X. КОРМЧИЙ У РУЛЯ

X. КОРМЧИЙ У РУЛЯ

Хмельницкому было хорошо известно, какие неистовства совершают и враги украинского народа и сам народ. Но потому ли, что он сам внутренне солидаризировался с яростным ожесточением народа, потому ли, что он непрочь был обессилить шляхту и дать ей такой урок, которого она долго не сможет забыть, потому ли, что он опасался, как бы обуздание экстремистов не привело к отходу от него хоть некоторых групп, а всякое ослабление было очень опасно в этой напряженной, беспощадной борьбе, — но он мало делал для того, чтобы сдержать наиболее необузданных.

Дальновидный политик, он твердо и уверенно проводил намеченную им линию. Он знал, что правительства соседних государств зорко наблюдают за ходом восстания, оберегают от «заразы» своих «хлопов» и не допустят потрясения основ в польском королевстве; его письма имели непосредственной целью успокоение этих правительств. Он знал и то, что среди панов нет единодушия и его грамоты помешают их объединению, усилят рознь и вражду. Вместе с тем он и в самом деле полагал еще, что народ должен вести борьбу только с магнатами; они, эти «королевята», являлись фактическими господами в стране, и в них видел Богдан все зло; что же касается короля, то он и не помышлял пока о свержении его власти: он стремился лишь добиться, чтобы она была возможно менее обременительной, но уничтожать ее вовсе не собирался.

С этой точки зрения истребление и разгром всего польского на Украине должны были беспокоить Хмельницкого: это был чересчур сильный удар сравнительно с теми целями, которые он в то время преследовал. Цели эти, в основном, сводились к уничтожению религиозной унии и восстановлению козацких вольностей: право владеть дедовскими участками, строить морские челны, проводить в старш?ну своих кандидатов и т. п. Но для этого вовсе не нужен был такой стихийный взрыв, какой разразился на Украине. Он мог только раздражить правительство Речи Посполитой, затруднить переговоры с ним.

По всем этим соображениям Богдан и прибег к исключительно сложной и тонкой тактике. Эту тактику далеко не всегда умели понять последующие историки и тем более не могли разобраться в ней его современники.

Динамика восстания увлекает его на запад, в глубь Польши, и побуждает к энергичным действиям. Он должен считаться с этим, чтобы не восстанавливать против себя массы, а также чтобы не дать рассыпаться его плохо спаянной огромной армии; если бы она оставалась в бездействий, в ней возобладали бы центробежные силы, отпочковались бы бесчисленные загоны — и армия как грозная сила перестала бы существовать. Но, с другой стороны, он не хочет использовать все имеющиеся в его распоряжении средства, всю огромную потенцию восставшего народа. Не хочет — потому что это не соответствует в данный момент его целям.

Однако даже та сила натиска, которую он считал целесообразной, должна была, как он понимал, столкнуться с упорным сопротивлением Польши; и вот Богдан начинает усыплять поляков, посылая им успокоительные письма, вступая с ними в миролюбивые переговоры, и в то же время пользуется их пассивностью для продолжения восстания. Это его тактика против поляков.

Он обращается к московскому царю, прося его принять Украину под свое покровительство, но так как он понимает, что соединение с Русским государством не может быть достигнуто немедленно, он одновременно ведет переговоры с Турцией, крымским ханом и Польшей, хотя из перехваченных писем ему известно, что Польша восстанавливает против него всех соседей и в первую очередь Московское государство.

Нужно было обладать огромной уверенностью в себе, в своем личном авторитете среди полковников и бесшабашных толп удальцов, обладать колоссальной изворотливостью и ловкостью, громадной волей и храбростью, чтобы решиться на такую опасную игру. Это постоянное балансирование на острие ножа было тем более рискованным, что Богдан, строго говоря, не имел помощников; его соратники были преданы ему, но немногие из них поняли бы всю лукавую сложность его замыслов, а некоторые из них, например Кривонос, отражавший настроения и чаяния крестьянства, попросту воспротивились бы ей. Поэтому он не считал нужным посвящать их в свои истинные намерения.

Тем изумительнее виртуозность и уверенность, с которыми недавний сотник, всего несколько месяцев назад известный лишь в узком кругу козаков, осуществлял теперь глубокую и сложную политику, управлял массами и с достоинством вел переговоры с крупнейшими европейскими державами.

***

Какими же приемами и методами осуществлял Хмельницкий свои замыслы?

2 июня, то есть спустя две недели после Корсунской битвы, он отправляет письмо королю[84]. Собственно, отправлять было некому: король Владислав выехал из Литвы в Варшаву, чтобы созвать срочный сейм, но по дороге заболел перемежающейся лихорадкой и скоропостижно скончался (10 мая). Однако Богдан сделал вид, будто ему неизвестно о смерти короля: он все время подчеркивал, что воюет не с королем, а с панами, и потому обращаться теперь к ним с мирными предложениями ему не пристало.

Послание, адресованное покойному королю и рассчитанное на прочтение в сейме, было составлено в самых почтительных выражениях. «Подданство, верность и козацкую нашу службу смиреннейше приносим вашему королевскому величеству, — писал гетман, только что разгромивший две польские армии. — Хотя мы уж и наскучили своими беспрестанными жалобами, но все еще не видим вашего долгожданного ответа и не чувствуем облегчения».

Далее Богдан перечисляет обиды, чинимые козакам старостами и помещиками: у козаков отбирают землю, мельницы, коней и даже не позволяют жаловаться, называя просьбы гордыней, а жалобы бунтом; темницы полны заключенными козаками; комиссары козацкого войска вместо заступников являются утеснителями и т. д. и т. д.

Козаки вынуждены были просить помощи у крымского хана, а тут, волею божией, «при сухих дровах досталось и сырым».

Письмо заканчивается просьбой простить козакам их вину и обещанием отблагодарить короля верной службой.

Подписано: «Богдан Хмельницкий, Старший войска Запорожского».

Отвезти этот замечательный документ, в котором победитель сознательно принял тон побежденного, было поручено трем членам старш?ны: Вешняку, Мозырю и Волдырю. Письмо являлось декларацией; практическая часть миссии трех полковников была изложена в преподанной им подробной инструкции, в которой перечислялись по пунктам обиды, переносимые козаками, и их требования. Вот эти пункты:

«1. Паны державцы и украинские урядники обходятся с козаками не как с рыцарями, а как с рабами. 2. Хутора, нивы, мельницы и все, что понравится, паны отбирают у них, а их самих заключают в тюрьмы, мучат, убивают. 3. Собирают с козаков, проживающих в королевских именьях, точно с мещан, десятину и поволовщину. 4. Не дозволяют козакам содержать у себя старых отцов и матерей. 5. С козацких вдов, хотя бы их сыновья были на службе, требуют подати и немилосердно грабят. 6. Козацкие полковники не препятствуют этим утеснениям. 7. Жолнеры забирают у козаков скот и фураж. 8. Козакам не позволяют свободно ловить зверей и рыб. 9. Полковники, вкупе с жолнерами, забирают себе лучшую часть козацкой военной добычи, оставляя лишь малоценное. 10. По всякому поводу вынуждают с козаков взятку. 11. Король разрешил увеличить реестр с шести до двенадцати тысяч, а также разрешил козакам ходить в море, но ни то, ни другое не выполнено. 12. Войско не получало пять лет жалованья, которое просит теперь выплатить. 13. Просят ни в чем не нарушать древней греческой религии и возвратить православным все церкви, переданные униатам. 14. Просят сохранить за войском все льготы, дарованные прежними королями».

Такова была программа, составленная Хмельницким и привезенная в Варшаву козацкими делегатами.

Самое характерное в ней то, что, даже разгромив польские армии, Хмельницкий и его сподвижники не думают ни об отделении от Речи Посполитой, ни об уничтожении панского гнета над украинским народом. Вся программа состоит из перечисления частных войсковых обид, и только в одном пункте, тринадцатом, указывается на обиду общего характера. Но, как справедливо заметил один историк, «обиды, испытанные козаками от панов, не имели ничего специфически козацкого; те же обиды испытывал и весь народ, только в последнем случае это были уже не обиды, а тяжелое и притом признанное народом порабощение».

На борьбу, начатую козачеством прежде всего в своих интересах, отозвался весь народ. Десятки тысяч «хлопов» и мещан стекались под знамена Хмельницкого.

Борьба против шляхты уже стала общенародной. «Общенародно то движение, — писал Ленин, — которое выражает объективные нужды всей страны […] Общенародно то движение, которое поддерживается сочувствием огромного большинства населения»[85].

А Богдан еще не понимал совершавшихся событий, не придавал должного значения могучим чаяниям масс и заботился почти исключительно об интересах козачества. Поэтому с первых своих шагов восстание было чревато глубоким внутренним кризисом.

Послы Хмельницкого прибыли в Варшаву, когда там царила полная растерянность: смерть короля, умевшего ладить с козаками, потеря войска и гетманов, бегущие из Украины шляхтичи — все это делало положение правительства очень тяжелым. Правда, вскоре наступило некоторое успокоение: Хмельницкий все еще стоял под Белой Церковью, предъявленные им требования оказались на поверку довольно скромными.

К польским магнатам вернулась обычная надменность. Собравшийся сейм отказался принять послов Богдана. Сейм вотировал войну против козаков и сбор с этой целью тридцатишеститысячного войска. Но и здесь паны не сумели обойтись без распри. Всем было известно, что войско хочет видеть коронным гетманом Иеремию Вишневецкого, бесспорно лучшего из тогдашних польских военачальников. Но у него было чересчур много врагов. Сенаторы даже не обсуждали его кандидатуры, а после долгих дебатов поручили командование новой армией триумвирату. Это были князь Доминик Заславский, потомок рода Острожских, старый, изнеженный и малоспособный человек, Александр Конецпольский, смелый, но неопытный в военном деле, и Николай Остророг, дипломат и ученый, но никак не полководец.

Разрешив таким образом свою главную задачу, сейм призвал делегатов Хмельницкого. Выполняя данную им инструкцию, делегаты держались очень скромно, во всем винили украинскую администрацию, так безбожно притеснявшую козаков, что никакого житья не стало. Тут прибыл в Варшаву один из находившихся в козацком плену панов (Собесский), которого Богдан освободил из плена. Собесский, со своей стороны, передал, что в разговоре с ним Богдан заявил:

— Я с товариществом терпели обиды и оскорбления, а правосудия негде было получить. Набрался бы целый сундук просьб наших к королю. Король и рад был бы оказать нам справедливость, да короля в Польше не слушают. Поэтому он сам велел нам добывать вольность саблями.

Расчет Богдана оправдался: среди панов начались бурные споры. Канцлера Оссолинского начали обвинять в том, что он, совместно с покойным королем, спровоцировал козацкий мятеж; украинских старост упрекали в чрезмерных притеснениях козаков. Организация армии подвигалась туго.

Среди сенаторов сформировалась группа, советовавшая пойти на уступки козакам и покончить дело мирным путем. Во главе этой группы стоял один из наиболее опытных и лукавых польских дипломатов, Адам Кисель.

Этот человек, в течение многих лет неизменно участвовавший во всех переговорах польского правительства с козаками и с Москвою, происходил из русского рода[86].

— Я происхожу от русских ребер, — часто говорил он козакам.

— Да, но эти ребра давно покрылись польским мясом, — возражали козаки, неоднократно убеждавшиеся в коварстве Киселя.

Ко времени восстания Хмельницкого Киселю было без малого семьдесят лет. Давно забывший о русской народности своих отцов, душой и телом преданный Речи Посполитой, Кисель сперва был одним из самых ярых врагов Богдана и пытался заключить военный союз против него с московским правительством.

В апреле 1648 года он сообщал московским боярам:

«Довлеет вам знать, что никогда холопская рука, особенно изменническая, не в состоянии подвизаться против своих господ; и этот холоп, черкасский изменник, если не сбежит на-днях со своею дружиною в Крым, то поплатится головой: полем и Днепром пошли на него войска. Если даже станут помогать козакам поганые — бог будет с нами; все мы готовы… приветствовать поганские головы острыми польскими саблями».

Однако прошло всего несколько недель, и от этой хвастливой тирады ничего не осталось. «Острые польские сабли» оказались беспомощными против козацких, и обладатели их были бесславно биты под Желтыми Водами и Корсунью.

Тогда Адам Кисель резко меняет фронт. С той минуты, как он понял истинные размеры восстания, он лучше, чем большинство польских панов, отдал себе отчет в трудности борьбы с восставшими. Он пришел к выводу о необходимости «пойти на мировую» с восставшими, конечно, обманув их при этом, как это многократно проделывало польское правительство. На на этот раз обмануть козаков посулами, лестью, угрозами, эфемерными обещаниями и незначащими уступками оказалось не так-то просто; этому препятствовали небывалый доселе размах движения, укрепившееся у козаков недоверие к панскому слову и присутствие среди них Богдана Хмельницкого.

Стараниями Киселя и поддерживавшего его канцлера Оссолинского было достигнуто постановление сейма: не прерывая военных приготовлений, отправить к Хмельницкому депутацию с мирными предложениями. В состав депутации вошел сам Кисель[87].

Началась иезуитская игра, в которой на сей раз польские дипломаты встретили себе достойного противника, проникавшего во все их замыслы.

Кисель послал Богдану письмо с мирными условиями. То были условия не побежденных, а полновластных победителей: козакам предлагалось освободить немедленно всех пленных шляхтичей, разорвать союз с татарами, выдать предводителей загонов и т. п.

Со своей стороны, паны обещали создать комиссию для определения козацких прав и вольностей.

Эти требования раздражили Хмельницкого; еше большее возмущение вызвали они в козацкой раде. Начался ропот: Богдана стали все более открыто обвинять в том, что он слишком церемонится с поляками.

А тут возникли два новых обстоятельства. Под влиянием настояний польского правительства, подкрепленных Францией, турецкий султан написал в Крым, чтобы Тугай-бей со всем войском немедленно вернулся обратно; вся Орда покинула козацкий стан и двинулась в Крым. Помимо того, польское правительство, рукою того же Киселя, обратилось к Москве с пространной нотой, в которой доказывалось, что поднятый Богданом мятеж может легко переброситься в пределы Московии и надо подавить его соединенными усилиями обоих правительств.

Письмо в Москву было перехвачено козаками и доставлено Хмельницкому. Теперь не оставалось сомнений в том, что паны, как обычно, хитрят, стремятся ослабить восставших, оторвать от них союзников, восстановить против них соседние государства, а затем потопить восстание в крови.

Но и Хмельницкий принимал свои меры. Послание Киселя в Москву явилось в значительной мере результатом того, что за несколько недель перед этим Богдан сам обращался в Москву.

В начале июня, то есть спустя каких-нибудь две-три недели после решительных побед над двумя польскими армиями, через шесть дней после отсылки на имя короля Владислава письма с обещанием послужить Речи Посполитой.

Богдан отправил московскому царю просьбу оказать ему военную помощь, обещая за это, хотя и в неопределенных выражениях, признать власть Москвы. Здесь сказались дальновидность Богдана, предугадавшего, сколь упорной окажется борьба с Польшей, и осторожность, побуждавшая его всегда заблаговременно искать союзников. Хмельницкий уяснял себе, что союз с татарами гораздо менее надежен, чем союз с сильной Москвой. Он знал также — об этом будет сказано ниже, что на Украине очень популярна идея тесного, органического союза с Московской Русью.

И, торопясь осуществить этот новый союз, он не замедлил обратиться к царю, перед которым робели многие короли из древних владетельных родов, который грозил войной, если в его титуле пропускалось хоть одно слово, даже одна буква (нельзя было, например, писать: «многих государств и земель… государь и обладатель», а нужно было: «облаадатель» — через два аза).

Вот это письмо:

«Наияснейший, вельможный и преславный царь Московский, а наш многомилостивый государь и добродей.

…Творец избавитель наш Исус Христос, усилився обид убогих людей и кровавых слез сирот бедных… свободити нас изволил: которую яму ископали было под нами, сами в то впали — что два войска с великими таборы их помог нам господь-бог одолети и трех гетманов живых взяти с иными их сенаторами.

…Желали бы есми себе самодержца-государя такого в своей земле, как ваша царская велеможность, православный християнской царь; в чем уверяем ваше царское величество, естли бы была на то воля божия, а поспех твой царской — тотчас не медля на государство то наступати, а мы со всем войском запорожским услужить вашей царской велеможности готовы есмя. До которого есми с нижайшими услугами своими, как наприлежнее отдаемся, а имянно: будет вашему царскому величеству слышно, есть ли ляхи сызнова на нас восхотят наступати, в тот же час как скорее поспешайся с своей стороны на них наступати, а мы их за божиею помощью отсель возьмем, и да усправит бог из давных веков глаголанное пророчество, которому мы сами себя вручивши, до милостивых ног вашему царскому величеству яко наунижен но и покорно отдаемся.

Писан с Черкас, 1648-го, июня в 8 день».

Для того чтобы подкрепить это послание, гетман предпослал ему письмо, обращенное к воеводе Хатминскому, князю Семену Волховскому. «Хочете ли нам быти приятелями, — писал он ему 2 июня 1648 года, — тоды нам на помочь прибывайте, а мы вам так же, когда се в чем трафить може, повинны будемо тым же способом за услугу вашу… заделовать и обслуговать»[88].

Если бы московское правительство, получив это письмо, проявило больше решительности, многое сложилось бы по-другому, и много человеческих жизней было бы спасено. Но оно осталось верно своему всегдашнему правилу: во всем соблюдать политическую осторожность. Для того чтобы втянуться в войну с Речью Посполитой, нужны были веские основания и солидные гарантии. А Хмельницкий еще не мог представить таких гарантий. Много козацких гетманов начинали с блестящих успехов, но через короткий срок оказывались разбитыми наголову. Поддержка их все равно не дала бы результатов, и ради нее никак не стоило нарушать мир с сильным соседом. К тому же московское правительство опасалось, как бы борьба украинского народа за свои социальные права не перебросилась в Россию и не вызвала острых волнений крестьян. Наконец, надо учесть, что в этот момент во многих городах Московского государства происходили восстания, и правительству было не до войны. В Москве волнения приняли такой характер, что царь заискивал перед «черными людьми».

Тем не менее Кисель, обеспокоенный уже самым фактом сношений козаков с Москвою, поспешил со своим письмом, в котором всячески чернил восстание и его вождей. Перехватив это письмо, Богдан вынужден был согласиться с козацкой старш?ной, что мирные переговоры с Польшей обречены на неудачу.

Однако он разошелся со своими помощниками в выводах из этого факта. Полковники требовали немедленного прекращения переговоров и возобновления войны. Богдан же, по своему обычаю, искал путей к тому, чтобы добиться нужных результатов с наименьшей затратой сил. Средство к этому он видел в дипломатической игре.

Не упоминая o перехваченном письме и не жалуясь на происки Польши в Константинополе, он слал Киселю послания с изъявлениями своего расположения.

Был уже август. Вся Украина пылала ослепительным пламенем восстания. Кисель, несмотря на наличие у него конвойного полка, не решался отправиться в ставку Богдана и посылал одного гонца за другим, требуя перемирия и наказания «виновных». Хмельницкий выражал сожаление по поводу каждого сообщенного ему случая «насилия», но сваливал всю вину на Иеремию Вишневецкого.

«Мы отступили и татар отпустили, писал он, — а Вишневецкий бросился на нас совсем не по-христиански и не по-рыцарски, варварски тиранил и мучил христиан. Оно не диво, если бы делал это простак какой-нибудь, например Кривонос наш, но между Вишневецким и Кривоносом большая разница».

Иеремия, в самом деле, резко протестовал против переговоров с восставшими. Переговоры, по его мнению, могли только «возбудить в рабских сердцах охоту к дальнейшему своеволию». Прекратить свои свирепые экспедиции Вишневецкий отказался. Но дело заключалось, конечно, не в Иеремии. Восстание ширилось и росло. Трудно было остановить его в момент его наибольшего подъема, а теперь, уверившись в двуличии панов, Хмельницкий и не склонен был совершать подобной попытки.

Хмельницкий вел переговоры, писал письма, применял даже в угоду Киселю репрессии против некоторых своих сподвижников (так, он демонстративно велел приковать Кривоноса к пушке), но все это лишь с целью выиграть время. Пока Кисель вел безрезультатную переписку, а новая польская армия не открывала военных действий, Хмельницкий тоже не предпринимал широких операций, но толпы восставших, бесчисленные загоны и купы продолжали «очищение» Украины, изгоняли перепуганную шляхту, завладевали ее имуществом. Скоро вся территория, на которой жили козаки, до реки Случа, находилась в руках восставших.

«Оттак, ляше, по Случ[89] наше», родилась крылатая поговорка в козацком стане.

И все это — с минимальными потерями, без войны. Хмельницкий мог быть вполне доволен плодами своей тактики.

В конце концов Кисель вынужден был сознаться, что его лисья ухватка не принесла ему добра, что его дипломатическая коса нашла на камень. Проклиная козацкого гетмана, он прервал в начале сентября переговоры и вместе с конвойным полком присоединился к сосредоточиваемой триумвирами армии.

Предстояла новая схватка, но на иных рубежах. Вся Восточная Украина в течение четырех месяцев освободилась от поляков. Только кое-где сохранились, подобно островкам, засевшие в укрепленных замках отряды шляхтичей.

Разлилися круті бережечки, гей-гей, по раздольлі!

Пожурились славні козаченьки, гей-гей, у неволі!

Гей вы, хлопці, ви добрі молодці, гей-гей, не журіться,

Посідлайте коні вороний, гей-гей, у Варшаву,

Да наберем червоной китайки, гей-гей, на славу. Гей, щоб наша червона китайки, гей-гей, не злиняла

Да щоб наша козацькая слава, гей-гей, не пропала.

Гей, у лузі червона калина, гей-гей, похилилася.

Чого сь наша славна Україна, гей-гей, засмутилася?

А ми ж тую червону калину, гей-гей, да піднімемо,

А ми ж свою славну Україну, гей-гей, да розвеселимо.

Эту песню пел народ, готовясь к новым битвам. Годы унижений и неволи остались позади, как надеялись массы, навсегда. И хотя в стране свирепствовал голод, дымились пожарища, а впереди предстояли новые тяжкие испытания, народ ликовал, добыв себе волю.

А Хмельницкий? Он лучше всех уяснял, какие опасности и беды грозят восставшей стране, но хладнокровие и уверенность не покидали его.

В самый разгар приготовлений к новой войне Богдан торжественно отпраздновал свадьбу. Он женился на своей давнишней подруге, увезенной от него когда-то Чаплинским, а после занятия Чигирина козаками снова вернувшейся к нему. Обряд был совершен сопровождавшим Хмельницкого коринфским митрополитом Иоасафом[90].

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 8. У руля внешней разведки

Из книги Операция «Снег» автора Павлов Виталий Григорьевич

Глава 8. У руля внешней разведки В 1961 году меня назначили заместителем начальника внешней разведки. Тогдашний ее глава А.М.Сахаровский поручил мне курировать управление контрразведки. Это был главный участок моей работы. Кроме того, на мне замыкались три отдела:


VIII Человек у руля

Из книги Сталин автора Барбюс Анри

VIII Человек у руля Вернемся еще раз к образу этого человека, — человека, постоянно находящегося между тем, что сделано, и тем, что надо сделать. (Когда с ним говорят о работе, — излюбленное его выражение: «это пустяки по сравнению с тем, что должно быть»).На него обрушивается


У руля государства

Из книги Мемуары автора Маннергейм Карл Густав Эмиль

У руля государства Перед концом июля 1944 года стало ясно, что усилия, направленные на стабилизацию обстановки, были удачными. Соглашение с Риббентропом выполнило свою задачу. Сейчас надо было подготовить выход Финляндии из войны, но до этого должна была состояться смена


У руля государства

Из книги Карл Густав Маннергейм. Мемуары автора Маннергейм Карл Густав Эмиль

У руля государства Перед концом июля 1944 года стало ясно, что усилия, направленные на стабилизацию обстановки, были удачными. Соглашение с Риббентропом выполнило свою задачу. Сейчас надо было подготовить выход Финляндии из войны, но до этого должна была состояться смена


ГЛАВА 16 Необходимость осторожности, при кораблевождении. Три часа у руля за двадцать три дня. Прибытие на Кокосовые острова. Любопытная глава из истории общества. Приветствие от детей, островитян. Чистка и окраска «Спрея» на берегу. Благословение Магомета за банку джема. Кокосовые острова — райское

Из книги Один под парусами вокруг света [с иллюстрациями] автора Слокам Джошуа

ГЛАВА 16 Необходимость осторожности, при кораблевождении. Три часа у руля за двадцать три дня. Прибытие на Кокосовые острова. Любопытная глава из истории общества. Приветствие от детей, островитян. Чистка и окраска «Спрея» на берегу. Благословение Магомета за банку джема.


Глава 18 ЯМАМОТО У РУЛЯ

Из книги Секретные миссии [сборник] автора Колвин И

Глава 18 ЯМАМОТО У РУЛЯ Тесное сотрудничество в области шпионажа между Германией, Италией и Японией было одним из звеньев далеко идущего союза трех агрессивных государств, которые оказались в руках беспринципных военных авантюристов.«Могущественные гангстеры, — как


Глава 18. ЯМАМОТО У РУЛЯ

Из книги Секретные миссии автора Захариас Эллис Марк

Глава 18. ЯМАМОТО У РУЛЯ Тесное сотрудничество в области шпионажа между Германией, Италией и Японией было одним из звеньев далеко идущего союза трех агрессивных государств, которые оказались в руках беспринципных военных авантюристов.«Могущественные гангстеры, — как


Великий кормчий и «демон с белыми костями». Мао Цзэдун и Цзянь Цзинь[1]

Из книги Разум и чувства. Как любили известные политики автора Фолиянц Каринэ

Великий кормчий и «демон с белыми костями». Мао Цзэдун и Цзянь Цзинь[1] Еще один диктатор XX века, едва ли не самый кровавый тиран своего времени, Мао Цзэдун, считался продолжателем и «развивателем» марксистской политической мысли – так сказать, четвертый в довесок к


МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ У РУЛЯ СТОЯЛИ ЛУЧШИЕ

Из книги Суровые истины во имя движения Сингапура вперед (фрагменты 16 интервью) автора Ли Куан Ю

МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ У РУЛЯ СТОЯЛИ ЛУЧШИЕ - Надеетесь ли вы на то, что ваши внуки разделят страсть к политике, которую испытываете вы и премьер-министр?- Пока они не проявляют таких признаков. Они - это они. Ответственность за них несут их родители, а не мы с женой. Я не


1. Эй, кто там, у руля?

Из книги Борис Березовский. Человек, проигравший войну автора Бушков Александр

1. Эй, кто там, у руля? Еще до того, как распался Советский Союз, и Россия стала независимой, во весь голос заговорили о том, что пора незамедлительно и решительно реформировать оставшуюся в наследство от СССР экономику. Намерение вроде бы самое похвальное: советские


У руля нефтяной промышленности

Из книги Нефть. Люди, которые изменили мир автора Автор неизвестен

У руля нефтяной промышленности Одним из первых серьезных поручений на новом посту для Ивана Корнеевича стало участие в подготовке наркомовского приказа «О расширении разведочных работ на нефть в Сибири». От предприятий отрасли в ближайшие два года требовалось


«Ни дипломат, ни кормчий, ни герой…»

Из книги Нежнее неба. Собрание стихотворений автора Минаев Николай Николаевич

«Ни дипломат, ни кормчий, ни герой…» Ни дипломат, ни кормчий, ни герой В тебе себя ничем не проявили, Ведь гений даже Николай Второй В сравнении с тобою, Джугашвили! Но как тиран, тюремщик и палач, Но как творец холопства, лжи и скуки, Ты съел собаку, тертый ты калач, Тут, так


В октябре 1917 года власть вновь сменилась, у руля Советской России встали большевики, и сразу после этого вся семья Фаины Раневской эмигрировала за границу.

Из книги Я – Фаина Раневская автора Раневская Фаина Георгиевна

В октябре 1917 года власть вновь сменилась, у руля Советской России встали большевики, и сразу после этого вся семья Фаины Раневской эмигрировала за границу. Нельзя сказать, что они вот так просто сбежали, бросив Фаину одну. Скорее всего они даже предлагали ей уехать с ними,


Глава 8. Лево руля?

Из книги О Юре Шатунове и других автора Кузнецов Сергей Борисович

Глава 8. Лево руля? Нет, курс прежний!В мае1988 года комке прицепилась Оренбургская филармония!— У нас по области идет фестиваль «Русское поле». Давай, Кузя, мы твой «Ласковый май» на гастроли запустим.— А нету больше, — отвечаю, — «Ласкового мая». И Шатунов мне теперь