое платье, и это был чудесный вечер, если не считать того, что застреленная в своих кроватях семья каким-то образом пошла на оперу вместе с нами. Я старался не думать о них, но не мог остановиться. С чьего тела я начну? Насколько тяжело ранен отец? Неужели он всех убил и собирался убить себя, но в последнюю минуту струсил? Или же просто не туда выстрелил? Или же к ним в дом ворвался какой-то безумец в маске, заставивший убить всю семью и написать предсмертную записку – но в таком случае почему только отец остался в живых?

Я не поехал на вызов, но для Джен было очевидно, что я был более чем готов туда поехать и что лишь Пэм удалось меня остановить. Весь вечер Джен была немногословной. Мы вернулись домой и дождались ухода нянечки. И вот тут-то мы устроили ссору. Точнее, Джен устроила ссору. Несмотря на всю ее злость, я был крайне спокоен и молчалив, словно маленький зверек, притаившийся в кустах, ожидая, пока мимо пролетит хищная птица. Я умудрился испортить весь наш чудесный вечер.

– Я так больше не могу, – сказала Джен, – когда ты весь такой тихий и угрюмый. Я расстроена! Почему ты меня не обнимешь? Не успокоишь?

– Эм-м. Потому что…

– Поэтому ты работаешь с трупами, Дик?..

Подождите-подождите.

– Потому что они не заметят, как отстраненно ты себя с ними ведешь?

Прямое попадание.

Хотя Джен и винит в моей способности отчуждаться, когда становится туго, столь раннюю смерть моей матери, я подозреваю, что, скорее, все дело во взрывном характере моего отца. Я полностью от него зависел, и он создал для меня по большей части безопасный, наполненный любовью мир. Который раскачивался время от времени его вспышками ярости. Как результат – я, став взрослым, практически никогда не позволял себе дать волю собственному вулкану.

Разумеется, порой я испытываю злость, грусть или разочарование. Только никак их не выражаю и вместо этого предпочитаю хранить молчание. Я редко когда спорю и никогда не повышаю голоса. Точнее, как-то раз я закричал – это было как раз в этот период или чуть раньше. Многие годы спустя моя дочка сказала на своей свадьбе, что за всю свою жизнь может вспомнить лишь единственный раз, когда я вышел из себя (новый костюм, дети, водяной пистолет). Мне за тот случай ни капли не стыдно. Более того, я даже рад, что вообще смог выйти из себя.

Наш романтический поход на оперу оказался не таким удачным, как я на это надеялся, так что я подумал, почему бы мне все-таки не улизнуть прямо сейчас и не поехать на место преступления. Однако только взгляда на лицо Джен было достаточно, чтобы понять, что это может стать основанием для развода, так что я воздержался. Как бы то ни было, на следующее утро, в субботу, я встал в половине седьмого, чтобы отправиться к дому убитой семьи. Джен к моему уходу не проснулась. Во всяком случае не подавала виду.

Я приехал в восемь утра, как и сказала мне Пэм. День обещал быть очень длинным. Полицейских вокруг было по-прежнему предостаточно, однако журналистов оказалось на удивление мало. Наверное, они просто уже все ушли. Каким бы страшным ни было убийство – особенно множественное, – о нем непременно напишут в газетах, расскажут по телевизору. По моему опыту, чем все хуже, тем журналистам только лучше. Убийства Джека Потрошителя и по сей день широко освещаются в печати. Кажется, лишь подробности некоторых убийств на сексуальной почве не предаются огласке – хотя, пожалуй, это связано с сокрытием информации полицией, нежели с соблюдением приличий по отношению к скорбящим родным со стороны репортеров.

Когда я вошел в дом убитой семьи, в нем все еще стояла та смертельная тишина, что была мне уже так хорошо знакома, хотя полицейские вовсю работали, а люди переговаривались. То, что я обнаружил внутри, было леденящей кровь пародией на субботнее утро в домах обычных семей по всей стране.

В доме был идеальный порядок. Не было и следа от бардака, столь характерного для мест убийства: ни пустых бутылок из-под пива и водки, ни замусоленных грязных ковров, ни убитой кухни, ни залитого кровью туалета. Эта семья хорошо готовила и питалась, они заботились о себе и друг о друге.

Комната дочки-подростка была опрятной и приятной на вид: она прилежно выполнила свою домашнюю работу и сложила тетради в рюкзак. Ее одежда была аккуратно сложена. Она лежала в кровати в своей яркой пижаме. Единственная пуля прошла насквозь через ее голову.

ПОРОЙ Я ИСПЫТЫВАЮ ЗЛОСТЬ, ГРУСТЬ ИЛИ РАЗОЧАРОВАНИЕ. ТОЛЬКО Я НИКАК ИХ НЕ ВЫРАЖАЮ И ВМЕСТО ЭТОГО ПРЕДПОЧИТАЮ ХРАНИТЬ МОЛЧАНИЕ. Я РЕДКО КОГДА СПОРЮ И НИКОГДА НЕ ПОВЫШАЮ ГОЛОСА.

В соседней комнате на спине лежит старший брат, застреленный в лоб по центру где-то с 15 см. Судя по всему, во сне. Никаких следов борьбы не было.

Их мать – симпатичная женщина с темными волосами – лежала на правой стороне супружеского ложа. Сложенные вместе, словно в молитве, руки лежали под ее правой щекой. Вид умиротворенный. Пуля пробила ее лоб слева, и ручеек запекшейся крови стекал вниз по лицу.

– Никаких сомнений, это сделал отец, – сказал криминалист.

– Насколько тяжело он ранен? – спросил я.

Он пробыл здесь бо?льшую часть ночи и был бледный и растрепанный на вид.

– Ну, судя по всему, умереть он не должен.

Я задумался, действительно ли отец хотел умереть или же изначально намеревался лишь ранить себя. Предыдущие три выстрела вышли у него довольно точными. Себе он тоже выстрелил в голову? Если и так, то сложно было бы выстрелить так, чтобы наверняка избежать смерти. Странно все это.

Я узнал у фотографа, что он уже успел сфотографировать, а затем объяснил, какие еще мне нужны фотографии. Взглянув в последний раз на мать и обоих детей, я дал добро на то, чтобы забрать эти три трагически убитых тела в морг.

Когда их увезли, а все отпечатки уже были сняты, я мог свободно пройтись по месту преступления и внимательно его изучить. В то время про ДНК-экспертизу никто и не слышал, и судебная медицина уж точно не была столь развита, как сегодня. Как результат, наше поведение на месте преступления сегодня сочли бы более чем безответственным. Конечно, мы всегда старались не трогать ничего, кроме тела, однако если и оказывалось, что снятый отпечаток пальца принадлежит судмедэксперту, то единственным последствием для него была покупка криминалисту бутылки виски.

МЫ ВСЕГДА СТАРАЛИСЬ НЕ ТРОГАТЬ НИЧЕГО, КРОМЕ ТЕЛА, ОДНАКО ЕСЛИ ОКАЗЫВАЛОСЬ, ЧТО СНЯТЫЙ ОТПЕЧАТОК ПАЛЬЦА ПРИНАДЛЕЖИТ СУДМЕДЭКСПЕРТУ, ТО ЕДИНСТВЕННЫМ ПОСЛЕДСТВИЕМ ДЛЯ НЕГО БЫЛА ПОКУПКА КРИМИНАЛИСТУ БУТЫЛКИ ВИСКИ.

Я провел вскрытия, и все обошлось без сюрпризов: в конце концов, передо мной были три тела абсолютно здоровых людей, застреленных в голову. Вместе с тем это дело преследовало меня больше всех остальных. Этот дом со своими тихими, прибранными комнатами и совершенно не вписывающимися в общую картину трупами определенно врезался мне в память. Его мрак преследовал меня до дома, и я не мог от него избавиться, когда закрыл за собой дверь. Время близилось к вечеру, и дети беспорядочно носились по дому. Увидев их, смеющихся и с розовыми лицами, столь живыми, я почувствовал себя счастливым до невозможности.

Я направился прямиком к столу, за которым сидела, обложившись книгами, Джен, обнял ее и извинился за то, что был настолько поглощен своей работой, за свой холод и отстраненность дома. Понимая, что ничего не может быть хуже холодной отстраненности той семьи, чьи тела я только что осматривал, я шепотом пообещал ей на ухо, что стану изо всех сил стараться быть более любящим, открытым, эмоциональным мужем и отцом.

Позже выяснилось, что застреливший всю свою семью отец стрелял себе не в голову. Его ранения не представляли никакой угрозы для жизни. После выписки из больницы он был прямиком отправлен в психиатрическое отделение. Полицейский, которого я уже встречал ранее по другому делу, сказал, что адвокатам защиты отца не составило труда убедить всех, что он был достаточно неуравновешенным для предъявления обвинений в простом убийстве с ограниченной ответственностью.

Как правило, за простое убийство дают куда меньший срок, чем за убийство с отягчающими обстоятельствами, да и добиться признания ограниченной ответственности в те дни не составляло особого труда. Позже, в 2010 году, в результате проведенной правовой реформы понятие ограниченной ответственности было значительно сужено, так что теперь оно применимо лишь к людям с диагностированными психическими заболеваниями. На протяжении многих лет, предшествовавших этой реформе, адвокаты защиты частенько, как мне кажется, злоупотребляли возможностью заявить об ограниченной ответственности. Впрочем, по данному конкретному делу мне – а судя по всему, и вообще никому – даже в голову не приходило, что отец мог быть психически здоровым. Нужно окончательно сойти с ума, чтобы застрелить свою семью. Не правда ли?

Я решил, что дело на этом и закончится, однако в судебной медицине, несмотря на то что наши пациенты умирают окончательно и бесповоротно, их дела имеют привычку возвращаться к жизни. Несколько месяцев спустя меня вызвали для дачи показаний в суде по делу этого папаши. К своему удивлению, я узнал, что ему предъявили обвинение в убийстве своей семьи с отягчающими обстоятельствами.

Полицейский тихонько мне объяснил, что в психиатрической лечебнице мужчина завел отношения с одной из пациенток. Своей новой любовнице он признался, что лишь притворяется сумасшедшим и что на самом деле его достала семейная жизнь. Он застрелил свою семью, потому что попросту устал от них.

Можно подумать, будто это явно указывает на психическое заболевание, однако когда его любовница передала эту информацию властям, они немедленно организовали полное психиатрическое обследование, по результатам которого отец был признан вменяемым. Как результат, его обвинили в убийстве двух и более человек с отягчающими обстоятельствами. Отца признали виновным, и он получил пожизненный срок. Ужасная сцена уничтожения семьи, живущей в столь чудесном доме в полной, казалось бы, гармонии, стала результатом не проявления безумия, а хладнокровного, обдуманного и запланированного убийства.

ДУМАЛ ЛИ Я СЛИШКОМ МНОГО О СВОЕЙ РАБОТЕ, ИГРАЯ РОЛЬ ХОРОШЕГО ОТЦА?

Судебные разбирательства по его делу напомнили мне о своем собственном решении стать более любящим и заботливым мужем. Никто бы не смог обвинить меня, не говоря уже о моих детях, что я незаботливый отец. Я собирал их по утрам, а по возвращении с работы сразу же принимался читать им сказки, готовить, помогать с домашней работой, играть с ними, укладывать их спать. Что же касается моей супружеской роли, то тут мне уж точно было над чем поработать.

Джен хотела, чтобы я был открытым, любящим мужем, который демонстрирует свою любовь. Мне же казалось, что я демонстрирую ее, принимая на себя львиную долю домашних хлопот, включая присмотр за детьми, на протяжении ее длительной учебы. Когда же я задумался об отце, которого только что засадили за решетку, то понял, что он, возможно, делал вид, будто заботится о своей семье, как это положено, – при этом втайне планируя их убийство. До меня дошло, что можно принимать полноценное участие в семейной жизни, при этом думая о чем-то совершенно другом. Неужели подобным образом вел себя и я? Думал ли я слишком много о своей работе, играя роль хорошего отца? Может, именно это и было причиной недовольства и жалоб Джен? Может, я на самом деле не был любящим и внимательным?

Я задумался. Но ничего не сделал. Мы снова вернулись к жизни, которая, казалось, не допускала любовных отношений. Один из нас постоянно собирался уходить на работу. А если мы оба были дома, то нашего внимания требовали тысяча дел: дети со своими домашними заданиями, трудности на работе, ремонт по дому…

Я не понимал, как можно найти посреди всего этого место для любви. Может, я должен написать это в своем ежедневнике: «17:00 – Служебное совещание, 19:00 – Любовь»? И что я должен был делать? Приходить домой с цветами? Зажигать свечи за ужином? Хотелось бы мне спросить других мужчин, как им удается наполнять свою повседневную семейную жизнь теплом, юмором и этой самой любовью, однако подобные разговоры были бы в наших профессиональных кругах неприемлемы. На самом деле это было попросту невозможно. Мы говорили об убийствах, а не о любви. Так что я продолжил портачить.