17

Королевская уголовная прокуратура в итоге связалась со мной по делу Энтони Пирсона. Его девушке Терезе Лазенби было предъявлено обвинение в убийстве, и вскоре должно было начаться разбирательство в суде.

Была назначена предварительная встреча (роскошь, которой Симпсон вдоволь наслаждался на протяжении всей своей карьеры, однако на протяжении моей она постепенно уходила в прошлое), перед которой я освежил свою память заметками и фотографиями по делу. Адвокат обвинения также направил мне дополнительный материал, включая протоколы допросов Терезы полицией.

Читая, я вспоминал, как опрашивавшим ее детективам было сложно связать задушенное тело взрослого мужчины с этой молоденькой девушкой. Как они ее защищали, когда говорили о ней. Вскоре я начал понимать, в чем было дело.

Во время допроса Тереза объяснила, что с Энтони они были знакомы на протяжении пяти лет. У нее была от него четырехлетняя дочка, жившая с ее родителями. Ночевала она обычно в квартире, которую снимала вместе с ним, а бо?льшую часть дня проводила в доме родителей неподалеку.

В момент смерти Энтони родители Терезы вместе с ее дочкой были на отдыхе. Она подробно описала свой день, и я могу лишь сказать, что это был самый обычный день, закончившийся самым невероятным образом. Все это с трудом укладывалось в голове. Она купила поздравительную открытку для подруги и записала на видео телесериал, чтобы по возвращении его могли посмотреть родители. Затем она отправилась к своей бабушке, чтобы узнать про дедушку, дела которого были плохи. Она безуспешно попыталась занять немного денег на запланированный с подругами отдых на острове Тенерифе. Пока что ничего необычного.

Позже она встретилась в пабе с Энтони. Он был уже изрядно выпившим и странным образом злился из-за того, что она пришла так рано. Он не одобрил ее поездки с подругами («Ах ты дрянь!»), после чего потребовал денег, чтобы купить еще выпивки, а затем и травки.

Тереза заняла денег для Энтони у своего на тот момент начальника за барной стойкой. Последовал непростой вечер, состоящий из выпивки, травки и злости. Сама Тереза выпила лишь полпинты светлого, травку не курила и, судя по ее описанию событий, всячески старалась угодить своему трудному и непредсказуемому парню. Согласно ее заявлению, когда они пришли домой со взятой с собой пиццей, он уже себя не контролировал:

«Я дала ему пиццу в гостиной, а он сказал, что потерял травку, на что я сказала: „Не говори глупостей”. Я начала шарить у него по карманам, а он оттолкнул меня к стене… он швырнул в стену две стеклянные пепельницы… И я сказала: „Вечно тебе надо что-то разбить”. Он сказал: „Еще как надо”.

Он просто взбесился, принялся скидывать видеокассеты с каминной полки, разбрасывать вещи вокруг, он орал, принялся ломать на части проигрыватель, и я схватила его, чтобы он перестал (плачет), а он ударил меня по голове, я упала и порезала руку (показывает порез на ладони правой руки), а повсюду было стекло, и я лежала у двери в гостиную, а он не мог ее открыть, так как мешала моя голова, так что он все бил и бил мне дверью по голове.

Он пошел в туалет и позвал меня, так что я зашла, а он специально порезал себе руку бритвой… я взяла полотенце и сказала – не делай глупостей. Я взяла полотенце и обернула его вокруг руки, кажется, это была его правая рука. Кажется, сначала он стащил с себя полотенце. Потом он выдернул из розетки шнур светильника…

Я пошла в спальню, а он все продолжал швыряться вещами, всякими безделушками. Он пошел на кухню. У меня стеклянный обеденный стол, и я попросила его не разбивать, однако он схватил солонки и перечницы, потом пошел в спальню и принялся швырять их из окна. Потом он взялся за зеркало, так что я закрыла окно и схватила его, и мы оба упали спиной на кровать (всхлипывает), и я его держала.

Он порезал мне руку. Не знаю чем, но я убрала руку (показывает порезы на правом предплечье). Я убрала руку, а он двинул мне локтем в живот. Я снова схватила его рукой, а он порезал и укусил ее (показывает порезы и кровоподтеки на правом плече). Я схватила кусок ленты (всхлипывает), он лежал на прикроватной тумбочке слева, и я просто придушила его этой лентой. Я не хотела причинить ему вред, я просто хотела, чтобы он перестал делать мне больно, я хотела, чтобы он больше никогда не делал мне больно. Я кричала, чтобы он оставил меня в покое, чтобы отстал от меня. Отвали! Отвали! Потом, когда он перестал меня бить, я выбежала из дома и пришла сюда.

П (полицейский): Когда вы душили Тони, вы находились сверху него на кровати или же он был сверху вас? А может, вы лежали бок о бок?

З (задержанная): Мы были рядом друг с другом, бок о бок. Я была слева. Я лежала на спине. Он был под моими ногами. Он меня не удерживал. Он несколько раз ударил меня в живот. Я схватила ленту и обвила его вокруг ее шеи… (всхлипывает).

П: Продолжайте…

З: Я скрестила ленту, потянула с силой, чтобы он перестал меня бить. Не знаю, как долго это продолжалось, но когда он перестал меня лупить, я выбежала из дома и прибежала сюда.

П: Вы хотели его убить?

З (всхлипывает): Нет, я не хотела его убивать.

П: Вам показалось, что вы его убили?

З: Я знала, что он пострадал, так как он все пытался поймать ртом воздух. Он посинел. Его рот, его язык, его высунувшийся язык… Я посмотрела на него. Я знала, что он пострадал. Мне нужно было просто выбраться из дома. Мне нужно было прийти сюда, чтобы Тони помогли. Я так сразу и сказала полицейскому».

Тереза рассказала, что Тони в прошлом уже на нее нападал, однако, не переставая всхлипывать, она сказала, что любила его, а также чувствовала, что нужна ему. Казалось, она была очень молодой мамой – должно быть, они с Тони были еще подростками, когда она забеременела, – оказавшейся затянутой в полные насилия отношения, в которых ее удерживала вера в то, что она ему нужна.

Меня тронули ее возражения, то, как она настаивала, будто она впервые дала отпор, и то под угрозой физической расправы со стороны Тони. Порой преступники больше похожи на жертв, и Тереза одновременно и страдала, и сожалела о содеянном. Обвинение, однако, планировало полагаться на мои показания. Которые должны были быть беспристрастными. Так что я был намерен придерживаться правды, прекрасной в своей простоте, и не позволить предательским эмоциям эту правду запутать.

Встреча по делу проводилась в одном из служебных помещений Королевской уголовной прокуратуры на верхних этажах Центрального суда Лондона. Обшитые деревянными панелями залы суда выглядят величественно: ничто так не дает почувствовать силу правосудия, его историю и значимость, как Первый судебный зал в Центральном суде Лондона.

В расположенных над ним кабинетах, впрочем, ничего величественного нет и в помине.

Я ожидал встречи в комнате с потертой мебелью и плохо подогнанными окнами, как вдруг внезапно появились адвокаты – старший и младший. Они пришли прямиком с проводимого внизу судебного заседания, все еще в мантиях, бросили свои парики на стол и поздоровались со мной по имени, прежде чем мы приступили к формальной части процедуры. Вскоре после них прибыли двое детективов. Совместные вскрытия сближают, и мы обменялись с ними теплыми дружескими рукопожатиями.

Мы уселись за большой поцарапанный стол, попивая чай из фарфоровых чашек – адвокаты не держат одноразовой посуды, – а вокруг нас были разложены всевозможные бумаги и фотографии. Все сделанные полицией фотографии были распределены по небольшим папкам с жесткими коричневыми обложками, связанными черными пластиковым кольцами.

Я молча наблюдал, как все остальные обсуждают предстоящий суд над Терезой Лазенби. Ее обвиняли в убийстве, однако никто не сомневался, что ее адвокат предложит признание в неумышленном убийстве с ограниченной ответственностью – за которое, разумеется, ей светил куда меньший срок. Детективы не сомневались, что обвинение согласится на сделку. Было очевидно, что им нравилась Тереза и что они не сомневались: это была самооборона. И действительно, они даже не возражали против того, чтобы ее отпустили до суда под залог, что было весьма необычно для обвиненного в убийстве.

– Вы ознакомились с протоколом допроса, доктор Шеперд? – спросил меня старший адвокат.

– Да.

– И вы видели фотографии того, что он с ней сделал, прежде чем она схватилась за ленту? – спросил детектив.

– Нет, мне эти фотографии не показывали.

После долгих поисков адвокат наконец достал нужную папку. В полицейских папках с фотографиями, которые мне доводилось видеть прежде, как правило были снимки мест убийства либо вскрытий. Здесь же меня ждали фотографии миленькой молодой девушки, которая была более чем живой.

– Итак, – сказал я. – Это Тереза.

Своей молодостью и здоровьем она оживляла снимки. У нее были розовые щеки, а ее длинные рыжие волосы были в меру покрашены в темный цвет. Как и сказали мне детективы несколько месяцев тому назад, у нее было милое личико. Ничего общего с типичным подозреваемым в убийстве.

Я внимательно осмотрел каждую фотографию, в то время как все остальные потягивали свой чай и болтали. Наконец я поднял голову.

– Я полагаю… – начал было я.

Но тут же запнулся. Был ли я полностью уверен? Мне не хотелось, чтобы связанная с этим делом предвзятость ослепила меня и заставила забыть ужасные последствия, которые влекли за собой ошибки.

Полицейские пристально, выжидающе на меня смотрели. Адвокаты нахмурились.

Пауза слишком затянулась.

– Ну? – поторопил меня старший адвокат, своим тоном давая понять, что моя нерешительность может подорвать убедительность того, что я собираюсь сказать.

Тогда я вспомнил те сомнения, что грызли меня после вскрытия. Уже тогда они были связаны с несоответствием фактов рассказанной истории. Теперь же я обнаружил еще более серьезные несоответствия между правдой и ее версией Терезы.

Да. Я был уверен.

Я сказал:

– Я полагаю, что все эти раны Тереза нанесла себе сама.

Его младший коллега потянулся к снимкам.

– Эти порезы на руке. Вы утверждаете, что она сделал их сама?

– Я так полагаю. Я не верю, что она убила Энтони Пирсона из самообороны, потому что тот нападал на нее со стеклом, лезвием и всем прочим.

Они переглянулись.

– Вы скажете это на суде?

– Да. Конечно, мне бы хотелось перед этим внимательнее изучить дело.

– Но как?..

Детектив-инспектор был невозмутим. Выглядел он, однако, скверно.

– Как вы можете быть уверены, что Энтони Пирсон ее не порезал?

На самом деле у всех ран на фотографиях были классические признаки того, что они были нанесены ею самой. Когда на человека нападают, он пытается убежать, вырваться, увернуться, защититься: это происходит рефлекторно. Если, конечно, его предварительно не обездвижить – а по словам самой Терезы ее никто не удерживал. Также отсутствие сопротивления может быть связано с воздействием алкоголя или наркотиков, из-за которых человек позволяет другому резать себя снова и снова в одном и том же месте под одним и тем же углом – Тереза же в тот раз была практически трезвой.

Были и другие доказательства. Раны находились исключительно в самых распространенных для самостоятельно нанесенных себе травм местах (это объясняется тем, что до них попросту легко дотянуться самому), и была применена лишь умеренная сила. Когда люди в бешенстве кого-то режут, они обычно не сдерживают свои силы. Самому же себе сильные травмы нанести гораздо сложнее.

Все это я объяснил присутствовавшим.

– Эти раны определенно не были получены в результате самообороны, – сказал я.

Адвокаты снова переглянулись, после чего посмотрели на полицейских. Я снова обратил внимание, что детективам, хотя они и выдвинули против нее обвинения в убийстве, Тереза нравилась. Один из них взял папку с ее фотографиями.

– Посмотрите на ее лицо. Должно быть, Энтони Пирсон поцарапал ее, – сказал он.

Я покачал головой.

– Нет. Это следы от ногтей.

Я поднес руку к своему лицу и изобразил, как царапаю его в том же самом месте.

– Если я правильно помню, у жертвы ногти были коротко подстрижены. Они не могли оставить такие глубокие царапины.

Я взял в руки папку с бумагами о вскрытии. Там были сделанные мной записи, и когда я их достал, воздух немного разбавил тот самый едкий запах морга, напоминающий поломанные засохшие ветки.

Я быстро пролистал содержимое папки, пока не наткнулся на фотографию, на которой было отчетливо видно пальцы Энтони.

– Да, он точно стриг свои ногти. Они были недостаточно острыми, чтобы оставить у нее на лице царапины.

Я показал им фотографию. Внимательно ее изучив, детективы передали ее старшему адвокату, который надел очки, чтобы лучше все рассмотреть, а затем положил ее перед младшим адвокатом. Тот через силу бросил на нее взгляд, а затем сразу же захлопнул папку.

ЗНАЕТЕ, СЛЕДЫ ОТ ЗУБОВ У ВСЕХ ОЧЕНЬ РАЗНЫЕ!

Я взял фотографии Терезы.

– С другой стороны… – достал я одну из них, на которой было видно ее пальцы, – ее ногти тоже подстрижены, однако она определенно могла поцарапать себе ими лицо.

Эта фотография также пошла по рукам. Затем повисла тишина.

– А что насчет следов от укуса у нее на руке? – поинтересовался первый адвокат.

– Она могла дотянуться до своего правого плеча своими собственными зубами.

Немного неловко я продемонстрировал, как это могло произойти, укусив свою собственную руку. Затем я снова открыл папку с фотографиями.

– И посмотрите внимательно – размер следов от укуса указывает на небольшой рот, слишком маленький для взрослого мужчины. Можно, конечно, подтвердить это, измерив ее рот, однако придется попросить судебного одонтолога[6] осмотреть ее. Знаете, следы от зубов у всех очень разные.

Снова повисла тишина.

– Я обратил внимание в ваших показаниях, – сказал я, поворачиваясь к инспектору, – что когда Тереза появилась у полицейского участка, то вы сначала вызвали «Скорую». А потом…

– Осмотрев ее раны, мы отменили вызов, – подтвердил он.

– Потому что не сочли их слишком серьезными, – напомнил я ему.

Адвокат спросил:

– Вы изначально собирались нам все это сказать, направляясь сюда?

– Я не видел фотографий. Но я определенно собирался сказать, что изложенная Терезой версия событий не может быть правдой. Я понял это, прочитав протокол ее допроса.

Адвокаты обвинения выглядели довольными, в то время как на лицах полицейских появилось понурое выражение, свидетельствующее, что их обвели вокруг пальца.

Я был уверен в своем заключении как минимум частично, так как уже обсудил полученную информацию со своими коллегами в больнице Гая, и мы все сошлись во мнении. По странгуляционной борозде вокруг шеи я знал, что она не скрещивала ленту у него за шеей и не стягивала ее с силой, как утверждала сама. Лента не обхватывала шею полностью. Ее концы не пересекались. Она касалась шеи лишь спереди.

Я принялся объяснять:

– Поначалу я решил, что она, должно быть, задушила его сзади, потянув за оба конца ленты, однако она точно описала выражение его лица в момент удушения.

– Она и правда сказала, что находилась спереди.

– В это, по крайней мере, я могу поверить. Но если она сделала все так, как описала, то находящийся в сознании взрослый мужчина без труда смог бы ее остановить.

Они ждали. Детектив с озадаченным видом пробормотал:

– Так как же?..

– Энтони Пирсон напился вдрызг, почти в три раза превысив разрешенную для вождения автомобиля концентрацию алкоголя в крови. Кроме того, он покурил травку, что должно было еще больше усилить эффект от выпивки. Скорее всего, он просто лежал в кровати в отключке. Думаю, она просто прижала ленту спереди к его шее и удерживала ее. Он же, должно быть, был настолько пьян, что попросту не мог сопротивляться. Есть все основания предполагать, что он лежал на животе, она просунула ленту у него под шеей и просто потянула за оба конца. Но тогда она бы не смогла так точно описать его лицо перед смертью.

Адвокат наклонился.

– Вы хотите сказать, что никакой потасовки в квартире не было? Что она все это выдумала, лишь бы оправдать тот факт, что она просто…

– Думаю, они и правда повздорили в квартире – соседи, в конце концов, слышали шум, – однако все было далеко не так серьезно, как описывала она. Нет никаких свидетельств, что она стала жертвой физического насилия. Напротив, я полагаю, что она, должно быть, задушила его, пока он был без сознания, ну или почти без сознания. А затем сама нанесла себе все эти раны.

ВО ВРЕМЯ СВОИХ ПЕРВЫХ ВЫСТУПЛЕНИЙ В СУДЕ Я ТАК СИЛЬНО НЕРВНИЧАЛ, ЧТО ТОЛЬКО И МОГ СМОТРЕТЬ НА ЗАДАЮЩЕГО МНЕ ВОПРОСЫ АДВОКАТА.

Все переглянулись между собой.

– Тогда мы ни за что не станем соглашаться на непредумышленное убийство, – сказал старший адвокат. – Это самое настоящее умышленное убийство. И трюк с самообороной у нее тоже теперь не прокатит.

Пожав руки, мы направились каждый в свою сторону. Разбирательства по делу должны были начаться через несколько недель, и в следующий раз нам предстояло встретиться уже в суде.

Во время своих первых выступлений в суде я так сильно нервничал, что только и мог смотреть на задающего мне вопросы адвоката. Иногда же, осмелев, я смотрел на судью.

Однажды Иэн пришел, чтобы посмотреть на меня за свидетельской трибуной. После суда, в пабе, он сказал:

– Итак, кто же должен тебе поверить и понять твои доказательства?

Как это было свойственно Иэну, он ответил на свой собственный вопрос прежде, чем я успел что-либо сообразить.

– Не адвокат, это уж точно. Адвокат и так знает, что ты скажешь, а также знает слова, которые он будет пытаться из тебя выдавить. Что касается судьи, то убеждать его – тоже не твое дело.

– Присяжные.

Иэн кивнул своей огромной головой.

– Присяжные, Дик, – проскрипел он с шотландским акцентом. – Присяжные, не забывай про присяжных.

Конечно, он был прав. В суде Иэн чувствовал себя в своей тарелке: 12 добропорядочных граждан, а также сидящие в зале журналисты и обычные люди были для него зрителями, и он никогда не отказывал себе в удовольствии перед ними сыграть. Из меня же актер никакой, и судебные драмы давались мне не лучше, чем роль эмоционального, любящего мужа.

Я ПРИХОЖУ В СУД, ЧТОБЫ ПРЕДОСТАВИТЬ НАУЧНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА, А НЕ СУДИТЬ, ПОЭТОМУ Я СТАРАЮСЬ НЕ СМОТРЕТЬ НА ОБВИНЯЕМОГО.

Тем не менее я все-таки постарался брать пример с Иэна. Я наблюдал за ним в Центральном суде Лондона, за тем, как он слушает вопросы адвоката, ненадолго задумывается, поворачивается лицом к присяжным, делает паузу, глубокий вдох, кладет руки на края свидетельской трибуны. Из этого положения он мог делать причудливые жесты, а затем отвечать на вопросы так, словно их ему задавали присяжные. Его глаза непрерывно бегали по их лицам. Он уверенно говорил все, что ему нужно было сказать. Что касается присяжных, то они, наверное, все равно что побывали в театре.

Мне точно было не повторить выступления Иэна, однако к моменту суда над Терезой я уже вовсю поворачивался к присяжным. Поскольку я прихожу в суд, чтобы предоставить научные доказательства, а не судить, я старался тогда и стараюсь сейчас не смотреть на обвиняемого.

В те ранние годы своей карьеры, однако, мне порой не удавалось сдержать собственного любопытства. Я не мог удержаться от желания увидеть лицо человека, обвиняемого в столь гнусном преступлении, свидетелем последствий которого мне довелось стать.

Меня всегда поражало, насколько неприметными казались большинство убийц. Столь многие из них выглядели подобно тем тихоням, на которых толком и внимания не обратишь, усевшись рядом с ними в поезде, пока они услужливо не поднимут оброненный тобою билет.

Встав за свидетельскую трибуну на суде по делу «Государство против Лазенби», я поймал себя на том, что кошусь на обвиняемую.

Я увидел молодую девушку, которая, прямо как на сделанных сразу после убийства снимках, была миловидной, оживленной и с розовыми щеками. Ее рыжие волосы были затянуты в аккуратный обворожительный хвост. Когда я давал показания, ее глаза блестели от слез. Адвокат протянул ей платок. Она прижала его к щекам и склонила голову. Я заметил, что присяжные смотрят на нее с сочувствием.

Как эта миниатюрная, хрупкая девушка могла стать одной из нескольких на всю страну женщин-душителей? Как она могла хладнокровно все провернуть, а затем наделать себе по всему телу ран, после чего явиться в слезах в полицейский участок? Это казалось немыслимым. Я чуть ли не засомневался в собственных заключениях.

Тем не менее во время перекрестного допроса я держался молодцом. Позже я узнал, что нанятый защитой судмедэксперт, изучив мое мнение и составленный мной отчет, не стал его оспаривать: он согласился, что как минимум некоторые, а то и большинство ран Тереза нанесла себе сама.

Таким образом, на основании моих показаний обвинение настаивало, что Тереза попросту задушила своего парня, пока тот был либо в отключке, либо не в состоянии ей сопротивляться. Но всем было крайне тяжело поверить, что настолько милая и раскаивающаяся девушка могла сделать столь ужасную вещь не ради спасения собственной жизни. Присяжным уж точно было сложно в это поверить. Они признали ее невиновной, единогласно решив, что она действительно действовала из самообороны.

Адвокаты Терезы смогли убедить их, что сторона обвинения не смогла доказать свою версию так, чтобы она не вызывала ни малейших сомнений. Конечно, стратегия была довольно самонадеянной, однако, окажись я на скамье подсудимых, я бы тоже вне всяких сомнений попробовал и такой подход. Как бы то ни было, однако, я был удивлен, когда Тереза ушла из зала суда свободным человеком. Я знал, о чем мне рассказало тело Энтони Пирсона, однако присяжные, очевидно, и слушать меня не хотели. Мне казалось, что они закрыли глаза на все имеющиеся доказательства, и их вердикт стал попросту проявлением сочувствия к женщине, которая якобы подвергалась насилию.

В тот вечер Джен удивилась, когда я принялся бурно обсуждать с ней это дело. Я объяснил ей, что женщина, в виновности которой я не сомневался, смогла избежать наказания. Я подозревал, что ее оправданию способствовали ее молодость и красота, что казалось мне большой несправедливостью.

– Что ж, ну хоть какое-то разнообразие, а то обычно симпатичные молодые девушки сами становятся жертвами, – заметила Джен. Она была озадачена столь эмоциональной реакцией на это дело своего обычно лишенного эмоций мужа. Даже мне было не по себе оттого, что я поддался всколыхнувшей меня злости, которой обычно всячески старался избегать.

– Мне нужно взять себя в руки, – сказал я. – Я не могу переживать подобным образом каждый раз, когда в суде все выходит из-под контроля.

Конечно, я взял себя в руки. Дело Лазенби, пожалуй, стало последним случаем, когда я позволил себе эмоционально отреагировать на результаты судебного разбирательства. Моя работа заключается в установлении научных фактов. Эти факты я рассказываю присяжным. Они же имеют право делать с ними все что заблагорассудится – в конце концов, они выслушали все показания и ознакомились со всеми доказательствами по делу, что я сам редко делаю. После того как я изложил все факты, мое участие в процессе заканчивается.

Так что больше никакой эмоциональной нагрузки. Больше никаких взглядов украдкой на обвиняемого или расспросов полицейских об исходе разбирательств. Очень часто после дачи мной показаний в суде мне никто не сообщал вынесенный приговор. Если я пропускал газетный отчет, то мне приходилось расспрашивать полицейских или других коллег, которые могли быть причастны к делу.

После суда над Лазенби я решил больше никогда ни о чем не спрашивать. Впредь мне будет безразличен вердикт присяжных, и весь мой интерес будет ограничиваться моими собственными показаниями. Я не должен чувствовать никакого воинствующего энтузиазма упрятать преступника за решетку, а также не испытывать никакой эмоциональной потребности убедить присяжных в своей правоте. Пускай Иэн Уэст вкладывает всю душу и сердце в свои судебные представления, а потом страдает, если присяжные отказываются с ним согласиться. Отныне, оказавшись за свидетельской трибуной, я буду доводить до совершенства свою способность эмоционально отстраняться, которой научили меня морги.

ОЧЕНЬ ЧАСТО ПОСЛЕ ДАЧИ МНОЙ ПОКАЗАНИЙ В СУДЕ МНЕ НИКТО НЕ СООБЩАЛ ВЫНЕСЕННЫЙ ПРИГОВОР. МНЕ ПРИХОДИЛОСЬ РАССПРАШИВАТЬ ПОЛИЦЕЙСКИХ ИЛИ ДРУГИХ КОЛЛЕГ, КОТОРЫЕ МОГЛИ БЫТЬ ПРИЧАСТНЫ К ДЕЛУ.

Когда я сказал об этом Джен, она тяжело вздохнула.

– Еще больше отстраненности, – сказала она. – Это твой ответ на все.

– Я не должен был позволить себе переживать из-за вердикта. Уверен, это правильно, – сказал я.

Джен пожала плечами.

– Было любопытно наблюдать, как ты рассказываешь об этом деле с такой страстью. Может быть, тебе стоит делать это чаще.

Меня передернуло. Я точно не хотел испытывать ничего подобного, тем более чаще. Подобные вещи могут принести массу неприятностей.