XVIII. ПУТЬ К МОСКВЕ

XVIII. ПУТЬ К МОСКВЕ

В литературе о соединении Украины с Россией неоднократно встречается выражение, что Москва представлялась Богдану Хмельницкому последним прибежищем. Правильнее сказать, что в Москве Хмельницкий видел всегда не последнее, а первое прибежище.

Хмельницкий отчетливо понимал, что для Украины тесный союз с Москвой является жизненной необходимостью.

В XVII веке Москва явно стала решающей величиной в Восточной Европе. Мощная, двухсоттысячная рать, которую она выставляла в случае нужды, целеустремленная политика, централизованная государственность — все это давало ей несомненные преимущества перед соседними государствами.

В период XVI–XVII веков к Москве обращались многие, но избегавшая политических осложнений Москва действовала с большим разбором.

В начале восстания Хмельницкого, когда совершенно неясен был дальнейший ход борьбы, московское правительство очень холодно отнеслось к предложению объединиться: в его глазах козаки, да еще призвавшие на помощь татар, были просто мятежниками, сегодня воевавшими с Польшей, а завтра, подобно Сагайдачному, с Москвой.

Хмельницкий, надо полагать, отлично уяснил мотивы сдержанности Москвы, вытекавшие из традиционной политической дальновидности, осторожности, «солидности» и самоуважения московского правительства. Поэтому он не оскорбился, а со свойственным ему непреклонным упорством поставил себе целью добиться изменения взглядов Москвы.

Хмельницкий понимал неразрывную связь обеих этих задач: свержения польского владычества и соединения с Москвой. Только осуществив вторую задачу, можно было получить уверенность в прочности и долговечности решения первой.

Чем дальше развивалось восстание, тем очевиднее делалась необходимость соединения. Попытка создать автономную козацкую Украину в рамках Речи Посполитой на федеративных началах (Зборовский мир) не удалась. Чтобы стать «равными» с поляками, украинцам надо было бы стать католиками и ополячиться. Полный и окончательный разрыв с Речью Посполитой определился с неизбежностью для всех, кому была дорога национальность родного народа.

Да и какие перспективы открывались перед Украиной, если бы она продолжала находиться в составе Речи Посполитой! Польское государство являлось, по существу, уже загнившим организмом. В статье «Какое дело рабочему классу до Польши?» Энгельс подчеркивал, что Польша «упорно сохраняла нерушимым феодальный строй общества, в то время как все ее соседи прогрессировали, формировали буржуазию, развили торговлю и промышленность и создали большие города»[162].

Польское государство являло собою беспримерный в истории образчик децентрализации. Ни национальные, ни классовые интересы не могли заслонить в глазах польских дворян их личных интересов. В экономическом отношении польское владычество было губительно. Сельское хозяйство не могло развиваться вследствие безудержной хищнической эксплоатации его, промышленность оставалась на уровне ремесла, потому что панский гнет глушил всякое проявление инициативы. Если бы Украина осталась в составе польского королевства, ее производительные силы пришли бы в упадок.

Что оставалось делать?

Создать независимое государство? Вряд ли это было возможно. Казацкая старш?на чувствовала себя слишком слабой для этого; при всей храбрости ее сынов Украина вскоре истощила бы свои силы и сделалась бы жертвой одного из могущественных соседей.

Принять подданство Турции? В 1650 году Хмельницкий вел на эту тему дипломатические переговоры, но это было с первого до последнего момента фиктивное намерение. Национальная и религиозная рознь с «басурманами» была так велика, что, конечно, никто на Украине серьезно не думал о таком подданстве.

В экономическом и политическом отношениях соединение с Турцией сулило Украине самые нерадостные перспективы. В результате своего безошибочного анализа Маркс констатировал, что «…организация Турецкой империи уже находилась в то время в процессе разложения»[163].

Экономическое развитие Турции находилось на самом жалком уровне. Промышленности почти не существовало, земли хищнически эксплоатировались. Хозяйственная и культурная жизнь страны хирела вследствие того, что в пестрой Турецкой империи отсутствовали тесные связи между составными ее частями; отдельные крупные провинции жили обособленно, — это подрывало политическую мощь Турции и губительно отражалось на всех сторонах жизни.

Наконец, ориентироваться на союз с Крымом? Но это был временный союз, вытекавший из военной обстановки и не преследовавший никаких иных целей. Между Украиной и Крымом, который советский историк А. Барабой метко назвал «пиратским государством», не было никаких внутренних связей. Да и этот чисто военный союз оказался ненадежным, так что углублять его никому не приходило в голову.

— Тесно мне отовсюду! — неоднократно восклицал Хмельницкий.

Оставалось только одно — добиться соединения с Москвой.

Для созревания этого решения чрезвычайно много значил непосредственный опыт самой войны, политические уроки, извлеченные в 1648–1654 годах широкими массами украинского народа и старш?ной.

Под влиянием этого опыта все слои населения отчетливо осознали то, что тремя столетиями позже нашло себе выражение в четкой формуле «наименьшего зла». В постановлении жюри по конкурсу на лучший учебник по истории СССР говорится: «…перед Украиной стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной панской Польшей и султанской Турцией, либо перейти под власть России… Вторая перспектива была все же наименьшим злом»[164]. Уходившие в Россию козаки поясняли, что делают это потому, что они «от ляхов и от татар пропали, татаровя де их емлют да в Крым водят, а ляхи де их секут»[165].

Таким образом, решение отдаться в московское подданство возникло «по методу исключения»: все остальное было гораздо хуже, или, как выражался Хмельницкий, «отовсюду было тесно».

Но, помимо указанных соображений, имелось немало факторов, непосредственно и властно побуждавших к соединению в одном государстве с русским народом.

Ленин отмечал глубинные истоки братской дружбы украинского и русского народов, говоря, что эти народы столь близки «и по языку, и по месту жительства, и по характеру, и по истории»[166].

Не могло быть забыто тесное племенное родство, общность религии, живая культурная связь в языке, народной поэзии, живописи, архитектуре. Силой обстоятельств единство исторического развития обоих народов было прервано. Однако вытравить глубинные, органические связи между «Малой» и «Великой» Россией было невозможно. Они властно заявляли о себе, особенно в критический час, когда надо было избирать путь на века вперед.

Эти тесные связи постоянно подтверждались и укреплялись в реальном историческом опыте.

На протяжении столетий оба народа боролись бок о бок против татар, и общая опасность, разумеется, содействовала их сплочению.

Авангард козачества — запорожцы были близнецами донских казаков, являвшихся зачинателями этой своеобразной организации. Только в первой половине XVII века донское и запорожское козачество сделало 15 совместных походов против турок и татар[167].

В 1637–1638 годах к гетману Острянице пришел отряд донских казаков под начальством атамана Путивлеца.

Многократно из Украины происходили переселения в Россию. При царе Михаиле Федоровиче многие «нововъезжие черкасы» просили поселить их «на вечное житье» ввиду поруганий их веры и насилий над ними поляков, которые им «зелье за пазуху насыпают и зажигают». Сохранилось много подобных челобитных[168].

В 1638 году на территорию Московского государства переселился Остряница с несколькими тысячами козаков. В 1652 году переселились все жители города Константинова и т. д. Наряду с этим в Московскую землю постоянно бежали крестьяне, и Москва не выдавала беглых. В период 1648–1654 годов московские правительство закрыло границы для спасавшейся от народного гнева польской шляхты, но держало их открытыми для украинского населения.

В 1651–1653 годах, когда на Украине свирепствовал голод, Московское государство помогало хлебом.

Таким образом, между русским и украинским народами издавна существовали прочные связи; в процессе политической жизни обоих народов эти связи, проверенные и подтвержденные многообразными событиями, умножались и крепли. В момент, когда украинский народ стоял на историческом перепутье, эти связи сыграли решающую роль в настойчиво проявлявшейся на Украине тяге к соединению с Русским государством. Вопрос о соединении с Россией уже поднимался, правда не политической властью, поскольку тогда еще Украина не была самостоятельна в «политическом отношении, но следующей по значению — духовной властью.

В 1622 году епископ перемышльский Исайя Копинской сообщил царю Михаилу Федоровичу: «Все, государь, православные христиане и запорожские козаки, как им от Поляков утесненья будет, хотят ехать к тебе, великому государю»[169].

В скором времени и киевский митрополит Иов Борецкий довел до сведения Москвы, что «мы все под государевой рукой быть хотим и его милости рады».

Разумеется, этого было недостаточно для начала серьезных переговоров, и бояре ответили: «Из твоих речей видно, что мысль эта в вас самих еще не утвердилась, так теперь дела этого царскому величеству начать нельзя, но если впредь вам от поляков будет в вере утесненье, а у вас против них будет соединенье и укрепленье, тогда вы дайте знать царскому величеству и святейшему патриарху и они будут о том мыслить, как бы православную веру и вас всех от еретиков в избавленье видеть»[170].

Тем не менее московское правительство поощрило Иова: послало соболей на 300 рублей.

Таким образом, имелся уже прецедент к начатым Богданом переговорам о соединении.

И для Москвы соединение с Украиной, конечно, было по многим причинам чрезвычайно важно: это раздвигало ее границы, ослабляло стародавнего врага — Польшу, окружало московского царя ореолом защитника православной веры и русской народности. Но в то же время правительство и думные бояре не торопились ввязаться в войну с Польшей.

Московское правительство всегда осуществляло свои планы исподволь, не торопясь, но зато с железной настойчивостью. Легкомысленный риск был чужд ему. В этом отношении оно являлось прямым контрастом Речи Посполитой. Не говоря уже о беспрестанных ссорах панов и шляхтичей между собою, там могли из упрямства, из пустого самолюбия навлечь на страну страшную опасность. По выражению историка Г. Карпова, «Речь Посполитая сама вызывала всех и вся на расчеты с собою, ставя каждое вздорное дело по отношению к собственному существованию в положение — быть или не быть. Речь Посполитая в половине XVII века внутри совершенно сложилась и замерла, и на все, что противоречило ее шляхетско-католическому, строго отвечала non possumus (не можем)».

Напротив, в Москве интересы государственности, национальные интересы были всегда на первом плане.

И в случае с Богданом боярская дума предпочитала выждать, «семь раз отмерить», посмотреть, как сложатся обстоятельства.

Медлительность Москвы имела своим следствием то, что Хмельницкий не имел достаточной почвы для преодоления сильной оппозиции в этом вопросе. Против соединения с Москвой выступали на первых же порах две группы: высшее духовенство, не желавшее подчиниться московскому патриарху, и часть козацкой шляхты, опасавшаяся утерять свои привилегии.

Путь к Москве был достаточно тернист: московское правительство медлило, в самой Украине образовалась сильная партия, враждебная соединению, а тут еще вмешались иностранные государства и, маня пряником либо грозя кнутом, уговаривали Хмельницкого отказаться от его плана.

Положение Богдана в этом вопросе сделалось очень нелегким. С того момента, как определилось, что Украина, несмотря на сравнительную малочисленность ее населения (около одного миллиона человек), представляет собою в военном отношении большую величину, не одно государство пыталось использовать ее в своих целях.

Неоднократные попытки делал в этом направлении крымский хан. Еще настойчивее действовала Турция… Как известно, в 1650 году Хмельницкий вел переговоры с Турцией о признании вассальной зависимости от нее. Это был с его стороны обычный дипломатический маневр. Историк Костомаров в свое время нашел возможным, однако, тяжко осудить Хмельницкого за это. Но вот перед нами документ, свидетельствующий, что не только сам Хмельницкий не придавал значения такому «подчинению» Турции, но и эта последняя смотрела на вещи так же. Турецкое правительство и после 1649 года готово было утопить козаков в ложке воды: ведя дипломатический флирт с Хмельницким, оно в то же время предлагало полякам план удушения козацкой Украины. Документ имеется в Киевском рукописном архиве и, весьма вероятно, остался неизвестным Костомарову. Тем с большим основанием следует привести его.

В статейном списке посольства Артемона Матвеева и подьячего Ивана Фомина имеется следующая запись, датированная 1653 годом. «Да июня в 12-й день в городе Переяславле мещанин, писаря Андрея Искрицкого отец, сказывал: «В нынешнем де во 161-м году[171] в великий пост, а на которой недели того он не упомнит, писал де турской салтан к панам раде на сейм, чтоб они ево, салтана, взяли на польскую корону и на княжество Литовское, а он де им на помоч даст ратных людей на гетмана Богдана Хмельницкого и на все войско запорожское. А будет де они паны рады его, салтана, на польскую корону и княжество Литовское не возьмут, и он де, салтан, на них даст на помоч своих ратных людей гетману Хмельницкому».

Нет оснований сомневаться в правильности этого сообщения послов: турецкое правительство с одинаковой готовностью подбивало поляков против Украины, а Украину против Польши. Но особенно настойчиво склоняло оно Хмельницкого выступить против Москвы. Султан и крымский хан наперебой уговаривали гетмана поступить так. Если бы Хмельницкий не был глубоко принципиален в своих действиях, он легко мог бы поддаться этим уговорам и в ответ на отказ Москвы принять его в подданство бросить на ее земли огромную массу козаков и татар. Но эта мысль даже не приходила ему в голову.

— Истинно объявляю, — сказал он однажды, принимая московского посла Унковского, — что крымский царь Калга, и царевичи, и вся Орда звали меня всякими мерами итти с ними заодно воевать Московское государство, да и наши козаки того же хотели. Но я крымского царя уговорил, а своим козакам учинил заказ крепкий под смертною казнию и впредь всякими мерами от всякого дурна Московское государство оберегать буду. Знаю, что если я это сделаю, то и мне бог за это не потерпит.

Эти слова как нельзя лучше подтверждают мысль, что для Богдана Москва была всегда не последним, а первым прибежищем, что никакие политические комбинации не могли изменить его настойчивого стремления соединиться с нею. Со своей стороны московское правительство желало выгодного для него соединения и избегало раздражать козаков. Характерный пример: в 1645 году между Москвой и Польшей было заключено соглашение о взаимной помощи в случае татарского набега. Но когда в 1648 году Тугай-бей вместе с Хмельницким стали громить польские армии и грабить польские города и Речь Посполитая потребовала от Москвы исполнения договора, московское правительство отказалось прислать на подмогу полякам вооруженные силы, так как, сражаясь с татарами, пришлось бы бить и козаков.

Мало того, по распоряжению царя Алексея Михайловича, путивльский воевода Никифор Плещеев послал в августе 1648 года Богдану Хмельницкому письмо, в котором опровергал слухи о готовящемся выступлении Москвы на стороне Польши.

«И вы б и вперед такова дела, что нам с Поляки на вас стоять заодно, от нас не мыслили и опасенья никакова не имели; да и мы от вас никакова дурна не чаем и опасенья не имеем, потому что вы с нами одное православные християнские веры»[172], категорически заявлял Плещеев.

Однако с течением времени московское правительство начало серьезно беспокоиться.

Война с поляками требовала от Украины огромного напряжения сил. Через несколько лет страна, пораженная к тому же голодом и мором, обезлюдела и обессилела. В этих условиях Турция и Крым, сулившие Хмельницкому неисчислимые выгоды от совместного похода на Московию, возымели надежду на успех и потому усилили свои домогательства.

Это сыграло известную роль в решении Москвы соединиться, наконец, с Украиною.

Непосредственные переговоры Хмельницкого с Москвой начались еще в 1648 году, когда гетман, тотчас после Корсунской победы, послал царю письмо с предложением союза против Польши и с заявлением: «Желали бы есми себе самодержца-государя такого в своей земле, как ваша царская велеможность». По причинам, о которых речь шла выше, московское правительство очень сдержанно отнеслось к этому посланию.

Приблизительно через год, в мае 1649 года, Богдан отправил с Чигиринским полковником Вешняком второе письмо аналогичного содержания. Вешняк был принят милостиво. Ему и восьми человекам его свиты были выданы царские подарки: «отлас гладкой, сукно лундыш самой доброй, камка добрая, 2 сорока соболей, по 50 рублев сорок» и т. п.

Когда Вешняк уезжал из Москвы, ему вручили царскую грамоту для передачи гетману. В этой грамоте (от 13 июня 1649 года) Алексеи Михайлович писал: «И за твое гетманово и всего Войска Запорожского к нам великому государю… доброе хотенье, что есте нашие царского величества милости к себе желаете и обещаетеся нам, великому государю со всем Войском Запорожским служити, жалуем, милостиво похваляем. А что писали естя к нам, чтоб нам, великому государю, велети ратем нашим на неприятелей ваших наступити… у отца нашего… и у нас… со Владиславом, королем Полским… учинено вечное докончанье… И нам великому государю за тем вечным докончаньем на Литовскую землю войною наступить и ратей наших послать и вечного докончанья нарушить немочно. А будет королевское величество тебя, гетмана, и все Войско Запорожского учинить свободных без нарушенья вечного докончанья, и мы, великий государь… тебя… пожалуем, под нашу царского величества высокую руку принята велим»[173].

Короче говоря, в позлащенной коробочке содержалась горькая пилюля отказа.

Нечего и говорить, как разочарован был Хмельницкий этим отказом. Но Богдан был тонкий политик и государственный муж. Он скоро подавил в себе чувство обиды и решился вновь запастись терпением[174]. В сентябре принимая боярского сына Леонтия Жеденова, Богдан поднял чару за здоровье царя Алексея Михайловича и произнес многозначительный тост:

— Говорил де нам Крымской царь, чтоб… с ним заодно Московское государство воевать; и я де Московского государства воевать не хочю, и Крымского царя уговорил… Я… царю… всеа Руси готов служить со всем войском козацким… И не тово де мне хотелось и не так было тому и быть, да не поволил государь, помочи нам християном не дал на врагов[175].

«И говоря, — добавляет Жеденов, — заплакал гетман: а знать, что ему не добре и люб мир, что помирился с Ляхи».

И не того де мне хотелось, и не так было тому и быть…

Эти слова вырвались, как вопль, и в искренности их не приходится сомневаться.

Но нельзя было в течение года уничтожить осторожное недоверие московского правительства. Москва хотела еще проверить искренность гетманских посланий, а заодно прощупать соотношение сил внутри и вовне Украины.

Для иллюстрации того, какой характер носила эта деятельность московского посольского приказа, приведем в выдержках некоторые документы.

В ноябре 1648 года Никифор Мещерский доносил из Брянска о победах Хмельницкого над поляками. Кончается «отписка» Мещерского так: «Да в тех же де, государь, городех… говорят и богу молят, чтобы им быть в одной православной вере под твоею государевой высокою рукою; будет де пан Хмелницкой осилеет Ляхов, и он де хочет поддатца одному государю крестьянскому»[176].

О том же и тогда же говорилось в отписках Замятина, Кобыльского и др.

В августе 1649 года Андрей Солнцев из Рыльска, донося о результатах специально организованной для выведывания экспедиции «торговых людей», философически замечает: «…а кто де, государь, впредь будет силнея, казаки ль Ляхом, или Ляхи казаком, и того де подлинно они не ведают»[177].

Месяцем позже путивльские воеводы сообщали царю о результатах их разведки. Некий Петр Литвинов был послан на Украину и видел самого Хмельницкого. Он слыхал, как войсковой есаул Миско высказался в пользу организации совместного с татарами похода на Москву, так как царь не оказал помощи козакам. Однако гетман заявил, что на Москву не посягатель и рад служить царю[178].

В посольский приказ поступала обильная информация, свидетельствовавшая о том, что на Украине зреет серьезное раздражение против Москвы. «Торговые люди» все чаще сообщали, что среди козаков ведутся разговоры относительно того, чтобы вместе с крымцами воевать московскую землю[179].

Так шло время — в собирании Москвой информации, в обмене то вежливыми, то раздраженными речами[180].

Богдан ждал. В 1650 году он посылал в Москву посольство Михаила Суличича, в следующем году — Семена Савича и Лукьяна Мозыря.

В марте 1651 года, незадолго до Берестечской битвы, он написал московскому боярину Борису Морозову, прося его, как пользующегося доверием у царя, похлопотать о принятии Украины в московское подданство[181].

Подьячий Григорий Богданов, побывавший в Киеве в июле 1651 года, сообщал со слов Выговского, что киевский митрополит Сильвестр Коссов готов лично ехать в Москву с ходатайством о соединении и не делает этого только из опасения, что поездка окажется безрезультатной, а между тем вызовет сильное раздражение у ляхов.

Когда вслед за тем Григорий Богданов совместно с митрополитом Гавриилом посетил Хмельницкого, тот держал перед ними большую откровенную речь, в которой многое заслуживает пристального внимания.

— Что великий государь… Польских послов отправил не с их охотою, чего они, приехав, хотели и домагались… и он гетман о том зело радуется… и до великого государя… пошлет своих посланцов… и велит великому государю… бити челом с большим прошеньем, чтоб великий государь… принял их под свою государскую высокую руку; а они де все… под его государскою высокую рукою с великим хотеньем во всей ею государской воле быти хотят, так же как у великого государя… в ево Российском государстве всяких чинов люди в подданстве и во всей его государской воле пребывают.

Митрополит выразил удивление, что гетман вошел в союз с басурманами. На это Хмельницкий ответил:

— Толко де за грехи нам, православным христьяном, ныне такое время дошло — с ними бусурманы братство и соединенье держать по неволе; они де, православные христьяне, держат с ними братство для того, чтоб им святые божие церкви и православную християнскую веру от Польских и от еретических рук свободить; а они бусурманы с ними братство держат для того, что везде на войнах за их головами многую корысть себе получают, и приходя де к ним на помочь, и нам православным христьяном всякое большое дурно чинят; а ныне де и над самим над ним гетманом Крымской царь большое дурно учинил: пришод на помочь, помочи не учинил… и ево гетмана взяв, от козатцкого обозу отвез в дальние места и к войску не отпустил неведомо для чего, и держал у себя с неделю… и только де он гетман и за такое большое дурно раздору никакова не учинил… потому: как ему гетману с Крымским царем учинить роздор, и он де, Крымской царь, сложась с Польским королем, учнет на них воевать… А естьли де великий государь его гетмана с Войском Запорожским и всю Малую Русь всяких чинов людей примет, и он бы его великого государя, его царского величества, имянем был Крымскому царю страшен и обид бы от него, Крымского царя, никаких терпеть не стал[182].

И эта беседа не имела никакого положительного результата. Переговоры о соединении подвигались вперед, но со скрипом, черепашьими темпами, и это, конечно, вызывало новые и новые стычки. В мае 1651 года один из московских информаторов, известный под именем Грека старца Павла, сообщал: «И он гетман в розговоре говорил про Москву и клялся, смотря на образ Спасов: «будет на Москву, не пойду и не разорю пуще Литвы! я де посылаю ото всего сердца своего, а они лицу моему насмехаются!»[183]

Разумеется, если это и говорилось Богданом, то говорилось не серьезно, от горечи бессилия ускорить ход дела. Да и как было не горевать? Силы Украины начали иссякать. Голодающая, обескровленная беспрерывной войной и татарским хищничеством, придавленная тяжким прессом Белоцерковского договора, страна уже была близка к тому состоянию, которое впоследствии получило название «руины». К тому же Белоцерковский договор, восстанавливавший почти повсеместно власть панов, вызвал резкое недовольство гетманом… Отныне война с поляками, даже если бы удалось ее возобновить, должна была протекать в гораздо худших условиях. И Богдан выдвигает проект, являющийся отказом от планов о независимости.

Весною 1652 года он вніовь пишет Алексею Михайловичу:

«Пожалей нас, государь православный, умилосердись над православными божьими церквами и нашею невинною кровью. Ничего не исполняют поляки, что с нами постановили… Со слезами просим твое царское величество: не дай, великий государь, клятвопреступникам и мучителям разорить нас до конца; прими нас под свою крепкую руку».

Это письмо отвез в Москву полковник Искра. В устной беседе Искра изложил проект Хмельницкого.

— Если его царское величество, — заявил он, — не хочет нарушить мира с поляками, то пусть пожалует нас: позволит перейти на порубежные свои земли, около Путивля, и поселиться на границе литовской.

Это был очень тонкий проект. Хмельницкий как бы добровольно уступал полякам залитую кровью территорию Украины. На самом деле он рассчитывал таким путем вовлечь московское правительство в войну с Польшей, а тогда, улучив момент, снова вытеснить поляков из Украины, границы которой оказались бы таким образом значительно расширенными за счет Путивльской области.

Бояре учли это второе обстоятельство.

— Пусть переходит гетман со всеми черкасцами на нашу сторону, — ответили Искре, — есть у его царского величества земли большие, пространные: пусть селятся по Дону, Медведице, на удобных местах. А в порубежных городах им селиться не годится, потому что тогда будет у них с поляками большая ссора[184].

Но такая перспектива была уже совсем безрадостна. Переговоры снова повисли в воздухе. Победа под Батогом улучшила положение дел на Украине и вовсе заставила забыть этот план.

Однако старания гетмана довести до конца дело соединения обеих народов не прекращались.

В декабре 1652 года он послал с той же целью в Москву одного из самых влиятельных представителей козацкой верхушки, войскового генерального судью Самойлу Богданова (Зарудного). Посольство было принято очень милостиво, а в конце беседы боярин Пушкин спросил от царского имени:

— Какими мерами и как тому быть, что гетману Богдану Хмельницкому и всему войску запорожскому быть под его государевою высокою рукой? И где им жить: там ли, в своих городах, или где инде?

Богданов уклонился от прямого ответа на этот вопрос, сославшись на отсутствие у него инструкций от гетмана.

Подобно своим предшественникам, Богданов не добился окончательного успеха, но его поездка явилась еще одной ступенью в деле сближения обоих народов. Спустя полгода царь прислал в Киев стольника Лихарева с извещением, что он намерен взять на себя посредничество между Польшей и козаками и уже отправил с этой целью послов в Варшаву. Хмельницкий благодарил, но заметил, что «с поляками помириться трудно, потому что они не стоят в правде». Гетман при каждом случае напоминал о необходимости соединения. Так и теперь он не упустил возможности просить, «чтобы великий государь, ради православной веры, принял нас под свою великую государеву руку и помог нам думою и ратными людьми».

В августе московский гонец Иван Фомин более или менее определенно заявил Богдану, что вскоре последует царский указ о принятии в подданство Украины.

— Ты, гетман Богдан, и ты, писарь Иван, и все войско запорожское, на его, государеву, милость будьте надежны, — многозначительно сказал гонец.

— Мы, кроме его, великого государя, никому не бьем челом и не хотим поддаться, — отвечал Хмельницкий, но тут же добавил: — Меня и крымские ханы послушают и будут с татарами у его величества в холопстве. Теперь то время пришло и подоспело счастье великого государя.

Не столь важно, что ответил Фомин на эту тираду. Главное было то, что переговоры о соединении приближались к долгожданному завершению.

Если Москва все еще медлила, хотя в основе вопрос был уже царем и правительством решен, то на это повлияли внутренние волнения, особенно восстания, вспыхнувшие в то время в Новгороде и Пскове.

Однако осенью и это соображение потеряло силу. Вопрос был изучен вдоль и поперек, и всем было ясно, что дальнейшее промедление может иметь самые тяжкие последствия.

Хмельницкий прилагал все усилия, чтобы довести до вожделенного конца переговоры о соединении. В марте 1653 года он отправил в Москву посольство Кондрата Бурляя с Силуяном Мужиловским, в августе — Герасима Яковлева (по иному написанию, Яцкевича).

С Яковлевым гетман писал настойчивей и энергичней, чем когда-либо:

«И мы, Богдан Хмельницкий, гетман войска Запорожского, и все войско Запорожское иному неверному царю служити не хочем; толко тебе, великому государю православному, бьем челом, чтоб твое царское величество не оставлял нас. Король полский со всею силою лятцкою идет на нас, погубити хотят веру православную, церкви святые, народ православной християнский из Малые сея Росии». Богдан просил помощи, «толко скоро явити нам милость свою»[185].

С тем же Яковлевым Выговский прислал доверительное письмо думному дьяку Лопухину. Видимо, желая подействовать на московских бояр, он извещал, что у гетмана находятся турецкие послы, старающиеся помирить козаков с Польшей; но до ответа из Москвы решения не будет.

Одновременно с посылкой царю упомянутого Письма Хмельницкий, всюду искавший поддержки, адресуется к патриарху Никону. Он шлет ему два письма (9 и 12 августа), прося ходатайствовать перед царем об оказании военной помощи и о принятии Украины в подданство. В конце концов настойчивость Богдана, а главное, конечно, логика событий привели к цели: московское правительство решилось принять Украину в подданство.

***

В литературе о соединении Украины с Россией принятие Москвой окончательного решения обычно связывают с Земским собором, состоявшимся 1 октября 1653 года. Но в действительности это не совсем так. Решение было принято раньше, а на упомянутом Соборе оно было только оформлено. На этом вопросе, именно вследствие того, что он сравнительно мало освещен, следует остановиться подробнее.

С. М. Соловьев и Н. И. Костомаров почему-то совершенно не упоминают, что до Собора 1653 года в Москве был созван Собор о Малороссии в 1651 году. А между тем известия об этом Соборе были опубликованы еще Д. Бактыш-Каменским (см. его «Историю Малой России», ч. I, М., 1822, стр. 3–4).

Созыву этого Собора предшествовал приезд в Москву польского посланника Альбрехта Пражмовского, которому было поручено уверить бояр в неискренности и даже враждебности к ним Хмельницкого. Очевидно, для того чтобы всесторонне обсудить столь запутанную и сложную проблему, и решено было созвать Земский собор.

В его заседаниях принимали участие сам царь, тогдашний патриарх Иосиф, духовные лица, служилые люди, торговые и «всяких чинов» люди — всего 124 человека от 44 городов.

Первое заседание состоялось 19 февраля 1651 года; на нем присутствовали только духовные лица. Было зачитано «государево письмо», в котором речь шла о двух вопросах. Во-первых, предъявлялся ряд обвинений польскому правительству: в том, что оно нарушает достоинство московских царей неверной пропиской их титула, ведет злокозненные переговоры с крымским ханом и интригует против Москвы и Швеции; во-вторых, подымался вопрос о козацкой Украине: если не принять ее в подданство, то козаки «поневоле учинятся в подданстве у турецкого салтана с крымским ханом вместе»[186].

Духовенство тщательно обсудило всю сумму вопросов и дало ответ только 27 февраля; на следующий день состоялось второе заседание, в котором участвовали все члены Собора, кроме духовных (царь снова присутствовал). На этом заседании решено было солидаризироваться с ответом, данным духовенством.

Сущность этого, таким образом, единодушного ответа состояла в том, что если польский король не удовлетворит требований московского правительства, то можно будет объявить Польше войну; аналогично решался вопрос об Украине: «А будет король польский по всем управы не учинит, и запорожского гетмана с Черкасы мочно принять со утверждением»[187].

Таким образом, Собор дал условный ответ. Но принципиальное отношение к вопросу выявилось здесь со всей очевидностью. Царь и его советники убедились, что, решив принять Украину и, может быть, вызвав вследствие этого войну с Польшей, они найдут поддержку и сочувствие у выборных людей.

И вот, когда в 1653 году вопрос о соединении достиг наибольшей остроты, в Москве было сочтено необходимым вновь прибегнуть к консультации с выборными лицами. Выборные эти начали совещаться 5 июня.

Относительно существа дела разногласий, надо думать, не возникло. И уже 22 июня Хмельницкому посылается с Ладыженским царская грамота, в которой говорится, что, по дошедшим сведениям, гетман грозится поддаться турецкому султану, если царь его не примет в подданство. «И мы… — сказано далее в грамоте, — изволили вас принять под нашу царского величества высокую руку… А ратные наши люди сбираютца и ко ополчению строятца… И прислали б есте к нам посланцов своих, а мы… пошлем к вам наших… думных людей»[188].

Итак, alea jacta est![189] Царское слово дано!

Но, видимо, сложность проблемы требовала длительного рассмотрения ее, и потому официальное заседание Собора состоялось только 1 октября (к этому моменту вопрос был обсужден, окончательно согласован и получил надлежащие формулировки).

Таким образом, когда посольство Яковлева привезло настойчивые письма Хмельницкого к царю и патриарху Никону, то есть в августе 1653 года, в Москве уже все было, в сущности, ясно. И потому царь Алексей Михайлович мог, не дожидаясь дальнейшего «оформления», известить гетмана о принципиальном решении. 9 сентября Яковлеву было сказано, что к гетману поедут стольник Родион Стрешнев и дьяк Бредихин. А уже 20 сентября последовал царский наказ упомянутым двум лицам спешить к Богдану Хмельницкому. «И вы-б ехали наспех, не мешкая нигде ни часу», говорилось в наказе[190]. Но после того как было вручено Стрешневу для гетмана извещение о принятии Украины в подданство, надобность в формальном, торжественном одобрении этого акта не уменьшилась. И на 1 октября было назначено «пленарное», как мы бы сейчас выразились, собрание выборных — торжественное заседание Земского собора. На этом Соборе присутствовали, кроме царя, патриарх Никон и два митрополита. Заседание состоялось в Грановитой палате Кремля.

Вопрос, предложенный Собору, был поставлен прямо и четко: надо ли разрывать «вечное докончанье» (вечный мир) с Польшей и принимать в подданство козаков?

Бояре приговорили: так как поляки учинили Московскому государству много неправд (следовало перечисление их) и не дали никакого удовлетворения, то разорвать с ними мир и объявить им войну. Что же до запорожцев, то их надлежит, ради спасения православной веры, принять под покровительство «с городами их и с землями».

К этому служилые люди добавили, что рады помереть за государскую честь и готовы биться с польским королем; а торговые люди заявили, что «зспоможеньем и за их государскую честь головами ж своими рады помереть».

Нетрудно заметить различие обоих постановлений. По справедливому замечанию К. Аксакова, Собор 1653 года торжественно санкционировал то, что было принципиально определено еще в 1651 году. Но на сей раз правительство получило не условный, а безапелляционный ответ. «За честь царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича стояти и против польского короля война весть, а терпети больше того нельзя, — гласил приговор Собора, — а о гетмане… и о всем войске запорожском бояре и думные люди приговорили… приняти их под свою высокую государскую руку».

Долго и всесторонне обсуждавшийся, взвешивавшийся и изучавшийся вопрос о соединении был вынесен на Собор в законченном виде (недаром потребовалось только одно заседание, в то время как на Соборе 1651 года было пять заседаний). Но тем не менее царь и боярская дума достигли своей цели: их решение — правда, принятое с учетом мнения выборных — было подкреплено всем авторитетом земских соборов. И на это не раз потом сылались. Например, отправляя в 1654 году войска на войну с Польшей, царь подчеркивал, что они должны «за всякую обиду к Московскому государству стоять», потому что «в прошлом году были соборы не раз», а на соборах этих «были выборные».

Так даже сам царь опирался на авторитет земских соборов в вопросе о присоединении Украины.

Стрешнев и Бредихин повезли богатые подарки: гетману соболей на 980 рублей, сыну его Тимошу на 100 рублей, сыну его Юрию, жене гетмана Анне и жене Тимофея каждому на 50 рублей, Выговскому на 300 рублей и т. д. Но встреча их с Богданом произошла не сразу. Гетман был в то время в походе. В конце октября он писал послам, что рад узнать о принятом в Москве решении, но что встреча произойдет в Чигирине, так как надо остерегаться говорить о случившемся среди татар. «Не мыслим никому, кроме его царского величества работати», заключил Богдан это свое письмо[191].

Очередная измена татар обесценила победу козаков под Жванцем, превратила ее в частный успех. Грустный вернулся гетман в Чигирин и здесь, 26 декабря, встретился с московскими послами.

Он вручил им письмо на имя царя с благодарностью за принятое решение.

— Государеву милость, что он вас к себе в подданство принимает, мы тебе сказали, — заявили послы в конце беседы, — и ту государеву милость, чтоб она всем была известна, полковникам и начальным людям следует ли нам объявить?

На это Богдан ответил, что все разошлись после похода по домам и сейчас объявлять некому. Он созовет всех в Переяслав, сам приедет туда и там уже со всем войском учинит торжественную присягу. Гетман выразился так:

— Там уже со всем войском учнем государю крест целовать безо всякого размышления.

Это были искренние слова: победа под Жванцем была пирровой победой; Украина так ослабела за шесть лет тяжелой войны и голода, что при всей слабости Речи Посполитой для дальнейшего сопротивления не было сил.

Московская помощь пришла в самый критический момент.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

XVIII

Из книги Судьбы хуже смерти (Биографический коллаж) автора Воннегут Курт

XVIII Та шуточка Эда Уинна про женщину, чей дом загорелся (и она заливала пожар водой, только без толку) - самая смешная из приличных шуток, какие мне приходилось слышать. А самую смешную неприличную шутку рассказала мне моя московская переводчица Рита Райт - она умерла


XVIII

Из книги Вокруг Ордынки автора Ардов Михаил Викторович

XVIII Из числа великого множества людей, которых мне довелось знать в течение моей жизни, мало кого я вспоминаю так часто, как столяра Семена Марковича. Когда я познакомился с ним, ему было уже за семьдесят, но он отличался отменным здоровьем и усердно работал —


Глава 9 Прямой путь, окольный путь

Из книги Тесла: Человек из будущего автора Чейни Маргарет

Глава 9 Прямой путь, окольный путь Международная Ниагарская комиссия, которая многие годы колебалась между зловещими аргументами Эдисона и лорда Кельвина об опасностях переменного тока, в октябре 1893 года объявила, прямо как предсказывал Вестингауз, что заключает с его


Глава седьмая Валютное управление в Москве — Государственное хранилище ценностей (Гохран) — Коронные регалии и коронные драгоценности — Драгоценные камни и жемчуга — Церковные книги — Иконы — Борьба с начальником Гохрана — Церковное серебро — Передача музейного серебра Оружейной Палате в Москве — Эп

Из книги На советской службе (Записки спеца) автора Ларсонс Максим Яковлевич

Глава седьмая Валютное управление в Москве — Государственное хранилище ценностей (Гохран) — Коронные регалии и коронные драгоценности — Драгоценные камни и жемчуга — Церковные книги — Иконы — Борьба с начальником Гохрана — Церковное серебро — Передача музейного


XVIII

Из книги Жизнь Бенвенуто Челлини автора Челлини Бенвенуто

XVIII Я пошел к Санта Мариа Новелла[46] и, сразу же натолкнувшись на брата Алессо Строцци, с, каковым я не был знаком, я этого доброго брата именем божьим попросил, чтобы он спас мне жизнь, потому что я учинил великое преступление. Добрый брат сказал мне, чтобы я ничего не боялся;


XVIII ВЕК

Из книги 100 великих поэтов автора Еремин Виктор Николаевич

XVIII ВЕК


XVIII

Из книги Анна Достоевская. Дневник автора Андреев Иван

XVIII Накануне свадьбы я зашла днем к Федору Михайловичу повидаться и сообщить, что в семь часов приедет к нему моя сестра, Мария Григорьевна Сватковская, чтобы разложить по местам все мои вещи, присланные в сундуках, ящиках и картонках, и выложить разные хозяйственные вещи,


МАРИАННА КОЛОСОВА. «ИХ» ЖЕЛТЫЙ ПУТЬ (газета «Новый путь» № 208 от 6 июня 1936 года)

Из книги Вспомнить, нельзя забыть автора Колосова Марианна

МАРИАННА КОЛОСОВА. «ИХ» ЖЕЛТЫЙ ПУТЬ (газета «Новый путь» № 208 от 6 июня 1936 года) Журнал в желтой обложке. На желтом фоне черная свастика. На свастике белый двуглавый орел с тремя коронами. В центре орла фигура, смутно напоминающая Георгия Победоносца на коне. Это юбилейный


XVIII

Из книги Город страшной ночи автора Томсон Джеймс

XVIII Я к северной окраине притек,             Откуда расходились три пути, Петляя, словно русла тайных рек,             Что в темноту готовы отнести. Сквозил свет смутный в воздухе кругом, На юге небосвод набух бельмом. И я поплелся левою тропой,             Едва ступая, тихо


Юлия Франк ПУТЬ ЧЕРЕЗ ПОВЕСТВОВАНИЕ — ПУТЬ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ. Приглашение © Перевод А. Кряжимская

Из книги Минуя границы. Писатели из Восточной и Западной Германии вспоминают автора Грасс Гюнтер

Юлия Франк ПУТЬ ЧЕРЕЗ ПОВЕСТВОВАНИЕ — ПУТЬ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ. Приглашение © Перевод А. Кряжимская Двадцать лет прошло с тех пор, как летом 1989-го от Берлинской стены начали откалываться кусочки, осенью того же года она зашаталась, а в ночь с 9 на 10 ноября (через несколько недель


Вместо предисловия «ПУТЬ ПАРАДОКСА — ЭТО ПУТЬ ИСТИНЫ»

Из книги Оскар Уайльд автора Ливергант Александр Яковлевич

Вместо предисловия «ПУТЬ ПАРАДОКСА — ЭТО ПУТЬ ИСТИНЫ» Читатель, тем более юный, не делит книги на русские и переводные. Вышли в свет на русском языке — значит, русские. Когда мы в детстве и отрочестве читали Майн Рида или Жюля Верна, Стивенсона или Дюма, нам едва ли


XVIII

Из книги Мемуары Лоренцо Да Понте автора Да Понте Лоренцо

XVIII Я провел десять-двенадцать дней в этой гостинице и то с помощью словаря, то с помощью грамматики мы вели беседы по четыре-пять часов подряд каждый день, почти постоянно на тот же сюжет, и почти каждый раз наши переговоры завершались неизменным «Ich liebe sie». Я составил


XVIII

Из книги Книга о смерти. Том I автора Андреевский Сергей Аркадьевич

XVIII Природу называют «вечною» (в том числе – и Пушкин). Действительно, она как бы подавляет нас своим припевом: «ты уйдешь, а я останусь». Но это ощущение – обманчиво. Видимая природа настолько же вечна, как и видимые люди. После нас будут новые люди и – новая природа.


XVIII

Из книги Книга о смерти. Том II автора Андреевский Сергей Аркадьевич

XVIII Японцы, отправляясь на войну, прощаются с родными навеки. Считают себя обреченными смерти. Смотрят на возможность вернуться, как на несчастье, потому что это случится только в случае победы неприятеля.Мой знакомый по этому поводу сказал:«Да. Они не ставят жизнь ни в