XII. МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

XII. МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Во внешнеполитическом отношении 1650 год был для Украины годом сравнительной передышки. Конечно, и теперь еще было далеко до мирного, спокойного житья. Поводов для волнений народа имелось достаточно, но по сравнению с двумя предыдущими кровавыми годами и столь же тяжелыми последующими это была все-таки передышка.

Богдан деятельно принялся за организацию внутреннего устройства страны. Нельзя не удивляться энергии и государственным способностям этого человека.

Территория нового государства ограничивалась: на западе — реками Горынь и Днестр, до впадения в него реки Егорлык; на севере — реками Припять, Десна и Сейм; на востоке — верхним течением Сейма, Ворсклы и Сулы; на юге — верховьями Ингула и Ингульца вплоть до устья Егорлыка. Кроме того, в нее входили Запорожская Сечь и степи по Днепру.

Теперь пограничными городами Украины являлись: на правом берегу Днепра — Дымер, Горностайполь, Коростышев, Паволочь, Прилуки, Винница, Брецлав до Ямполя по Днестру; на левом берегу — Остер, Нежин, Ромны, Чернигов.

Главное внимание гетмана было обращено на организацию военного сословия, то есть козаков. Хмельницкий еще раньше разделил их на полки, сотни и курени. Под этими названиями понимались не числовые величины, а определенная территория с расположенными на ней населенными пунктами. Центральное управление состояло из генеральной войсковой канцелярии: гетман, обозный (начальник артиллерии и лагерных построек), генеральный писарь (государственный секретарь), генеральный есаул (своего рода личный адъютант гетмана) и хорунжий (главный знаменосец). В каждом полку имелось свое начальство во главе с полковником; сотней начальствовал сотник, куренем — атаман. Все эти лица составляли козацкую старш?ну, избираемую посредством свободного голосования и утверждаемую гетманом.

Хмельницкий разделил Украину на шестнадцать полков:

полк Чигиринский с полковником Якубовичем-Вешняком;

полк Черкасский с полковником Воронченко;

полк Корсунский с полковником Мозырой;

полк Белоцерковский с полковником Громыкой;

полк Каневский с полковником Савичем;

полк Уманский с полковником Глухом;

полк Брацлавский с полковником Нечаем;

полк Кальницкий с полковником Федоренко;

полк Киевский с полковником Ждановичем;

полк Переяславский с полковником Лободой;

полк Кропивенский с полковником Джеджалием;

полк Миргородский с полковником Гладким;

полк Полтавский с полковником Пушкаренко;

полк Прилуцкий с полковником Носачем;

полк Нежинский с полковником Шумейко;

полк Черниговский с полковником Небабой.

Впоследствии образовались еще полки: Паволочский, Стародубский, Гадячский и некоторые другие.

Что представляли собою эти полки? Вот краткие сведения о некоторых из них. Брацлавский полк состоял из 20 городов, 35 местечек, 1 слободки и 10 сел; полк включал 21 сотню. В Уманском полку числилось 14 городов и 13 сотен. Киевский полк состоял из 22 городов и 17 сотен. В Полтавском полку имелось 15 городов и 17 сотен и т. д.

Общая численность населения достигала одного миллиона человек; из них приблизительно 250 тысяч взрослых мужчин[126]. Национальный состав был однородный. Примерно половину населения составляли козаки с их семьями.

***

Наиболее крупные украинские города пользовались самоуправлением. Впрочем, употребляя выражение «крупные города», надо оговориться, что это относительное понятие: самый большой город, Нежин, насчитывал всего около 12 тысяч жителей, Киев — около 8 тысяч и т. п.

Гетман являлся главой всей исполнительной и законодательной власти. Его универсалы поднимают страну на войну; он — верховный судья, он заключает договоры с иностранными государствами, ведает казной и пр. Правда, формально его власть ограничена народным собранием — радой, но фактически Богдан редко собирал раду.

Здесь выявилась одна из характерных его черт. Вряд ли можно сказать, что он был честолюбив; во всяком случае, он не стремился к почестям и не упивался ими, когда они приходили к нему. Но в нем отчетливо проявлялось властолюбие. Впрочем, это проистекало не из стремления к власти ради нее самой, а главным образом из того обстоятельства, что себе, своим силам Богдан доверял больше, чем кому-либо другому, и делить власть он не был склонен никогда и ни при каких обстоятельствах.

На особых началах было построено управление Запорожской Сечью. Это был вольный орден низовых козаков, делившийся на 38 куреней, возглавляемых куренными от?манами. Во главе Сечи стоял кошевой, пользовавшийся большой самостоятельностью. Хмельницкий неизменно проявлял уважение к Сечи и не предпринимал ни одного важного шага, не уведомив кошевого.

Поразительны успехи, которых с первых же шагов достигло молодое украинское государство. Возникли новые города, страна стала благоустроеннее, чем при польском господстве, энергично начали развиваться ремесла. На Украине «установились порядки твердые и стройные, — говорит один исследователь. — Внешние элементы цивилизованной жизни… не только не разоряются, но некоторые из них получают новое, лучшее назначение… Земля обрабатывается, промыслы не прекращены»[127].

При польском владычестве население тяжко страдало от корыстолюбивых чиновников. В новом государстве между народом и властью не успела образоваться пропасть, создаваемая бюрократическим строем; поэтому при всем несовершенстве нового государственного устройства не было еще крупных злоупотреблений властью.

Население козацкой Украины широко пользовалось своими завоеваниями, особенно в области новых земельных отношений. Возвращавшиеся с опаской в свои именья паны напоминали змею, у которой вырвано жало; на первых порах они вели себя тише воды, ниже травы. Хуторы земледельческого населения, не вошедшего в реестр, мало отличались от козацких хуторов. Заметно оживилась торговля. Города Нежин, Стародуб, Кролевец стали торговыми посредниками между Москвой и азиатским Востоком.

Считанные месяцы, в течение которых страна пользовалась передышкой, не пропали даром. Они делают честь творческой энергии народа и его гетмана.

Но даже это состояние неустойчивого равновесия не могло продолжаться долго. С каждым днем возрастали требовательность и беззастенчивость панов, с каждым днем множились протесты крестьян, отведавших вольной жизни и не желавших снова впрягаться в панское ярмо. Чтобы ослабить наиболее могущественных панов, Богдан записывал в реестр обитателей их поместий. Он отбирал у магнатов целые села и города, раздавая их во владения старш?не на время несения службы. У Конецпольского было отобрано таким образом 70 сел и местечек. У Иеремии Вишневецкого, по выражению летописца, «без счета». Но что могло все это значить для несметно богатых панов, хотя бы того же Вишневецкого, имевшего 200 тысяч талеров годового дохода только от продажи поташа!

Чем ближе подходило к концу составление козацких реестров, тем больше волновались те, кто терял надежду попасть туда. С другой стороны, усилились и домогательства панов.

— Настает зима, — заявил Адам Кисель, занявший пост киевского воеводы, — каждый хотел бы обогреться на своем пепелище, каждому дом свой мил; после двухлетней драки каждый научился держать себя скромно и привлекать к себе подданных.

Кое-кто из панов в самом деле попытался наладить мирные отношения со своими крестьянами. Один крупный польский помещик издал целый манифест: «Усматриваю, что вы, опомнясь от прежних своих преступлений и возмущения, вновь обращаетесь к надлежащему подданству мне, господину своему… в чем поступаете истинно в угоду богу, ибо он в предвечном своем божественном установлении возложил на вас такое состояние, что быть вам подданными, а не панами… Как христианин, прощаю вам все то, в чем провинились вы в нынешние смутные времена… И хочу жить с вами, как отец с сынами своими, лишь бы и вы так же жили со мной, как должно жить добродетельным сыновьям с отцом, оказывая мне надлежащее подданство и повиновение».

Однако большинство панов не склонны были к подобным лицемерным приемам. Сперва украдкой, потом все более открыто они вылавливали зачинщиков восстания в своих поместьях и подвергали их различным карам. Князь Корецкий в Белоруссии и Иеремия Вишневецкий избрали наиболее зверский способ расправы с главарями: они сажали их на кол.

В различных местностях Украины то и дело вспыхивали волнения: крестьяне не хотели мириться с тем, что бог определил им быть «подданными, а не панами». То и дело какой-нибудь шляхтич, поторопившийся вернуться в свои владения и начать расправу с «хлопами», платил жизнью за свою поспешность. Случалось, в крестьянских волнениях принимали участие и записанные в реестр козаки и даже ближайшие помощники Хмельницкого. Так, по жалобе Киселя гетман привлек к высшему суду миргородского полковника Гладкого, судью Гуляницкого и многих других, обвинявшихся в подстрекательстве против поляков. Желая дать острастку, Богдан добился вынесения сурового приговора: многих наказали палками и приковали к пушкам[128].

В издаваемых универсалах Хмельницкий требовал, чтобы даже козаки — разумеется, не попавшие в реестр — «паном своим послушними, яко перед тим, повинни быти и жадных бунтов и своеволи не всчинати». Что же касается крестьян, то в универсале от 20 сентября 1650 года гетман писал:

«Дошла нас ведомост, же некоторые своеволние… не будучи паном своим послушними и жычливыми и овшем неприятелми, много шляхъти, панов своих, потопили, позабивали и тепер… на здорове панское наступают и послушними быти не хотят… Про то сим универсалом нашим позволяем… жебы сами панове, веспол с повковниками нашими Белоцерковским, або Киевским, сурово бы их на горле карали, а тые зас, которые кров невинную пролили и покой нарушили, горлового карання не уйдут, яко ж и тут за тое не одного на горло скарали есмо»[129].

Такова была диалектика событий! Вождь восстания, вождь людей, которые в героической борьбе свергли ненавистное иго чужеземцев, ныне самолично призывал к повиновению прежним господам и совместно с ними карал за «ослушание».

Хмельницкий оказался в чрезвычайно трудном, двойственном положении. Он не видел возможности отбиться своими силами от поляков: подкупленные татары отступились от него, а как было в одиночку принудить Речь Посполитую, обладавшую огромными резервами, прекратить посягательства на плодородную Украину! Гетман отнюдь не считал эту задачу невыполнимой, но для решения ее полагал обязательным условием найти иных, более надежных союзников. Поэтому он плел сложную сеть дипломатических переговоров, но до завершения их предпочитал соблюдать «плохой мир», не давая полякам предлога возобновить войну, к которой он еще не считал себя готовым. Но издержки по соблюдению этого мира платили главным образом широкие массы: крестьянство и мещанство.

Однако, помимо польского вопроса, были еще и другие причины для недовольства широких масс.

Хмельницкий и сам был бы рад вовсе прогнать польских помещиков, но на их место прочил коренных, местных, землевладельцев. Вместе со всей козацкой старш?ной он оберегал православную, неополяченную шляхту, и когда примкнувшие к восстанию православные шляхтичи обращались к нему с просьбами подтвердить их права на именья, он тотчас удовлетворял их просьбы.

В отторженной от Польши стране сохранились и крупные монастырские владения. В октябре 1649 года Хмельницкий по просьбе настоятеля Густынского монастыря[130] выдал специальный универсал, «приказующий полковнику Прилуцкому, чтоб козаков и селян мацеевских смирил, которые непослушны монастырю». Это был далеко не единственный универсал такого рода.

Народ же никак не хотел, чтобы с земли, политой его кровью, снимали урожай помещики, хотя бы и православные и богоугодные. Вот почему в широких массах ореол имени Богдана Хмельницкого постепенно начинает меркнуть, популярность гетмана падает, доверие к нему колеблется.

Когда один из самых лютых ненавистников украинского народа, князь Корецкий, применил в своих волынских поместьях военную силу, вспыхнул мятеж, скорее даже восстание. Трехтысячный отряд Корецкого был обращен в бегство. Во главе непокорных встал любимец народа, брацлавский полковник Нечай.

Из Варшавы Хмельницкому было дано знать, что если он не будет решительно проводить польскую политику, он будет лишен гетманского звания. Что было делать? Мобилизовать надежные элементы козачества и выступить против Нечая? Но за Нечая вступилось бы все посполитство. Нечай был даровитым, отважным военачальником, и борьба с ним означала тяжелую, страшную по своим последствиям междоусобицу.

Богдан очутился как бы между молотом наковальней.

— Поляки поддели меня, — заявил он Киселю. — Они заставили меня заключить такой договор, который нельзя исполнять. Сорок тысяч реестровых! А что я буду делать с остальным народом? Меня убьют, а на поляков все-таки поднимутся.

Это не были случайно сорвавшиеся слова. Общее возбуждение в народе было так велико, что Кисель и сам допускал возможность убийства гетмана и стихийного подъема масс на новую войну. В письме от 4 апреля он прямо указывает, что должно опасаться, как бы чернь не сломила власти Хмельницкого и не восстала снова с другим вождем.

Один из опытнейших сотрудников московского посольского приказа, дьяк Григорий Кунаков, находившийся в то время на Украине, сообщал в своем донесении:

«А ныне де у Богдана Хмельницкого с Поляки война будет впрям с тое причины: которые из Войска Запорожского хлопи по пактам учали было приходить в панские и в шляхетские маетности в домы свои, и паны де и шляхта их мучили и побивали и похвалялись: «то де вашему и Хмельницкому будет! дайте де нам справиться». И к Богдану Хмельницкому приходили хлопи, собрався больши 50000 ч., и хотели его убиты «для де чего без нашего совету с королем помирился?»[131]

Обстановка сделалась настолько грозной, что Хмельницкий почувствовал необходимость разделить ответственность: он созвал в Переяславе раду и представил на утверждение составленные им списки реестровых. После бурного заседания был утвержден реестр в составе 42 тысяч человек (по другим источникам — 47 тысяч). Хмельницкий отослал списки в Варшаву, извинившись за превышение обусловленной к договоре цифры, но пояснив, что это вызвано чрезвычайными обстоятельствами.

Тотчас после рады Богдан выехал в Киев. Там собралось множество недовольных. Известие об отправке реестров и, следовательно, о легализации панской власти над всеми, не включенными в списки, произвело огромное впечатление. Произошел настоящий мятеж. Богдан проявил несокрушимую решительность и хладнокровие и попытался успокоить народ. Он дал обещание послать к королю новое посольство с дополнительными требованиями.

Таким образом, продолжая преследовать непокорных, Хмельницкий сам вынужден был поддерживать в народе мысль о неудовлетворительности Зборовского мира. Двусмысленность его положения день ото дня становилась все резче, все нестерпимее.

***

Вероятно, тогда-то окончательно рухнула мечта Богдана о независимой козацкой Украине. Уже географическое положение ее на равнине без естественных защитительных границ, в окружении могущественных государств, указывало на трудность, точнее невозможность самостоятельного существования. Хмельницкий яснее чем когда-либо понял, что если Украина не вступит добровольно в союз с каким-либо из окружающих ее государств, то ее быстро проглотит либо панская Польша, либо султанская Турция.

Было и еще одно обстоятельство, побуждавшее его с особенной энергией искать союза: отход широких масс. Обманув упования «черни» (крестьян и мещан), Хмельницкий оттолкнул их от себя, остудил ту пылкость, с которой они несли к нему свои жизни. Только революционное восстание, где к борьбе за национальную независимость присоединялась борьба за социальные права, могло питать энтузиазм народа. Чем же мог отныне Хмельницкий поддерживать в массах их жертвенное горение, их непреклонную волю к борьбе? А если народ начинает остывать к борьбе, то как сможет страна дать отпор ляхам?

Вывод был один: в осложнившейся обстановке нужно во что бы то ни стало найти сильного, надежного союзника и, таким образом, поднять дух масс, а также найти опору вовне против польского правительства.

Богдан развивает поразительную дипломатическую активность: он снова стучится в ворота Москвы, налагает на себя фиктивную зависимость от турецкого султана, а заодно ведет переговоры с молдавским господарем, с трансильванским владетелем Юрием Ракочи и с королем Швеции.

С Турцией Хмельницкий заключил в 1649 году особый договор, сроком на 99 лет (любопытно, что он подписал этот договор, даже не созывая раду). То было необыкновенно выгодное для Украины соглашение: украинские купцы получали право свободной торговли в турецких водах, в Константинополе учреждался их постоянный торговый склад; против морских пиратов объявлялась совместная борьба; в Константинополе поселялся постоянный торговый резидент Украины; в случае аварии козацкого корабля близ турецких берегов все спасенное имущество передавалось владельцу и т. д. По замечанию одного историка, если бы Украина могла спокойно пожинать плоды этого договора, то через короткий срок она сделалась бы богатой страной.

Но, заключая этот договор, ведя даже переговоры о некоторой политической зависимости от султана[132]. Богдан не придавал всему этому серьезного значения. То была с его стороны лишь перестраховка да еще демонстрация перед другими державами, имевшая целью повысить его акции. Недаром рассказывалось, что когда Адам Кисель проведал о его переговорах с Турцией, он «с испуга свалился больной».

Однако подлинное стремление Хмельницкого заключалось, конечно, не в том, чтобы связан себя союзом с Турцией, а в том, чтобы добиться тесного союза с Москвой.

Неоднократные победы Хмельницкого и явное ослабление Польши подействовали на осторожных московских бояр. В боярской думе стали поговаривать, что не худо было бы прервать «вечное докончанье» с Речью Посполитой и, пользуясь тем, что у нее после козацких походов «не много крепости осталось», вернуть обратно Смоленск. А тут произошло еще одно событие: крымский хан вошел в соглашение с Польшей о совместном нападении на Московское государство; к этому он стал подбивать и Хмельницкого. Богдан послал гонца в Москву с извещением о готовящихся кознях. При этом он не преминул заверить, что никогда не выступит против православного царя. В Москве встревожились. Даже самые осторожные из бояр стали соображать, что так или иначе воевать придется: либо с козаками против Польши, либо против поляков и татар при неопределенной позиции козаков.

Отношения московсково правительства с Речью Посполитой делались все более напряженными. Симптоматично в этом отношение посольство Григория Пушкина. В начале 1650 года он прибыл в Варшаву. Высланные навстречу паны целый день спорили с боярами насчет церемониала встречи. Паны смотрели на «москалей» сверху вниз, но москали теперь, в свою очередь, третировали поляков. В пылу спора о церемонии Пушкин крикнул пану Тышкевичу:

— Лжешь!

— За такие слова у нас бьют по роже, если бы ты не представлял царской особы, — ответил пан. Пушкин не остался в долгу.

— И у нас дураков бьют, — сказал он, — которые не умеют чтить великих послов.

Дальше — больше! Указав на пана Тыкоцинского, московский посол поинтересовался, отчего он не разговаривает с ним. Ему сообщили, что пан не знает русского языка.

— Зачем же выслали ко мне дураков? — подняв брови, спросил Пушкин.

Эту фразу Тыкоцинский вдруг понял. Он с яростью возразил:

— Не я дурак, а меня послали к дуракам. Мой гайдук мог бы вести с вами посольское дело.

В ответ Пушкин не замедлил наградить Тыкоцинского крепким словцом.

Неудивительно, что при таком знаменательном начале переговоры все время носили обостренный характер; послы жаловались на то, что в Польше неправильно прописывают царский титул, требовали казни виновных, а заодно возвращения Смоленска и черниговских земель. Дело кончилось тем, что польское правительство, смирив гордыню, приказало публично сжечь «бесчестные» книги с неправильной прописью царского титула. С этим послы и уехали.

Хмельницкий зорко следил за обострением отношений между Москвой и Польшей. Однако до полного разрыва между этими странами было еще далеко. Он с горечью видел, что и сейчас Москва может остановиться на полпути, и тогда придется снова просить помощи у турок и крымцев. А что в помощи явится необходимость, не оставалось сомнений — с каждым месяцем назревала и приближалась новая война с панской Польшей.

***

Паны и шляхтичи твердо решили добиться аннулирования Зборовского договора. Несмотря на всю неудовлетворительность этого договора для широких слоев украинского населения, он повлек за собою бесспорное ослабление помещичьей власти. Быстрое усиление мощи козачества, численный рост, экономическое укрепление еще больше способствовали этому. Так лучше уж, рассуждали польские дворяне, сражаться сейчас, пока враг не успел набраться сил.

Первым явным нарушением зборовских мирных условий явилось недопущение киевского митрополита Сильвестра Коссова в сенат. Хотя сам король указывал, что в договоре специально предусмотрено участие митрополита в заседаниях сената, ксендзы устроили форменную обструкцию, угрожая покинуть сейм, и добились-таки, что митрополит вернулся в Киев ни с чем.

Хмельницкий послал протест по этому поводу, по ничем, конечно, не мог подкрепить его, и протест остался втуне. Военная партия в Варшаве ликовала. Более сдержанные тщетно старались напомнить о недавних постыдных поражениях, которые претерпели столь петушившиеся шляхтичи.

— Сто наших немцев выстрелят — одного убьют, а когда сто козаков выстрелят, наверно, половина выстрелов в цель попадут. Шутить с ними нельзя, — повторял своим соотечественникам Адам Кисель. — Это не та старинная Русь, что выходила на войну с луком и рогатиной, а опытные воины, по искусству в стрельбе из огнестрельного оружия превосходящее наше войско.

Старый воевода напрасно тратил свое красноречие. Уже забыты были Корсунь, Пилявцы и Зборов; покручивая усы, шляхтичи мечтали о «наказании» «хлопов». Любопытно для психологии польского дворянства письмо, написанное Адамом Киселем киевскому кастеляну.

Оно начинается так: «Увы! Некогда ценили более одного гражданина, чем тысячу хлопов, ныне же безумный дух времени производит то, что хлопы, укрываясь за стенами, остаются невредимы, а сыны короны… погибают смертью… причиняющей большое горе отечеству». Этот седой старик, «происходивший от русских ребер» полагал, что жизнь одного шляхтича равноценно тысяче жизней «хлопов».

Большинство панов не было согласно и с такой «калькуляцией». Одним из наиболее непримиримых был гетман Николай Потоцкий. Он и Мартин Калиновский выкупились за крупную сумму из татарского плена[133], куда попали после Корсунской битвы, и, вернувшись в Польшу, были восстановлены в гетманских званиях. Оба жаждали отомстить за поражение и плен. По свидетельству одного тогдашнего историка, Потоцкий «занялся четвертованием малороссиян, начал их сажать на кол». Многим, замеченным в непокорстве, Потоцкий велел отрезать носы и уши и в таком виде пустить их по стране «для назидания».

Григорий Кунаков приложил к своему донесению записку, в которой неизвестный осведомитель сообщал: «Во Львове в темном ряду под ратушем слышал сам, господин мой, что сенаторы польские говорили между собою вслух: лучше де Польскому королевству погибнути, нежели мы от козаков многое поношенье терпети имамы»[134].

В Киеве бушевала «чернь», не желавшая больше терпеть на своей шее панский хомут: польские паны все круче завинчивали режим в своих владениях. Зборовский договор горел с двух концов, и Богдан отчетливо видел, что у ворот стоит новая война, которую он напрасно пытался отсрочить.

Теперь он уже перестал призывать к повиновению польским помещикам. Ход событий показал ему невозможность повернуть вспять бурное течение национальной борьбы.

Энергия Богдана, направленная к сохранению Зборовского мира, энергия, которой втайне поражались даже поляки, разбилась. Причиной этого было стойкое сопротивление масс и, с другой стороны, непомерно растущие аппетиты шляхты. Увидев тщету усилий Хмельницкого, польские помещики единодушно решили прибегнуть вновь к оружию. Даже Адам Кисель, при всей своей относительной умеренности, писал: «…Хлопы не хотят платить никаких податей. Признаюсь чистосердечно, что такой мир мне не по сердцу».

В декабре 1650 года в Варшаве собрался сейм, две недели обсуждавший вопрос о новой войне. Король требовал для начала выставить сорокапятитысячное войско; сейм согласился на тридцать тысяч. Кроме шляхетских полков, в регулярную армию решено было включить наемные отряды: после Тридцатилетней войны по Европе бродило много завзятых рубак, искавших, кому продать свою шпагу. Одновременно было решено созвать «посполитое рушенье». Словом, в Польше началась деятельная подготовка к войне.

И Хмельницкий готовился к новым боевым схваткам. Во всю ширь развернулся его талант искусного, дальновидного политика и дипломата.

Прежде всего он сумел расторгнуть почти заключенный уже союз татар с поляками, направленный против Москвы. Хмельницкий предложил татарам участие в организуемой им экспедиции против Молдавии. В 1648 году молдавский господарь Липул (иначе Лупул) обещал выдать свою дочь Домну-Розанду за старшего сына Хмельницкого, Тимофея. Впоследствии он, однако, нарушил слово. Для Богдана этот брак был важен по политическим соображениям. Поэтому он не пожелал отказаться от своего плана: он дал Тимофею 16 тысяч козаков и отправил его добывать просватанную невесту. Привлекая татар к этой экспедиции, Хмельницкий достигал двух целей: во-первых, давал им возможность захватить богатую добычу, чем уничтожалась побудительная причина для нападения татар на Москву; во-вторых, облегчал военную сторону похода, на случай если Польша вступится за Липула.

Но Польша не вступилась. Козаки и двадцатитысячная орда рассеяли молдавское войско и, как водилось, основательно пограбили страну. «Хмельницкий вспахивает Молдавию конскими копытами и поливает ее кровью», жаловался бежавший из Ясс Липул. Лишенный возможности бороться с могущественным козацким гетманом, Липул поторопился подтвердить свое согласие на брак Домны с Тимофеем. Тогда Богдан приказал вывести войска из наполовину разрушенного государства.

По распоряжению Хмельницкого, полковник Джеджалий, которому гетман особенно охотно поручал ведение дипломатических переговоров, ездил в Константинополь и получил там заверения в поддержке на случай новой войны Украины с Польшей. Послы Хмельницкого усиленно подбивали трансильванского князя Ракочи напасть на Польшу. Старания их не были напрасны: большое посольство, в котором участвовали и делегаты Крымского ханства, было послано из Трансильвании в Стокгольм с предложением военного союза против Польши.

Все это должно было компенсировать наметившийся отход народных масс от Богдана. Но, как показали события, этого оказалось недостаточно.

Мероприятия гетмана в этот период яснее чем когда-либо демонстрировали силу, упорство, изобретательность Хмельницкого-политика, Хмельницкого-дипломата. Тон его разговоров с панами в это время дышит уверенностью в своих силах, иногда гетман даже тщеславился своим могуществом.

— Як вас тепер почну, то так и скончу, — говаривал он представителям Речи Посполитой, — маю татары, волохи, угры — як наступлю на вас, то буде вже вам вічная памьять.

Не раз он вспоминал и Чаплинского, негодовал, что до сих пор еще не сумел отомстить ему за налет на Субботов. Богдан умел страстно и долго ненавидеть, почти ничего не прощая и ничего не забывая.

***

Особенно резкое недовольство вызвал Зборовский мир среди населения, жившего по течениям Днепра и Буга. Здесь и был район действий полковника Данилы Нечая, чья популярность возрастала в той же степени, в какой падала популярность Хмельницкого. «Бийте ляхов поганских, бо тепер час маете!» кричали люди, шедшие под водительством Нечая.

Богдан держался осторожно с Нечаем, так как знал, что за того горой встанет посполитство. Он даже породнился с ним: выдал свою дочь Степаниду за Ивана Нечая, брата Данилы.

Популярность Нечая была не случайна. В период времени с конца 1649 года до середины 1651 года борьба украинского крестьянства против панщины, против крепостничества достигла наибольшего подъема. В политике же Хмельницкого как раз в этот момент заметно стремление не нарушать мирных отношений с Речью Посполитой. Он добивается гарантии прав козацкой старш?ны и реестрового козачества и выказывает лойяльность к польскому государственному строю.

Крестьянские массы, городская беднота, ремесленники, «работные люди» промыслов, — словом, «низы» решительно выступают против всяких попыток козацкой старш?ны войти в соглашение с панской Польшей. Однако распыленные массы, лишенные политического и военного руководства, не в силах были сами решить историческую задачу освобождения Украины из-под власти Польши.

Первоначально Хмельницкий пытался тяжелой рукой подавить антистарш?нское движение сиромы на Запорожье. Он усиливает борьбу против Нечая и других вождей крестьянского движения, против городских низов Киева и ряда других городов. Он требует от украинского крестьянства покорности панам, во главе козацкой старш?ны откалывается от народных масс. Но вскоре наступает перелом.

Бесплодность целого ряда мероприятий, которые пытался осуществить Хмельницкий, быстрая потеря былого влияния на массы, начавшаяся эмиграция из Украины как выражение протеста масс, открытые угрозы, заставлявшие опасаться, что он будет попросту сметен народным гневом, наконец уяснение того, что нельзя вести борьбу против панов только ради интересов старш?ны, что весь исстрадавшийся народ жаждет лучшей доли и достоин получить ее, — все это обусловило перемену в политике Богдана. Он снова становится во главе народной, главным образом крестьянской, освободительной войны.

Польские магнаты и польское правительство способствовали этому. Систематически нарушая условия Зборовского мира, они обостряли недовольство масс и укрепляли Хмельницкого в его решении возобновить войну.

Особенно сильно беспокоил Богдана начавшийся уход населения из украинских земель. Не включенные в реестр мещане и крестьяне, жители Волыни и Подолии, наконец население пограничных с Польшей районов, в первую очередь подвергавшееся ударам военной грозы, толпами снимались с насиженных мест и уходили в Московское государство.

Хмельницкий придумал очень интересную меру, направленную к уменьшению отлива населення, Он провел в подчиненных ему областях так называемую нобилитацию[135]; нобилированы, то есть произведены в козаки, были все свободные жители, которые в прежние времена сражались в козацких или запорожских отрядах.

Внутреннее положение Украины зимой 1650 года ухудшалось еще тем, что во всей стране продолжал свирепствовать голод. Мера ржи стоила 45 злотых. «Зажиточные покупали хлеб у московских купцов, — пишет Костомаров, — а бедняки пухли и умирали по дорогам, напрасно стараясь травою и листьями поддержать существование».

Рядом с голодом шествовали неизменные спутники его — болезни и смерть. «Великий был мор по всей Украине, — читаем в Черниговской летописи, — и велми много померло людей свецких и духовных».

Численность населения во многих районах резко уменьшилась. Например, в Луцком повете было в 1648 году 1856 «дымов» в городах и 2841 в селах (под дымом понималось обособленное хозяйство, единица исчисления в тогдашних переписях), а в 1650 году числился всего 471 дым в городах и 1323 в селах. Разумеется, такое уменьшение народонаселения грозило подлинной катастрофой.

Истощенной стране было нелегко снова воевать, но другого выхода не оставалось. Богдан созвал раду и вслед затем издал универсал, извещавший украинский народ о новой войне, призывавший всех к ополчению и запрешавший панам проживать на территории Украины.

Турция предложила прислать вспомогательный корпус, но Хмельницкий отклонил это предложение, правильно рассудив, что появление турок почти в центре Европы взбудоражит все государства. Он настоял лишь на участии в войне Крыма. Ислам-Гирей выступил в поход неохотно, только подчиняясь турецкому приказу. Как пишет один летописец, «Богдан своей хитростью заставил неверных помогать ему».

Находившийся всегда при Хмельницком коринфский митрополит Иоасаф препоясал его мечом, который сам патриарх освятил в Иерусалиме[136]. Аналогичные церемонии происходили в Польше: папский нунций Иоанн де Торрес вручил королю освященный меч; в костелах служили молебны, шляхтичи получали отпущение грехов.

Поляки торопились открыть военные действия, рассчитывая, что зимой татары, ездившие на неподкованных лошадях и потому боявшиеся гололедицы, не смогут оказать помощь Хмельницкому.

В феврале 1651 года польское тридцатитысячное регулярное войско двинулось двумя отрядами на Украину. Одним отрядом командовал гетман Потоцкий, другим Калиновский. Как выражается автор «Истории Русов», поляки нарушили мир «самым подлым и бесстыдным образом, не объявив по общему народному праву формальной войны».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 15. Дети между двух огней

Из книги Принцесса Диана автора Берри Венди

Глава 15. Дети между двух огней С террасы донеслись взрывы смеха. Принц угощал чаем трех организаторов предстоящего сельского праздника, и кто-то из них только что отпустил шутку. По всей видимости, обсуждалось важное мероприятие, поскольку в одном углу с чашкой на коленях


Меж двух огней

Из книги Московские тюрьмы автора Мясников Алексей

Меж двух огней Дошла очередь до меня. Назревало постепенно. В ту пору я опять сцепился с ментами. Передача от Наташи так и не пришла. Лишили все-таки? Может, с Наташей что? Прошу контролера позвать дежурного офицера. Но здесь не Лефортово. «Что ему делать не хуя, к каждому


МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Из книги Три войны Бенито Хуареса автора Гордин Яков Аркадьевич

МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ Через полгода после победы в гражданской войне положение правительства Хуареса стало куда более шатким, чем в день вступления в столицу. Гибель Окампо, Дегольядо и Валье усугубила кризис. Маркес убивал лучших людей республики, и убивал безнаказанно. На


Между двух огней

Из книги Разговоры с Раневской автора Скороходов Глеб Анатольевич

Между двух огней В следующую встречу Ф. Г. протянула мне листочки, исписанные ее крупным почерком.— Умоляю, присовокупите — это о Кошеверовой.— Но мы уже писали о ней. И письмо там ваше есть, — возразил я.— На хорошее дело места не жалейте! И потом, прочтите хотя бы — это


Глава 23 Между двух огней

Из книги Изменники Родины автора Энден Лиля

Глава 23 Между двух огней Вторая военная зима отвеяла метелями, оттрещала морозами; стало пригревать солнце, наступила оттепель, снег таял, по улицам стояли большие лужи.После довольно долгого спокойного периода темной мартовской ночью снова послышался над Липней гул


Глава 4 Между двух огней

Из книги Адмирал ФСБ (Герой России Герман Угрюмов) автора Морозов Вячеслав Валентинович

Глава 4 Между двух огней Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма… Мне удалось найти сподвижников в реализации этих целей. Среди них особое место занимают А. Н. Яковлев и Э. А. Шеварднадзе, заслуги которых в нашем общем деле просто неоценимы. Из речи М. С.


Глава XXXI. Между двух огней

Из книги ЧК за работой автора Агабеков Георгий Сергеевич

Глава XXXI. Между двух огней Поздно ночью собрались на моей квартире я, местный резидент ГПУ Этингон-Наумов и приехавший из Москвы бывший резидент ГПУ в Греции Молотковский. Мы собрались на совещание. Этингон, элегантно одетый молодой парень, больше интересовался


XII. МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Из книги Богдан Хмельницкий автора Осипов К.

XII. МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ Во внешнеполитическом отношении 1650 год был для Украины годом сравнительной передышки. Конечно, и теперь еще было далеко до мирного, спокойного житья. Поводов для волнений народа имелось достаточно, но по сравнению с двумя предыдущими кровавыми годами


I Меж двух огней

Из книги КГБ в Японии. Шпион, который любил Токио автора Преображенский Константин Георгиевич

I Меж двух огней Каждый раз, когда я дарил важным генералам разведки свою новую книгу о Японии, те реагировали как-то странно.— Ну ты и понаписал! — цокали они языком, листая страницы. — Прямо как настоящий писатель!..Мысль о том, что сотрудник разведки может быть


Между двух огней

Из книги Скрытые лики войны. Документы, воспоминания, дневники автора Губернаторов Николай Владимирович

Между двух огней Ноябрь 1944 годаКо времени нашего выхода к Уйпешту немцы успели оправиться от шока, вызванного нашим стремительным глубоким рейдом. Здесь, на ближних подступах к Будапешту, мы столкнулись уже с организованным, сильным отпором. Нарастающий с каждым днем


Во главе ФХР, или Между двух огней

Из книги Владислав Третьяк. Легенда №20 автора Раззаков Федор

Во главе ФХР, или Между двух огней Между тем одно из важных событий в жизни Третьяка произошло в апреле 2006 года, когда его избрали президентом Федерации хоккея России. Это назначение не было случайным. Дело в том, что В. Путин, избранный на второй срок (2004), поставил целью


ГЛАВА 33 «Темнолицый» охотник — Слежка за братьями — «Здесь — я хозяин!» — Переноска пасеки за 13 ночей — «Отдай охотнику пчел…» — Между двух огней — Темнолицый в бешенстве — «Я вас всех перережу!» — Кот — в медвежьем капкане

Из книги В горах Кавказа. Записки современного пустынножителя автора

ГЛАВА 33 «Темнолицый» охотник — Слежка за братьями — «Здесь — я хозяин!» — Переноска пасеки за 13 ночей — «Отдай охотнику пчел…» — Между двух огней — Темнолицый в бешенстве — «Я вас всех перережу!» — Кот — в медвежьем капкане Настало время выкапывать картофель,


ГЛАВА VI МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Из книги Франсиско Франко: путь к власти автора Креленко Денис Михайлович

ГЛАВА VI МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ 19 мая 1939 года. Военный парад в Мадриде. На высокой, капитально выстроенной трибуне, пилоны которой украшены шестикратно повторенным именем Франко, стоит маленький военный. Рука 46-летнего победителя «красной» Испании вскинута в фалангистском


Глава 4 МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Из книги Адмирал ФСБ. Документальный роман автора Морозов Вячеслав

Глава 4 МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма… Мне удалось найти сподвижников в реализации этих целей. Среди них особое место занимают А. Н. Яковлев и Э. А. Шеварднадзе, заслуги которых в нашем общем деле просто неоценимы. Из речи М. С. Горбачева


6 Людовик XV меж двух прекрасных огней

Из книги Великие любовницы автора Дюфрен Клод

6 Людовик XV меж двух прекрасных огней 1. ПомпадурРаспространялся ли на королевских фавориток закон о престолонаследии в той же мере, в какой он касался королей? В это можно было бы поверить, увидев, каким образом мадам де Помпадур получила звание «королевы сердца». При