Александр Миндадзе: «Молодой отец двух взрослых дочерей»

Александр Миндадзе: «Молодой отец двух взрослых дочерей»

«Время танцора» — фильм о войне и людях послевоенного времени. Несмотря на то, что на картину обрушились потоки критики, публика голосует за нее рублем: московские кинотеатры давно не помнят таких полных зрительных залов.

[Дмитрий Быков:]

— Саша, самые яростные поклонники вашей картины — те, кто прошел войну. Неважно, чеченскую или абхазскую. По их словам, вы очень точно поймали ощущение раззоренного, покинутого дома, в котором победитель жить не может. Поговаривают, что это у вас — от потери собственной дачи, которая якобы разрушена в Абхазии…

[Александр Миндадзе:]

— Слушайте, это потрясающий комплимент! Надо Вадиму рассказать. Значит, мы действительно попали в точку. Потому что ни у него, ни у меня сроду не было в Абхазии никакой дачи, и я всегда очень об этом жалел. Жизнь сложилась так, что я никогда не владел недвижимостью. Хотя, уделяй я этой проблеме какое-то внимание, можно было бы пожировать и понежиться на излете застоя… Вы не разрушайте эту легенду, ладно? Пусть думают, что мы магнаты.

[Дмитрий Быков:]

— И еще в одном вы правы. Человек после войны не может благополучно жить в прежнем браке — даже если, в отличие от вашего героя, не завел романа с медсестрой. Просто не выносит стабильности. Мой приятель, военный корреспондент, так и не может ужиться ни с одной…

[Александр Миндадзе:]

— Это хорошо.

[Дмитрий Быков:]

— Что ж хорошего?

[Александр Миндадзе:]

— Нет, другу вашему, скорее всего, плохо. Но значит, мы и тут угадали. Понимаете, я никогда не был на войне. Ни на афганской, ни на абхазской, ни на последней. Я служил, конечно, в армии, но это ведь совсем другая жизнь, гораздо более рутинная. А после войны действительно нельзя встроиться в нормальное существование — прежде всего потому, что там все происходит гораздо быстрее. У нас и говорит один персонаж, Фидель: до войны жил двадцать лет — ничего не помню. На войне был полгода — помню каждый день. И любовь тоже очень быстрая, полуслучайная, потому что все может кончиться вот сейчас, — это, конечно, придает почти невыносимую остроту всем чувствам.

Лично мне кажется, что вернуться к жене после современной войны даже труднее, чем после Отечественной, — потому что с той человек приходил с сознанием своей правоты, ему было чем жить, а с этой он приходит просто со снятыми табу и с совершенно новым представлением о себе. Он ведь и не подозревал, на что способен. И жить после этого, как раньше, — кто же сможет?

[Дмитрий Быков:]

— У меня есть ощущение, что большинство из нас — живших во времена перемен — тоже подспудно не приемлет стабилизации.

[Александр Миндадзе:]

— Ну а как же! Тем более, что вы скоро увидите эту стабилизацию. Мы получим жизнь куда более тоталитарную, а главное — куда более пошлую, чем до всех этих пертурбаций последнего времени. С пресловутым Ермашом, закрывавшим и резавшим картины, можно было спорить. Это был человек, восприимчивый к аргументации художника, чувствовавший подспудную неправоту перед ним… Посмотрю я, как вы поспорите с Эрнстом! Да и не в нем, собственно, дело, — пришла генерация людей, совершенно неспособных сомневаться и меньше всего озабоченных проблемами искусства. Так что если кто-то тоскует по временам инфляции, путчей и локальных войн — в этом нет ничего удивительного. В это время человек стоил того, чего стоил.

[Дмитрий Быков:]

— У вас дебютировала прелестная Чулпан Хаматова. Если бы у меня на картине работало такое существо, я бы — при всей удачности своего брака — обязательно как-то… в платоническом смысле, конечно…

[Александр Миндадзе:]

— Нет, там это совершенно исключено. Я вас понимаю, Чулпан очаровательна. Но, во-первых, она татарка, и у нее очень строгие правила. Она замужем.

Но главное — у нее девяносто девять процентов жизни уходит на самореализацию. Не в карьерном смысле, а в рабочем: больше сыграть, больше успеть… А на все остальное — один процент, и этот один процент уже занят.

[Дмитрий Быков:]

— Вам никогда не хотелось поработать отдельно от Абдрашидова? Если не расставаться навсегда, то хотя бы сделать паузу.

[Александр Миндадзе:]

— Нет. У нас с Абдрашитовым, смею думать, общее видение мира и общие цели. Мои персонажи довольно абстрактны — это скорее типы, а не конкретные люди. Вадим умеет их такими снять. Это меня абсолютно устраивает.

[Дмитрий Быков:]

— Вы получили какие-то деньги за «Время танцора»?

[Александр Миндадзе:]

— Получил, хотя меньше, чем заработал бы раньше. Раньше платили потиражные, а как теперь пойдет прокат — еще неизвестно. Пока, слава Богу, она в нескольких кинотеатрах лента пошла и как будто собирает людей. Вообще, мы ее дешево сняли. Она финансировалась Роскино и стоила два миллиона долларов — это при трех экспедициях и двух с половиной часах действия.

[Дмитрий Быков:]

— Поскольку главным критическим жанром стала сплетня, то про вас есть еще одна легенда — будто вы на пари написали женский роман.

[Александр Миндадзе:]

— Как во всякой хохме, в этом есть доля истины: одно издательство мне предложило превратить несколько старых сценариев в романы. Я попробовал и сразу убедился, что не мое это. Я очень уважаю людей, которые могут вот так сесть и написать двести страниц. Мне семьдесят, сто страниц написать трудно.

[Дмитрий Быков:]

— В вашей жизни есть что-то, кроме кино?

[Александр Миндадзе:]

— Есть, конечно, но это неинтересно. Частная жизнь у нас у всех довольно обыкновенна. А вот придумывание историй — это и есть то единственное, ради чего я ем, сплю, хожу, общаюсь с людьми.

Я человек скорее не кинематографический, а литературный. У меня, например, никогда не было желания снимать самому. Режиссеру приходится управляться с грубыми вещами — камера, свет… А у писателя нет всех этих отговорок. Ему даже компьютер не обязателен — есть люди, которые и гусиным перышком ничего себе пишут…

[Дмитрий Быков:]

— А вы на компьютере пишете?

[Александр Миндадзе:]

— На машинке.

[Дмитрий Быков:]

— Что вам нравится из сегодняшнего молодого кино?

[Александр Миндадзе:]

— Да его и нет, как ни странно. Оно все подозрительно немолодое. Они формально нам в дети годятся, а желания снять действительно новое кино у них нет: наоборот, чем меньше движения, тем комфортнее. Самый молодой человек в нашем кино — это Алексей Герман. Он может нравиться, не нравиться, но вот его я очень люблю. Потому что Герман — изобретатель.

[Дмитрий Быков:]

— Вы меня угощаете, а сами не пьете. Это потому что за рулем?

[Александр Миндадзе:]

— Почему?! Я в молодости и за рулем выпивал… Просто алкоголь доставляет мне все меньше радости. Будь мне лет тридцать, мы бы тут сейчас, конечно… Но кому-то он помогает сочинять, а меня только отвлекает от работы, я потом полдня в чувство прихожу.

[Дмитрий Быков:]

— У вас в «Параде планет» работала Елена Майорова, это была одна из первых ее заметных ролей. Вы хорошо ее знали. У вас есть какие-то догадки<…> было или несчастный случай?

[Александр Миндадзе:]

— Я ничего не думаю, я только ужасаюсь этой трагедии. <…> Майорова была человек замечательный. Не обычный, но обычных, думаю, вообще не бывает. Я не замечал в ней ни особой депрессивности, ни истерии. Наоборот, мы виделись этим летом, выпивали по чуть-чуть, и она казалась вполне благополучной. Никогда много не пила, это все сплетни. Никогда не срывала съемок и не скандалила на них. Вообще, мне кажется, это тот случай, когда не надо докапываться до каких-то причин. Просто невыносимо жаль изумительного человека.

[Дмитрий Быков:]

— Каких своих актеров вы любите больше всего?

[Александр Миндадзе:]

— Борисова, Зайченко, Шакурова, очень интересен Маковецкий, совершенно неподражаем Колтаков. Вот актер! У нас на «Армавире» он отработал просто идеально — по своим, естественно, параметрам: всего полторы истерики, ни одного срыва съемок… Я рискнул бы сказать, что Колтаков сегодня — один из самых живых актеров. В смысле органики и темперамента.

[Дмитрий Быков:]

— Помните — «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом»? У вас же — две, и обе красавицы.

[Александр Миндадзе:]

— Своих хвалить грешно. Младшей восемнадцать, старшей двадцать один. С мальчиками, говорят, чем дальше, тем труднее. А с девочками — чем дальше, тем легче. Они послушнее, им и в армию не ходить…

[Дмитрий Быков:]

— Старшая — Катя — пишет пьесы. Вы хоть как-то вмешиваетесь в процесс?

[Александр Миндадзе:]

— Попробовал бы я! Катька — невероятно скрытный человек в этом смысле. Я ей иногда говорю: «Слушай, я немного в этом понимаю, покажи мне вещь, пока она в работе!» Но любые мои советы исключаются, я получаю только последний вариант — и с некоторым отцовским ужасом вижу, что ребенок пишет совершенно иначе. Я никогда не умел писать репризы, диалог у меня слабее, чем сюжет. У Катьки — ровно наоборот. У нее мало действуют, но хорошо говорят.

[Дмитрий Быков:]

— У нее репутация человека не просто влюбчивого, но постоянно в кого-то влюбленного до помешательства…

[Александр Миндадзе:]

— Ну, она ведь драматург — ей надо везде искать драматические коллизии. Все, что Катька говорит, надо делить пусть не на сто, но на пятьдесят уж точно. Обычно дел на копейку, а страданий и разговоров — на полновесный рубль. Но если человек из этого делает пьесы, то и пускай себе. Правда, сейчас она несколько успокоилась.

[Дмитрий Быков:]

— А как вы относились к возлюбленным, которых она приводила домой?

[Александр Миндадзе:]

— А она и не приводила. Я же говорю, она прячет свою творческую лабораторию.

[Дмитрий Быков:]

— Сами вы женаты единственный раз?

[Александр Миндадзе:]

— Да, это одна из самых больших удач в моей жизни. В этом году серебряная свадьба.

[Дмитрий Быков:]

— Абдрашитову уже исполнилось пятьдесят, скоро, по-моему, ваша очередь юбилярствовать…

[Александр Миндадзе:]

— Увы.

[Дмитрий Быков:]

— И что меняется?

[Александр Миндадзе:]

— Вы не поверите — ничего.

[Дмитрий Быков:]

— Мне скоро тридцать, я ужасно дергаюсь.

[Александр Миндадзе:]

— Нет, в тридцать я, конечно, был поэнергичнее себя нынешнего — в смысле мог несколько ночей подряд не спать, больше пить… Но вообще утешьтесь — дальше все будет только легче. Я себя до сих пор так на тридцать и чувствую.

№ 2(74), 19 января 1998 года