НАСТУПЛЕНИЕ

НАСТУПЛЕНИЕ

Захват села. Танки врага отступили. «Они думают запугать нас!» Подрыв на обочине

Захват села

...Прямо на село наступала бригада морской пехоты. Наш полк должен был обойти село слева; собственно, ко дню наступления от села осталось лишь несколько рядов развалин, немцы все сожгли дотла.

На рассвете моряки штурмовали позиции немцев, но они оказали упорное сопротивление. Укрывшись в каменных подвалах и развалинах домов, гитлеровцы заливали огнем наступающих. Тогда артиллеристы, поддерживающие своим огнем наступающих, выкатили орудия на прямую наводку и дружно ударили по очагам сопротивления и огневым точкам противника, а моряки, сбросив с себя бушлаты, в одних тельняшках бурей ворвались в село.

Не ожидая столь яростной и стремительной атаки, немцы пытались завязать уличные бои. Но было уже поздно. Наш полк, обойдя село слева, вышел к полотну железной дороги Волхов — Тихвин и оказался в тылу у немцев.

Бросая оружие, технику и укрепления, гитлеровцы бежали через полотно в лес, направляясь в село, находившееся у них тылу, не подозревая, что оно-то и было целью нашего наступления. Моряки продолжали преследовать врага, а наш батальон вел огонь с фланга, отгоняя противника от села, которое стояло в трех-четырех километрах от железной дороги.

Батальон двигался слева, я шел с ним, и мы первыми достигли южной окраины села. Здесь, в тылу, гитлеровцы уж никак нас не ожидали! На улицах и во дворах поднялся страшный шум и гам. Немцы выскакивали из домов полуодетые, волоча за собой винтовки и автоматы, и гурьбой, кое-как отстреливаясь, бежали из села. Мы наступали со стороны огородов, и нам было плохо видно, что творится у домов. Но вот наши пулеметчики ворвались в село и, установив станковый пулемет, открыли огонь вдоль улицы по панически отступающему врагу.

Часам к семи утра село было полностью очищено от немцев. Но жителей в нем не оказалось ни души.

Батальон ушел вперед, и в село вступила саперная рота.

Танки врага отступили

Со двора во двор, из дома в дом мы обходили село, проверяя его на мины и «сюрпризы». Обследуя подвалы и чердаки, саперы обнаружили четырех не успевших удрать немцев, и теперь бегом гнали их куда-то по улице, а на противоположном конце улицы я вдруг увидел бегущих в страхе наших солдат и тут же ясно услышал гул моторов — танки! Стреляя на ходу из пушек и пулеметов, на шоссе показались немецкие танки. Танки были небольшие. Я насчитал их семь. Четыре устремились по улице прямо на нас. Три свернули к окраине села, где еще работали наши саперы. Толпы бегущих паникеров вместо того, чтобы укрыться за строениями и стрелять по врагу, продолжали бежать по улице через все село, надеясь скрыться в лесу, из которого мы наступали несколько часов назад. Белая поляна запестрела черными точками убитых и раненых. В отчаянии я смотрел на этих трусов! Они дорого заплатили за свой страх, но помочь им было уже невозможно..

Из числа бегущих мне все же удалось собрать вокруг себя человек двадцать пять-тридцать, в их числе оказался и один младший лейтенант, но, кроме винтовок и нескольких гранат, у нас ничего не было. Между тем немецкие танки, рассредоточившись по улице, остановились. Передний танк встал почти напротив двора, в котором мы находились. Стрелять из винтовок по танку, разумеется, было бессмысленно. Мы ожидали, что, поскольку танки остановились, из них выглянут, а может, и вылезут танкисты, вот тут-то мы их и подстрелим. Но танки продолжали стоять, а из них никто не выглядывал. Они явно чего-то или кого-то ждали. «Они ждут пехоту!» — вдруг осознал я и быстро приказал младшему лейтенанту:

— Берите с собой двадцать бойцов! Немедленно — бегом! скрытно — по дворам! — на западную окраину. Укроетесь там и встретите пехоту залповым огнем.

Действительно, через несколько минут на шоссе, откуда пришли танки, показалась колонна мотоциклов с колясками. Но, далеко не допустив их до села, по ним кто-то ударил с опушки леса. Несколько мотоциклистов свалились на шоссе. Остальные быстро повернули назад. Как потом выяснилось, эту встречу мотоциклистам организовали тыловики морской бригады.

Одновременно из-за железнодорожной насыпи ударила наша 37-мм полуавтоматическая зенитная пушка и сразу же подожгла передний танк. Из него выскочил танкист, но его метким выстрелом уложили на месте. Увидев горящий танк, остальные танкисты быстро развернули машины и скрылись в переулке.

Открыв беспорядочную стрельбу, немецкие танки вышли на другую улицу и на большой скорости стали уходить, оставляя село. Саперы, работавшие на северной окраине села, связкой гранат подбили еще один танк и взяли в плен двух танкистов — солдата и лейтенанта.

Пленный офицер показал, что немцы знали о нашем наступлении, но не придавали ему значения. Держал он себя довольно нагло, словно позировал перед объективом, под расстегнутой кожаной курткой на груди у него был Железный крест — высшая награда Гитлера. Выглядели оба фашиста лет на двадцать пять, рыжие волосы были подстрижены под «бокс», лица гладко выбриты, шеи лоснились, как у мясников. Наши бойцы с любопытством вглядывались в новоявленных «господ», словно хотели, детально рассмотрев, запомнить их приметы — на всякий случай.

Передовые части покинули село, продолжая преследование противника. В село уже входили тыловые части дивизии и сразу принимались за дело: трофейная команда убирала трупы убитых, санитары, выбрав две избы побольше, свозили в них раненых.

«Они думают запугать нас!»

В поисках дома для размещения политотдела я вышел на окраину села и увидел, что у большого двухэтажного дома собралась большая толпа солдат и офицеров. Подталкиваемый любопытством, я поспешил туда.

Солдаты стояли большим плотным кругом и что-то рассматривали. Подойдя поближе, я услышал возмущенные голоса:

— Вот изверги, что делают с нашими людьми!

Протиснувшись в середину, чтобы посмотреть, чем так возмущены наши солдаты и офицеры, я от ужаса попятился назад. Сердце защемило, в лицо ударил жар, кажется, я зашатался.

Передо мной лежало огромное, еще не погасшее пепелище, на котором фашисты заживо сжигали военнопленных красноармейцев и мирное население. Вперемешку с пеплом лежало множество еще не догоревших человеческих костей и черепов, немного в стороне несколько обугленных трупов: каждый был связан по рукам и ногам обыкновенной телеграфной проволокой — еще живыми их бросали в костер. Под раскаленной проволокой тело и мышцы полопались, белели кости. Опознать тела было невозможно, настолько они обуглились.

По количеству пепла, обгоревших костей было видно, что на костре этом жгли часто и много. Кого так жестоко и зверски уничтожали, поименно мы не знали, мы просто видели останки своих — их здесь истязали, мучили и умерщвляли. Кровь закипала от ненависти к проклятым фашистским извергам и садистам.

— Вот зачем они к нам пришли! — слышались возмущенные голоса из толпы.

Между тем толпа все возрастала. Кто-то, увидев это страшное зрелище, с душевным потрясением поворачивался и тихо уходил, но все новые люди прибывали к пепелищу, оглашая воздух криками возмущения и негодования:

— Ах вы, гады!

— Вот чего они захотели?

— Они думают запугать нас!

— Ну, погодите же, шакалы!

Долго выдержать это зрелище средневековой варварской пытки и казни людей было невозможно, в воображении неотвратимо возникали потрясающие картины страданий заживо сжигаемых людей, их страшные, душераздирающие крики, их предсмертная агония на костре, их медленная мученическая смерть.

С чувством глубокого презрения и негодования я тоже тихо выбрался из толпы и пошел вдоль улицы, как в тумане. Агитировать, призывать к мести здесь было излишне. Это за нас сделали своими руками сами фашисты.

Свернув в переулок, я вышел на центральную улицу, по которой сплошным потоком двигались артиллерия, пехота и различный транспорт, и возле одного дома заметил большую группу солдат, которые явно были крайне возбуждены. Подойдя, я увидел двух пленных немцев. Они стояли рядом, поддерживая друг друга, у одного из носа текла кровь. Поняв, что здесь произошло, я строго спросил:

— Кто учинил избиение пленного?

Опустив глаза, нахмурившись, все молчали. Один из военнопленных, поняв мой вопрос, показал на солдата:

— Камрад, — и, поплевав себе в кулак, показал, как тот ударил его товарища по носу.

Оправдываясь, солдат выкрикнул с возмущением:

— А что же они, сволочи, заживо сжигают наших людей?! Кто им дал такое право?!

— Но, может быть, эти в том не повинны, — пытался я урезонить.

— Неповинные?! — пробасил тот же боец.

— А вы видели костер смерти? Так пойдите посмотрите, что они, гады, делают! — закричали из толпы.

— Их, идиотов, надо всех бить без пощады! — снова и снова выкрикивали солдаты.

— Они все одним миром мазаны! — шумели бойцы.

Толпа быстро росла. Возрастало и возбуждение. Взвесив обстановку, я решил прекратить бесполезную полемику и поскорее увести пленных. Окинув толпу взглядом, строго спросил:

— Кто конвоирует пленных?

— Я, товарищ старший политрук, — выйдя вперед, доложил пожилой солдат.

— Вы что, один назначены?

— Никак нет, со мной еще один, — ответил солдат.

— Немедленно ведите пленных в штаб и никому не позволяйте издеваться над ними. Мстить надо на поле боя, а не в тылу издеваться над безоружными людьми. — И нарочито громко, так, чтобы все слышали, добавил: — Если они будут уличены в злодеяниях — будем их судить!

Толкнув пленных, показывая им путь, солдаты увели их в штаб. Толпа недовольно гудела, но стала медленно расходиться.

Подрыв на обочине

Наши войска в этот день продвинулись на двадцать пять-тридцать километров и все еще продолжали преследование врага, поэтому тылы дивизии не стали задерживаться в селе и, чтобы не отстать слишком далеко, торопились следом за наступающими. Узнав, что политотдел, не останавливаясь, проследовал вперед, я направился вслед за общим потоком.

Километров через пятнадцать я почувствовал усталость и хотел было сойти с дороги отдохнуть, но, вспомнив коварство врага, остановился. Немцы, отступая, как правило, минировали дороги, а на обочинах устанавливали, маскируя в снегу, противопехотные мины: стоило неосторожно сойти с дороги, как раздавался взрыв.

Я стоял посередине дороги и смотрел назад, оттуда шла крытая грузовая машина, часто стреляя мотором, видно, плохо работало зажигание. «Ну, — думаю, — сейчас помогу им отрегулировать зажигание и вместе доберемся до передовых частей». Солнце уже висело низко над лесом, ярко освещая идущую машину, и я четко видел, что на правом крыле у открытого мотора лежит человек, на ходу регулируя газ. Машина то останавливалась, то снова двигалась, меняя скорость. Вдруг раздался оглушительный взрыв, и над машиной взвился черный султан дыма, подбросив высоко в небо какое-то бревно. Поняв, что машина наехала на противотанковую мину, я бросился на помощь.

Оказалось, машина вышла из колеи, по которой только что прошел артиллерийский полк: отклонилась всего на полметра и тут же наскочила на противотанковую мину двойного заряда. Мина, очевидно, была заключена в деревянный корпус, потому что поражений осколками не было. Правое переднее колесо и крыло, на котором лежал человек, исчезли. Метрах в пяти от дороги на большой куче снега лежал человек. В кабине за рулем сидел солдат, широко открыв рот, выпучив глаза, он о чем-то просил. В будке машины стоял крик. Я попробовал открыть дверцу кабины, но ее заклинило. Тогда я с силой дернул за рукоятку дверцы и из кабины вывалился сидевший за рулем. Встав, он тут же побежал к лежавшему на снегу сержанту. Я последовал за ним. Когда, подбежав к сержанту, мы помогли ему сесть, он стал сразу ощупываться, потом тихим голосом проговорил:

— Я ничего не слышу.

Оказалось, это его так высоко подбросило взрывом, что издали я принял его за бревно. Однако, кроме барабанных перепонок, он, кажется, ничем другим не поплатился, хотя закоптило его изрядно, он был весь черный, как негр. Как потом я узнал, сержант был шофером, а боец, сидевший за рулем, его помощником.

Пока мы ухаживали за сержантом, из кузова вылезло человек шесть связистов, среди которых я узнал комсорга батальона связи Магзумова. Они тоже направились к нам, но я успел крикнуть:

— Стойте! Здесь мины!

И действительно, на обочине дороги я обнаружил противопехотные мины. Стараясь отступать по нашим следам, мы, взяв под руки сержанта, осторожно вывели его к машине. Долго держаться на ногах он не мог, жаловался на головную боль и боль в правом боку, мы уложили его в кузов автомашины. Солдат чувствовал себя лучше, но и он почти ничего не слышал.

В кузове машины располагалась радиостанция, которая не претерпела никаких повреждений, поэтому командир быстро связался со штабом батальона и подробно доложил о случившемся. Через несколько минут из штаба сообщили, что механик срочно выехал в автороту за запасными частями и приедет с ними часа через два. Ожидать в такое время два часа едва ли кто согласился бы, и мы решили продолжать путь пешком. Оставив командира рации, контуженого сержанта и его помощника с машиной, мы впятером отправились дальше по пути наступающих войск.

Солнце уже скрылось за еловые вершины леса, но все еще ярко освещало нависшие над ним тучи, широкое зарево заката полыхало красно-розовым пламенем, предвещая ветер; спеша догнать наши наступавшие части, мы быстро шли на запад, и вечерняя заря еще долго освещала нам путь.