VII. ЗАРЕВО

VII. ЗАРЕВО

Кипящий котел, который уже полвека представляла собой Восточная Украина, никогда еще не бурлил так, как в момент бегства Хмельницкого в Запорожье.

Вопрос о земле приобрел в это время невероятную остроту. Козаки владели участками на правах давности; если отец какого-нибудь козака и надумывал в свое время выправить формальный документ на освоенный им участок, то этот документ чаще всего бесследно исчезал в непрерывной военной суматохе. Паны прекрасно были осведомлены об этом, но тем не менее цинично заявляли:

— У тех, кто не представит формальных актов на владение, поместья будут отобраны.

Вдобавок начали истекать пятидесятилетние льготные сроки. Льготы предоставлялись польскими помещиками, когда оми стремились привлечь поселенцев для колонизации необжитых пустошей. Теперь положение изменилось. Проживавших дотоле «безданно» крестьян обложили огромными поборами. Это позволило панам резко увеличить экспорт хлеба, но для широких масс явилось дополнительным тяжким бременем. В положении козаков произошло в это время ухудшение и в связи с тем, что правительство конфисковало у них морские челны, оставив только речные. Сделано это было по настоянию Турции. Для козачества, в первую очередь для Сечи, это было не только унизительно, но и означало невозможность «выгребаться на Черное море».

Роптали и реестровые козаки. Не говоря о том, что в старш?ну проходили теперь польские назначенцы, реестровые были недовольны отказом правительства увеличить число их (с 6 до 12 тысяч человек). Кроме того, им систематически недоплачивали жалованье: к 1648 году сумма невыплаченного реестровым козакам жалованья достигла 300 тысяч злотых.

В довершение ко всему козаки подвергались всевозможным беззастенчивым притеснениям. Сами паны признавали, что управление войска запорожского можно охарактеризовать словами: «всяческое беззаконие, казнокрадство, взяточничество». По заявлению Самовидца, присланные ляхами начальники так утеснили козаков, «что едва ли кто имел что-либо свое в дому, опричь жены».

Козаков заставляли отбывать панщину, подметать хозяйские дворы, топить печи и выполнять другую «незвычайную» работу.

Летописец Грабянко говорит:

«Имет ли кто звера? Кожу дай пану. Имет ли рибу? Дай урочную дань оттуду на пана. От военных користей татарских коль или оружие в козака будет, дай хлопе на пана. Аще же когда случится на козака вина и малая, то такозими муками их казняху… и тако, в казнех сих проливающие измин меру неверних превосхождаху мучителством. И что есть мучителство Фараоне против поляков тиранству?»

Если таково было положение козаков, то еще хуже, разумеется, жилось простому народу. Тут сплелись в неразрывный узел гонения на веру, экономическая эксплоатация и всяческое принижение личности.

Но чем упорнее силились паны задавить «своеволие» украинского народа, превратить его в покорных рабов, тем сильнее росло сопротивление вольнолюбивого народа, готовность снова вступить на кровавую борьбу с притеснителями.

Умный и проницательный Хмельницкий отлично понял это. Сперва он, повидимому, испытывал некоторую неуверенность относительно того, как встретят его в Сечи. Он даже подумывал направиться на Дон, к донским казакам.

— Если мне будет очень трудно, я уйду на Дон, — сказал он.

Брацлавский воевода Адам Кисель писал в Московию: «Некая часть, тисеча или мало що более, своевольников козаков черкасцев[60] избегли на Запорожье, а старшим у них простой холоп, нарицается Хмельницкий; и думают донских козаков подбити на море. Гетман великий коронный и я с ним о том воре промышлять будем; еще ли убежит з Запорожа на Дон, и там бы его не приймати, не щадити, ни на море пустити»[61].

Но итти на Дон не пришлось. Сечевики приняли Хмельницкого радушно[62]. Богдан и прежде был не последним человеком на Украине, а издевательство, которому он подвергся, стало широко известно и вызвало горячее сочувствие. Поведение Хмельницкого по приезде в Сечь еще более укрепило симпатии к нему.

— Смотрите на меня, — говорил он запорожцам: — я уже ожидал отставки и покоя, а меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам; сына у меня варварски убили, жену посрамили, достояние отняли, лишили даже походного коня и напоследок осудили на смерть. Нет для меня другой награды за кровь, пролитую для их же пользы; ничего не остается для тела, покрытого ранами, кроме невинной смерти под рукой палача. К вам уношу душу и тело, укройте меня, старого товарища; защищайте самих себя — и вам то же угрожает.

Его голос, весь его вид свидетельствовали о неподдельной горечи и обиде. Отважные рубаки внимали ему с глубоким сочувствием. Впрочем, не все одинаково: часть запорожской верхушки не считала для себя выгодной войну с Польшей и поэтому косо смотрела на нового смутьяна. Дошло до того, что Запорожская Сечь нарушила один из основных своих принципов — отказала прибывшему в приюте. Вот как это случилось.

Богдан держал себя в Сечи с характерной для него осторожностью — напряженно искал союзников и помощников, но вел агитацию исподволь. Стараясь усыпить тревогу поляков, он прибег к хитрости — распространил слух, что королю и сенату польскому будет отправлено прошение от войска запорожского о восстановлении «древних прав и вольностей». Выходило, что его пребывание в Сечи преследует единственно эту невинную цель.

В самом деле, поляки не сразу разобрались, где тут правда. Весь январь и февраль 1648 года Богдан невозбранно прожил в Сечи.

Поляки с тревогой наблюдали, как разгорается на Запорожье зарево нового восстания. Они, конечно, не представляли, во что выльется это восстание, какие примет грандиозные размеры. Но все же они зорко следили за действиями Богдана и сожалели, что своевременно не схватили его в Чигирине.

«Хмельницкий сидит на неприступном острове Буцке[63], называемом Днепровским, — доносил один польский полковник гетману Потоцкому. — Он сильно укрепляется палисадом и рвами, провианта в изобилии».

В далекой Варшаве не понимали, как глубоки корни волнения. Канцлер Оссолинский писал польским командующим, что их страшит призрак. Но на месте было виднее. Даже самые близорукие паны скрепя сердце вынуждены были признать, что одним застращиванием и местными репрессиями ничего не сделаешь.

На Украину начали стягиваться войска — готовилась экспедиция против Хмельницкого. Во главе этих войск встали коронный гетман Николай Потоцкий и его помощник — польный гетман[64] Мартын Калиновский.

Потоцкого тревожили намерения Хмельницкого; он смутно ощущал в теперешнем движении что-то новое по сравнению с обычными козацкими волнениями. Он доносил королю, будто руководимые Богданом запорожцы хотят «сокрушить учрежденное вашей королевской милостью правительство и начальство старших и желают также самостоятельно властвовать на Украине, заключать договоры с иностранцами и посторонними государями и делать все, что только угодно их воле, и желанию».

Ни Богдан, ни тем более запорожцы в то время еще не ставили перед собой таких обширных целей. Они стремились пока только заставить панов и польские власти не нарушать старинных прав козаков, не чинить несправедливостей, не мешать морским походам.

Никто, в том числе и Хмельницкий, не помышлял о свержении королевской власти, о «самостоятельной власти на Украине» и о том, чтобы поступать по собственной «воле и желанию».

Но коронный гетман оказался прозорливцем: прошло немного времени, и Богдан, подталкиваемый ходом событий, размахом народной освободительной войны, и в самом деле выдвинул такую программу. Потоцкий тревожился, ибо он отлично знал, в каком состоянии находится терроризированная страна и какую благодатную почву найдет здесь призыв к восстанию.

— У Хмельницкого только три тысячи человек, — заявил он. — Но сохрани бог, чтобы он с ними вошел в Украину. Тогда бы эти три тысячи быстро возросли до ста тысяч и нам была бы трудная работа с этими бунтовщиками.

Стремясь предотвратить это грозное движение, Потоцкий вступил в переговоры с Богданом. Он был уверен, что «присутствие на Украине «близко тридцати тысяч войска збройного и панцырного и войска запорожского (то есть реестровых козаков. — К. О.) шесть тысяч» окажется достаточно веским аргументом для Хмельницкого и побудит его уступить по всем пунктам. Но вышло иначе.

Потоцкий отправил к Богдану ротмистра Хмелецкого: коронный гетман торжественно приглашал беглого Чигиринского сотника прибыть к нему в ставку, обещал рассмотреть по справедливости все его жалобы и клялся, что ни один волос не упадет с его головы.

Богдан прекрасно знал, чего стоят обещания польских магнатов. Он не сомневался, что, явись он к Потоцкому, его тотчас схватят и предадут мучительной казни. Хмельницкий отнюдь не собирался последовать лестному приглашению коронного гетмана. Но от переговоров он не отказывался — они помогали ему затянуть время, отсрочить начало кампании. А каждый выигранный день означал для него приток нескольких десятков новых добровольцев и еще один шаг на пути к устроению его разноплеменной рати.

Поэтому Хмельницкий отправил польскому коронному гетману пространное письмо. В нем содержался подробный перечень обид, которым он, Богдан, подвергался. Но обиды эти толковались, так сказать, распространительно — как закономерный случай в массе бедствий, выпадающих на долю козаков. Во всяком случае, еще долгое время спустя козацкие Жалобы составлялись по типу и по форме этого послания.

В то же время Богдан пытался доказать, что все его действия против поляков вызваны необходимостью, несправедливыми преследованиями.

Вряд ли Хмельницкий надеялся на то, что поляки проникнутся его доводами. Скорее всего он добивался психологического эффекта: он полагал, что шляхтичи начнут упрекать друг друга в чрезмерной жадности и беззастенчивости. И еще одну цель преследовал Богдан: такая жалоба являлась настоящим обвинительным актом против панского самоуправства и должна была, по мнению Богдана, поднять уверенность козаков в правоте своего дела.

И, наконец, это был отличный способ затянуть переговоры, оторочить начало военных действий. Недаром в письме Хмельницкого имеется много повидимому, нарочитых — неясностей. По выражению одного историка, «документ хотя и написан по пунктам, но факты в нем перемешаны между собою, рассказаны сплошь, как будто бы происходили одновременно или один вскоре после другого».

Расчеты Хмельницкого в значительной мере оправдались. Паны начали отыскивать между собою виновных, которые «этого пива наварили», на Конецпольского со всех сторон посыпалась обвинения, Потоцкий заспорил с Адамом Киселем, — словом, письмо Богдана дало толчок к развитию обычной шляхетской склоки.

В дело вмешался сам король. Он прислал на Украину комиссию, которая, понятно, ничего не выяснила и ничего не сделала: радикальных реформ паны не допустили бы, а паллиативы были бесполезны. Всевозможными полумерами уже все равно нельзя было успокоить глухо шумевшее море народной ярости.

Для всякого сделалось очевидным, что вооруженное столкновение неизбежно.

Польские власти категорически потребовали выдачи Богдана. Московский дьяк Кунаков, ездивший в том году в Польшу, сообщает, что гетман Потоцкий «послал в запорожское войско к старш?нам нарочного и писал к ним, чтобы Богдана Хмельницкого по той причине, что он заводит на короля рокош[65], взяли и до королевского россказанья отдали за варту»[66].

Итак: поляки требовали выдачи Богдана и подкрепляли это требование посылкой отряда. В массе своей запорожцы, конечно, всецело сочувствовали Богдану и готовы были дать отпор ляхам. Но старш?на не разделяла этого настроения. Правда, дело не дошло до выдачи — такое нарушение гостеприимства не имело прецедентов в Сечи, но Богдану было дано понять, что самое лучшее для него — бежать, пока не поздно.

Он так и сделал. С небольшой группой козаков он ушел вниз по Днепру.

Нужно было вести дело чрезвычайно обдуманно; отчаянная борьба, кратковременный успех и затем геройская смерть — это было в духе Наливайко, но не Хмельницкого. Он стремился не только к борьбе — он стремился к победе.

В течение некоторого времени он с группой своих приверженцев кочевал по Запорожью, заметая следы от польских лазутчиков, — скрывался на острове Томаковском, жил в урочище Микитин Рог и т. д. Это было трудное для него время. Никогда не мог он забыть этих скитаний, и спустя долгие годы, исполненные самых необыкновенных событий, он напоминал полякам о том, как «пан кастелян краковский[67] преследовал его, когда он принужден был спасать свою жизнь в днепровских пещерах».

Бездомный, преследуемый могущественной Речью Посполитой, опиравшийся только на сочувствие широких козацких масс, которое, однако, не могло быть пока реализовано ввиду осторожного нейтралитета старш?ны, Хмельницкий в этом критическом положении проявил гордое мужество и неиссякаемую энергию. Он не соблазнился возможностью бежать на Дон, — он остался верен поставленной перед собой цели — бороться с панами-ляхами.

Прячась в камышевых зарослях, Богдан обдумал и начал претворять в жизнь обширный и смелый замысел.

Смогут ли козаки, в союзе с необученными ратному делу и плохо вооруженными «хлопами», разгромить польскую армию, являвшуюся в то время одной из сильнейших в Европе? Трезвый ум Хмельницкого подсказывал ему, что это маловероятно; а между тем, если будет достигнут только половинчатый успех, то паны и шляхта вскоре оправятся и возьмут реванш. Нужен сокрушительный удар, который надолго отобьет у панов охоту вмешиваться в козацкие дела. А для этого надо найти себе могучего союзника.

Но с кем заключить союз? Естественнее всего было бы обратиться к Москве, стародавнему противнику Польши. Однако Богдан считал, что царь не легко решится на подобный шаг: переговоры затянутся, а для него был ценен буквально каждый день. Найти союзника было важно не только в военном отношении, но и в политическом, — это сыграло бы огромную роль в развитии восстания, устранило бы сомнения у колеблющихся. Существовало только одно государство, которое могло решительно и быстро соединить с козаками свои войска. То было Крымское ханство.

По тому времени это была грозная сила. Не только поляки посылали ежегодную дань в Крым, но даже Московское государство прибегало к этому средству в надежде откупиться от страшных набегов.

На Украине существовала меткая поговорка: «За кого хан, тот и пан».

Привлечь на свою сторону воинственные массы татар означало, по крайней мере, сравнять шансы козаков с шансами Польши, главные козыри которой заключались в сильной артиллерии в наличии многочисленных наемных отрядов.

Но как было заключить союз с татарами, с заклятыми, вековечными врагами? Однако Богдан, смотревший на вещи глубже, чем его предшественники, обладавший в гораздо большей мере качествами политика, сумел преодолеть естественный внутренний протест и решительно начал подготовлять союз с татарами.

Он знал, что этот союз вызовет в части козачества резкую оппозицию, даже возмущение; знал, что поляки используют этот шаг в своей агитации против него; предвидел и то, что татары не ограничатся военной добычей и станут разорять Украину. Но все это отступало на задний план в сравнении с прямыми выгодами союза. Богдан умел приносить жертвы во имя достижения той цели, которая представлялась ему важнейшей в данный момент. Так поступил он и сейчас.

Это был шаг мудрого и трезвого политика. Последующие события оправдали этот шаг. Однако они оправдали и худшие опасения Хмельницкого: татары стали чинить насилия над «союзной» Украиной. Богдан любой ценой стремился к победе над поляками. Но разоряемые татарами жители не могли понять всей глубины и сложности его замысла. Поэтому к огромной популярности, которую завоевал вскоре Богдан в широких массах, примешалось и горькое чувство обиды и разочарования. Такие настроения у части населения были понятны — они отражали чувства тех, на кого в наибольшей мере пали издержки длительной, тяжелой, но в конечном счете победоносной борьбы. Однако у Хмельницкого имелось достаточно воли и характера, чтобы противостоять им и не отступать от своего замысла.

Но мало было решиться на союз с татарами. Предстояло осуществить его. Момент был очень удобен для целей Хмельницкого. Население Крыма страдало от неурожая, мурзы и простые наездники стремились к войне: на войне можно было набрать яссырь. Приглашение татар козаками, сулившее богатую добычу, должно было особенно соблазнить их в этих условиях.

К тому же как раз в указанный период поляки отказались платить обычную дань. Коронный канцлер Оссолинский сообщил крымскому хану:

«Да будет Вашему Ханскому Высочеству ведомо, что вы имеете дело с королем, который умеет охранять свой народ, а не платить дань». Чтобы подкрепить это заявление, Александр Конецпольский (предпринял в октябре 1647 года поход против крымских татар.

Все это благоприятствовало плану Хмельницкого.

В марте 1648 года его послы появились в Крыму. Хан встретил их милостиво, одарил кафтанами и стал обсуждать проект совместных действий.

Польское правительство встревожилось. Была пущена в ход сложная дипломатическая машина: в Константинополе пригрозили, что если татары соединятся с козаками, то польское войско обратит свое оружие против турок. Из Константинополя прибыл в Крым курьер с советом воздержаться от войны с Польшей.

Крымский хан Ислам-Гирей III поступил лукаво: он не выступил сам, но передал Хмельницкому, что тот может пока договориться с перекопским мурзой Тугай-беем, самым отважным и воинственным из всех крымских мурз.

Тугай-бей с четырехтысячным отрядом двинулся в Украину. Переправившись через Днепр, он остановился на Бузулуке. Хмельницкий в это время выехал в Сечь[68].

На этот раз ему не указали оттуда обратного пути. По выражению летописца, «все войско, зостаючее на Запорожу, пристало и Хмельницкого себе за старшого приняли».

Со времени поспешного отъезда Богдана из Сечи прошло немного времени. Но в этот короткий срок Богдан проделал хитроумный маневр, плоды которого теперь мог пожинать.

Он разослал по Запорожью своих приверженцев, которые повели искусную агитацию. Видную роль в этой агитации играла теперь похищенная у Барабаша грамота: агенты Хмельницкого всюду повествовали, что король выдал «привилий» на восстановление козацких вольностей, «на робление челнов на море мимо ведомости гетманов коронных» (на постройку морских челнов без разрешения польских гетманов) и что вообще этим «привилием» козакам разрешалось бороться за свои права.

Козаки враждовали с панами и шляхтичами, однако королевскую власть они еще уважали. Весть о том, что Богдан владеет королевским разрешением на бунт против панов, произвело большое впечатление. Ей тем легче поверили, что хотели верить.

Польские власти приняли свои меры: они расставили посты по всем дорогам, чтобы препятствовать приливу людей к Хмельницкому, начали разоружать крестьян, усиленно ловили и немилосердно казнили разосланных Богданом агентов или просто «смутьянов», ведших «кламливые»[69] речи; русскому населению в городах и селах было запрещено собираться в кучки; если заставали сборища в домах — будь то даже вечеринка или свадьба, — то всех присутствующих жестоко пороли. Но эти меры не приводили к успеху: наученные горьким опытом былых экзекуций, жители показывали вид смирения; козаки лицемерно осуждали тех, кто бежал к Хмельницкому. Но это была обманчивая покорность.

Сердца у всех кипели злобой. То и дело какой-нибудь бродячий музыкант или идущий по обету монах тайно от польских лазутчиков собирал крестьян и разжигал их яростными речами.

«Поругана вера святая! — восклицали агитаторы Богдана. — Униаты стоят с ножом над шеею. Над просьбами нашими сейм глумится. Нет ничего, чего бы не решился с нами сделать шляхтич. А что творят жолнеры! Под предлогом укрощения непокорности ходят по селам и часто целые местечки истребляют дотла, как будто замыслили истребить весь род наш…

Все эти речи находили себе живой отголосок. «Нетрудно было взволновать козаков, — писал польский историк: — как соловью пенье, так им мятежи были свойственны».

Понимал и Потоцкий, что затравленным козакам «свойственны» мятежи. Не довольствуясь прежними мерами, он издал универсал: «Оповещаем всех и приказываем, чтобы те, которые бежали с Хмельницким, равно и те, которые ушли к нему после, воротились в свои жилища в надежде прощения своих проступков; а если кто осмелится бежать в Запорожье, тот за свою вину отвечает имением и жизнью жены и детей».

Угроза не осталась на бумаге; паны начали претворять ее в жизнь. Однако и эта варварская мера не помогла. Тот же Потоцкий заявил королю, характеризуя создавшееся на Украине положение:

«Не было ни одной деревни, ни одного города, в котором бы не раздавались призывы к своеволию и где бы не замышляли на жизнь и имущество своих панов и державцев».

Широкие отклики, которые нашел среди украинского народа призыв Богдана, возымели результат. Влияние Хмельницкого в Сечи значительно возросло. Старш?на вынуждена была считаться с этим. Когда Богдан приехал, ему устроили торжественную встречу. «Когда кошевой узнал о выезде Хмельницкого из Крыму, — пишет летописец Величко, — то стянул с лугов, веток и речек все войско низовое запорожское, конное и пешее, объявивши, что есть необходимость для пребывания их в Сечи, а для чего, того не сказал до возвращения Хмельницкого на кош».

Богдан привез с собою несколько татар — делегатов Тугай-бея. Они должны были во всеуслышание подтвердить готовность перекопского мурзы сражаться против Польши вместе с козаками. «Когда перед заходом солнца… прибыл Хмельницкий из Крыму до Сечи, — продолжает Величко, — имея с собой четырех татар значных, от Тугай-бея приданных, тогда атаман кошевой со своею атаманьею куренною радостно его приветствовали. Когда ужк уведомились от него о склонности ханской помогать козакам, тогда старш?на решила, чтобы на завтрашний день войско конное, — а пешее уже все было в Сечи, — по полю и лугам близко к Сечи пребывающее, собрать».

Рада, на которой обсуждался вопрос о союзе с татарами, была очень бурная. Но в конце концов точка зрения Хмельницкого возобладала, и его самого стали рассматривать на Сечи как «старшого»[70].

Спустя три дня Хмельницкий выступил из Сечи навстречу польскому войску. В пути он ежедневно получал крупные пополнения. Из близлежащих районов Украины, куда проник слух о происходящих в Сечи событиях, качали притекать волонтеры. Многие из них приходили вооруженными.

Из своей многочисленной дворни паны составляли дружины, используя их главным образом при отражении татарских набегов. Экономя таким образом, на военных расходах, паны не разоружили дворню; больше того, они стремились, чтобы «хлопы» не забывали военной выучки. Но так как дворовые крестьяне ненавидели в большинстве случаев своих господ в такой же мере, как и крестьяне, проживавшие в селах, то при всяких внутренних волнениях паны не могли полагаться на дворовых. Один из крупнейших магнатов, Иеремия Вйшнсвецкий, содержал 10 тысяч вооруженных дворовый. Но про него первого поляки сказали:

— Он не полагается на свою дружину, потому что — Русь!

Вишневецкий раньше других понял, что удержать дворню на своей стороне в начинающейся схватке польские помещики будут не в состоянии, и стал разоружать свою дружину. (Кстати сказать, он не ошибся: вся его дружина действительно перешла вскоре на сторону козаков.)

Коронный гетман мобилизовал реестровых козаков под командой Барабаша. Реестровым не доверяли: от них потребовали специальной присяги, что они не перейдут на сторону бунтовщиков. Мера эта, впрочем, оказалась бесполезной.

В польском лагере была заметна нервозность, даже некоторое смятение: все чувствовали, что на этот раз дело затевается нешуточное.

— Тяжка эта несчастная война с козаками! — горестно воскликнул один шляхтич.

Другой, словно вторя ему, меланхолически добавил:

— С ними будет продолжительная и трудная война.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава XXXVII «Зарево». Победа

Из книги Борис Пастернак автора Быков Дмитрий Львович

Глава XXXVII «Зарево». Победа 1 «Зарево» – как уже говорилось, последняя эпическая попытка Пастернака в стихах («Вакханалия» – лирическая поэма или даже большое стихотворение). Гладков вспоминает, что, по рассказам Пастернака, писать поэму (иногда Пастернак даже называл ее


VII. ЗАРЕВО

Из книги Богдан Хмельницкий автора Осипов К.

VII. ЗАРЕВО Кипящий котел, который уже полвека представляла собой Восточная Украина, никогда еще не бурлил так, как в момент бегства Хмельницкого в Запорожье.Вопрос о земле приобрел в это время невероятную остроту. Козаки владели участками на правах давности; если отец


Глава 15 Зарево мятежа

Из книги В семнадцать мальчишеских лет автора Гравишкис Владислав Ромуальдович

Глава 15 Зарево мятежа Стояли ясные, теплые дни уходящего лета. Сергей и Дмитрий Гаврилович, который теперь часто бывал у Дунаевых, решили съездить в Златогорье и совершить поход по местам, которыми шел красногвардейский отряд тревожной весной 1918 года. Узнав об этом,


ЗАРЕВО НАД СОПКАМИ

Из книги Сухэ-Батор автора Колесников Михаил Сергеевич

ЗАРЕВО НАД СОПКАМИ Известие о трагической гибели русских революционеров Кучеренко, Гембаржевского и врача Цибектарова повергло Сухэ-Батора в глубокую скорбь. Они сделали так много для аратской революции, отдали за нее жизни… Больно было сознавать, что никогда больше


Глава 10 "ВОКРУГ НЕЕ ПОДЫХАЛО ТАИНСТВЕННОЕ ЗАРЕВО…"

Из книги Мэрилин Монро. Жизнь и смерть секс-символа Америки автора Прокофьева Елена Владимировна

Глава 10 "ВОКРУГ НЕЕ ПОДЫХАЛО ТАИНСТВЕННОЕ ЗАРЕВО…" "В 1955 году актриса навязала себе целый ряд ролей: продюсера, играющей и обучающейся актрисы, пациентки, подвергаемой психоанализу, — ролей, выражавших ее желание стать совершенно другим человеком, нежели "Мэрилин Монро",