В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Туркмен, 12 июля 1956 г.

Дорогой Борис Леонидович.

День 24 июня был одним из самых больших дней всей жизни моей. Более 25 лет назад я себе выдумал смелую сказку — что когда-нибудь я буду читать свои стихи у Вас в доме. Это было одно из самых скрытых, самых дорогих мне, самых страстных моих желаний, самое затаенное, в котором я никогда никому не сознавался. Бесчисленное количество раз появлялось это видение. Я так привык к нему, что даже гостей сам приглашал, самовольно рассаживая их по креслам (так, вместо Берггольц у меня сидела Ахматова). Так было задумано, с этой верой я жил, никогда ее не терял. Было много таких лет, когда подобное казалось бредовой фантастикой, сумасбродней которой и придумать нельзя. И все это сбылось самым феерическим образом 24 июня.

Вы для меня давно перестали быть просто поэтом. Иное я искал, находил и нахожу в Ваших стихах, в Вашей прозе. Но даже Вы, боюсь, не измерите для себя всей глубины, всей огромности, всей особенности этой моей радости.

Ведь для меня этот день не просто встреча, льстящая самолюбию, что ли, не просто «честь», не только «признание», «рукоположение». Это — осуществление сердечнейшего, затаеннейшего из загаданного» — это та самая сказка, которая, как ей и положено, становится все-таки жизнью и в жизни утверждает себя, как некая новая данность. Такова природа всех настоящих сказок.

У меня не было в жизни так называемых «удач», мое счастье, если и приходило, то приходило по другим дорогам. С годами это привело к недоверчивости в отношениях с людьми, к вере только в самого себя, к запрещению для себя пользоваться очень многими людскими путями. Я привык встречаться с жизнью прямо, не различая большого от малого. Так меня учили жить, так сам я учил жить других.

Обещаний и зароков в юности было немало. Слишком многое, конечно, разбито, разломано, уничтожено, не осуществлено. В свое время мне не дали учиться, самым коварным и жестоким образом обрекая меня на вечную полуграмотность, на невежество, сковывая меня безвозвратно и безнадежно навеки. А годы шли. Двадцать лет жизни моей отдал я Северу, годами я не держал в руках книги, не держал листка бумаги, карандаша. О всем прочем я и говорить не хочу. Но когда я приходил в себя — а это все-таки бывало — я возвращался к стихам и возвращался к своему заветному видению. И я — счастлив сейчас.

Каждый человек в 16 лет дает себе какие-то клятвы, какие-то обещания. Иными они забываются, иными не забываются. Для многих слишком хорошая память служит причиной увлечения водкой или еще чем-либо подобным. Я очень боялся в молодости прожить жизнь напрасно. И вот, по тем письмам, которые я получаю с севера до сих пор, я имею право считать, что жизнь моя там не была совсем нейтральной, что меня помянут добрым словом и помянут люди хорошие. Несчастные, но хорошие.

Для меня никогда стихи не были игрой и забавой. Я считал стихи беседой человека с миром на каком-то третьем языке, хорошо понятном и человеку и миру, хотя родные-то языки у них разные. Но вовсе не у всех поэтов находил я то, что считал главным в поэзии. Мне казалось, что историческое развитие поэзии шло следующим путем. Стихи, конечно, родились из песни. Но, отделившись от песни и развиваясь самостоятельно и далеко от песни уходя (мне кажется пустячным значение фольклора для творчества большого поэта и со светлой легендой об Арине Родионовне давно пора кончать), обогащаясь не только за счет соседних искусств и науки, а исследуя жизнь, прежде и раньше всего стихи обнаружили в себе такие способности и скрытые силы, о которых никакая песня и мечтать не могла. Да, по сути дела, с песней-то эти силы имеют очень мало общего. Стихотворная форма в своем развитии показала возможности особенные, оказалась незримо шире и глубже любого другого искусства — музыки, живописи, скульптуры.

Она показала возможность размышления над судьбами жизни, возможность, превосходящую в некотором важном отношении средства художественной прозы, хотя бы (не говоря уже о собственно философии) эти стихотворные размышления не используют исключительно арсенал философии (как это было в ритмизованном трактате Лукреция Кара, например).[32] Но самую природу свою звуковую и свое ритменное музыкальное начало делает средством искания истины. Никакое другое искусство не обладает такой важной особенностью.

Не развлекательная балалайщина, не балагурство, не дидактика гражданской поэзии, а только размышления специфически-стихотворного порядка утверждают высокую поэзию. Рифма, как поисковый инструмент только один из сотен примеров использования специфики стиха для искания истины. Любой ассонанс, любой звуковой подбор служит той же цели, если он не хочет обратиться в погремушку, где нарочитость уничтожает стихотворение.

Только в этом настроении, думается, лежит сегодня путь, ведущий поэзию к новым высотам. Ее развитие безгранично, потому что поэзия, прежде всего личная, индивидуальна и только тогда она поэзия. Специфика (кроме прочего) заключается в том, что в этом размышлении нет никакого угнетения смыслом эмоции. Нет никакой иссушающей рассудочности. Поэзия просто должна помнить простую истину, что чувства богаче слов и мыслей и именно поэзии дано показать нечто большее, чем может сделать логика, ограниченная правилами использования слова. Логика знать не знает силы интонации, не понимает, что такое поэтический напор, лирический поток.

Содержание стихотворения отнюдь не исчерпывается его логической убедительностью, его философской новизной и к ней вовсе нарочито не стремится. Эта убедительность — только попутное завоевание.

Я не хочу, конечно, сказать, что «размышление» исключает все остальное в стихах. Но остальное — второстепенность и на этих путях победы и открытия поэзии не могут быть столь важны людям в их непосредственном реальном влиянии.

Этот элемент (размышлений) есть, конечно, в творчестве каждого большого поэта. Он силен в Державине, Пушкине, а Лермонтов даже начинает эту важнейшую линию русской поэзии, вершинами которой (по хронологии) являются три поэта — Баратынский, Тютчев и Пастернак.

Я не знаю языков, но по переводам вижу, что и работы Рильке и Гете того же самого ряда, утверждающего главное в поэзии.

Горестно думать, что именно эта сторона стихотворчества (важнейшая, выводящая поэзию далеко за границы возможностей всех других искусств) находилась так много лет и сейчас находится в совершенном пренебрежении. Если нынешние отцы отечества хотят успехов в русской поэзии, то они должны сделать все для того, чтобы вернуть поэзии ее серьезность. Я знаю, Вам не покажутся наивными и смешными все эти рассуждения. Да я и не хотел другого языка, чтоб говорить о самом главном в жизни.

Еще раз — благодарю за 24 июня. Я об этом дне еще не один раз погадаю с рифмами в руках — если бог даст силы и время.

Сердечный мой привет.

Всегда Ваш В. Шаламов.

Лучшие мои приветы Зинаиде Николаевне.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги Переписка автора Шаламов Варлам

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Томтор, 18 марта 1953 г.Дорогой Борис Леонидович. Горячо благодарю Вас за сердечный интерес к моим скромным работам. И еще раз — за Ваше теплое письмо. Я отвечал на него второпях, стремясь поскорее известить Вас о получении письма. Стихи


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Томтор, 28 марта 1953 г.Дорогой Борис Леонидович.Наши расстояния, измеряемые днями, а не верстами, в сложном расчете пешеходно-олене-собачье-конно-автомобильно-самолетного пути подчас преодолевается сюрпризно легко. Если первое Ваше письмо я


В.Т. Шаламов — Б. Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б. Л. Пастернаку Озерки. 20 декабря 1953 года.Дорогой Борис Леонидович.Я прочел Ваш роман. Я не знаю, как мне писать. То, что пишется — это и письмо Вам, и дневник, и замечания на «Доктора Живаго» — все вместе. Я никогда не думал, не мог себе даже в самых далеких и


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Озерки, 27 декабря 1953 г.Дорогой Борис Леонидович.Горячо благодарю Вас за присланные стихи, за Ваше отношение ко мне, право, мной вовсе не заслуженное. Как раз эти стихи мне дороги по-особенному.Письмо Ваше дошло до Озерков лишь вчера, 26


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Озерки, 22 января 1954 годаДорогой Борис Леонидович.Благодарю за Вашу всегдашнюю заботу обо мне, за сердечное внимание, которое мне дороже всего на свете. Благодарю за чудесную надпись на «Фаусте», за слова, вновь и вновь утверждающие душевные


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Озерки, 3—11–54 г.Дорогой Борис Леонидович.Живу и работаю все там же, с тем же отвращением к своей теперешней деятельности.[25] Счастливо еще вот что: как только выдается свободный час — мне работается легко, и разгона никакого не надо.Закончил


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Озерки, 3 мая 1954 г.Дорогой Борис Леонидович.Вы меня вовсе забыли и бросили. Я хотел бы, если уж нельзя Вас видеть — передать Вам давно готовую книжку (не книжку, а просто несколько десятков стихотворений), надеясь, что Вы найдете время


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку 22 июня 1954 года, Озерки.Дорогой Борис Леонидович.Только теперь добралось до меня Ваше, как всегда сердечное, чудесное письмо. В нем очень много душевного, дорогого, родного мне — всего, что меня бесконечно радует и укрепляет.Для меня ведь


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку 24 октября 1954 г., Туркмен.Дорогой Борис Леонидович.Осмелюсь напомнить Вам о своем существовании и просить, если позволит Ваше время, о личном свидании. И о всем обещанном, если Вы не забыли (синяя тетрадка). Вы, я убежден, и роман закончили, и


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 29 декабря 1954 г.Дорогой Борис Леонидович.Сердечно и горячо поздравляю Вас с Новым годом. Ведь будет же день, когда время вспомнит, чем являются Ваши стихи для него; поймет, что Ваши работы — это и есть то, чем может гордиться страна;


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 19–11—55Дорогой Борис Леонидович.Кажется, вечность прошла с того времени, как получил последнее Ваше письмо. Некому сообщить хотя бы о Вашем здоровье — ни о чем больше.Мне было легче жить, зная что-либо о Вас. Сейчас — труднее, когда


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 18апр. 1955Дорогой Борис Леонидович.Спасибо Вам за телефонный звонок, за Ваш сердечный разговор. Бесконечно рад, что Вы в бодром здравии и «форме». Меня так тревожило Ваше молчание.Счастлив слышать о переиздании Ваших стихов и еще


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 22 мая 1955Дорогой Борис Леонидович.По многим причинам хотел бы Вас видеть. Главных три:1) целых полтора года мы не встречались, и порой думается, видел ли я Вас вообще. Для меня слишком большое значение имели те немногие встречи с Вами,


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 19-XII-55Дорогой Борис Леонидович.Благодарю за письмо Ваше.Поздравляю Вас и 3. Н. с Новым годом и от всего сердца желаю счастья и здоровья.Поздравляю с окончанием романа, верю в Ваш интерес к моему скромному мнению о нем и радуюсь этой


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 8 января 1956 г.Дорогой Борис Леонидович.Благодарю за чудесный Новогодний подарок. Ничто на свете не могло быть для меня приятней, трогательней, нужней. Я чувствую, что я еще могу жить, пока живете Вы, пока Вы есть, — простите уж мне эту


В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Из книги автора

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку Туркмен, 12 июля 1956 г.Дорогой Борис Леонидович.День 24 июня был одним из самых больших дней всей жизни моей. Более 25 лет назад я себе выдумал смелую сказку — что когда-нибудь я буду читать свои стихи у Вас в доме. Это было одно из самых скрытых,