ВОСЬМОЙ УДАР ВОЗМЕЗДИЯ

ВОСЬМОЙ УДАР ВОЗМЕЗДИЯ

Рассказ солдата. Встреча с полковником Вашурой. Наступление. Конец вражьей пушки. Часовня Барклая де Толли. Союзники Гитлера — эстонские богачи. Халатность оплачивалась кровью

Рассказ солдата

С переездом с севера Эстонии на юго-восток мы оказались в составе 3-го Прибалтийского фронта, которым командовал генерал-полковник И. И. Масленников. Началась новая кропотливая подготовка к наступлению. Наш корпус принимал новые дивизии, бригады и разного рода специализированные части и соединения. Днем и ночью весь аппарат штаба и политотдела корпуса метался по соединениям и частям, проверяя их состояние, укомплектованность, оснащенность и боевую готовность в целом. Времени для подготовки к наступлению на сей раз давалось немного, и нужно было успеть отработать все вопросы взаимодействия в предстоящем сражении.

Разумеется, мы, работники политотдела, стремились прежде всего полнее учесть и проверить состояние партийных и комсомольских организаций, расстановку коммунистов и комсомольцев, состояние идеологической и воспитательной работы и самое главное: кто конкретно из коммунистов и комсомольцев будет возглавлять атаки и штурмовые группы в предстоящем наступлении.

Хотя шел четвертый год войны и многие коммунисты и комсомольцы не раз побывали в боях и сами могли бы поучить искусству воевать, тем не менее много было и новичков, для которых наши беседы являлись большой помощью. Собственно говоря, завязав беседу среди коммунистов, комсомольцев и беспартийных солдат, мы, как правило, привлекали именно таких, имеющих большой опыт бойцов, и они охотно включались в беседу — часто очень удачно, предметно, вступали в разговор, направляемый политработником. Нередко эти бывалые воины рассказывали о таких ситуациях в бою, что мы сами слушали с раскрытым ртом.

— Помню, еще на Волхове, мы пошли в наступление, — рассказывал на одной из бесед уже немолодой солдат, коммунист Петрищев. — Выскочили мы из окопов и что есть духу бросились вперед. Но, не пробежав и ста метров, все попадали — прямо перед нами оказалась хорошо замаскированная огневая точка, которая открыла по нам бешеный огонь. Командир подает команду: «Вперед!» Но какой тут «Вперед!», когда нельзя головы поднять. Думаю, погибнут зря люди, надо что-то придумать. Подползаю я к командиру и говорю: «Товарищ командир, разрешите мне взорвать эту огневую точку!» Он, конечно, обрадовался, говорит: «Ну хорошо, давай, Петрищев, а мы тебя поддержим». Взял я четыре гранаты-лимонки, одну противотанковую и пополз. Но не прямо, а в обход. Я, конечно, не думал, что мне действительно удастся взорвать ее, но что удастся отвлечь на себя огонь — в этом я был уверен. Оно так и получилось. Хотя я и не поделился своим планом с командиром — некогда было совещаться, но был он у нас парень не промах, сам догадался о моем замысле. Как только я заполз справа и стал пробираться к дзоту, немцы меня заметили и повернули пулемет, а я, укрывшись за небольшим валуном, стал их дразнить: хотя было еще далековато, бросил в них одну гранату, потом вторую. Весь пулеметный расчет переключился полностью на меня. Стали швырять в меня гранаты, даже перебрасывали их через меня, ведь у них гранаты на деревянных ручках, их можно дальше швырять. Да что там немецкая граната? — Один хлопок. Командир видит, что я завязал «игру» с немцами, и как бросит свою группу вперед! Тут, смотрю, немцы засуетились, на меня уже не обращают внимания. Я схватился, в два прыжка оказался у огневой и как дал туда противотанковую гранату, так она и захлебнулась.

— Вот видите, товарищи, как надо действовать в бою, — поддержал я Петрищева. — Каждый солдат, а тем более коммунист и комсомолец, должен думать, как лучше выполнить задачу.

— А вы не боялись, что вас одного убьют — и только? — спросил у Петрищева молодой солдат.

— Ну, как не боялся? Но я боялся больше, что мы все могли погибнуть, так и не выполнив задачи. Потому и решил, что лучше я погибну один, зато остальные выживут и смогут выполнить боевую задачу. Но вот так случилось, что погибло всего четверо и с десяток получили ранения, а я вот совсем остался невредим, и свою задачу мы все-таки выполнили.

Так проходили у нас беседа за беседой до самого начала наступления. Политработники полков и дивизий, парторги и комсорги подразделений — все были заняты подготовкой предстоящего наступления.

Встреча с полковником Вашурой

Как-то, получив командировку, я прибыл в одну из новых дивизий. Сразу явился в штаб и поинтересовался, где найти начальника политотдела дивизии.

— А вон в лесу, в палатке, — указали мне.

Откинув полу, прикрывавшую вход, я вошел в палатку, разумеется, без стука. За походным столиком, заваленным бумагами, сидел солидный подполковник. Кроме раскладушки и двух складных стульев, в палатке ничего не было. Сверху через открытое отверстие падал ровный свет. Не подняв головы, подполковник продолжал сосредоточенно работать.

— Здравия же... — начал я.

— Ты какими судьбами здесь?! — вскочив со стула, ко мне подбежал Петр Ильич Вашура.

— А вот какими, — показал я свою командировку.

Обрадованные неожиданной встречей, мы схватились за руки, засыпая друг другу вопросами.

Больше двух лет мы не виделись и ничего не слыхали друг о друге — и вот встреча. Долго мы говорили, вспоминая первые дни войны, и нам казалось, что все это было так давно. Некоторых близких тогда товарищей мы уже не могли вспомнить — назвав имя, не могли вспомнить фамилию или, припомнив фамилию, забывали, кем он служил. За три истекшие года войны перед нами прошли огромные массы людей, что изрядно попутало и слишком переполнило наши мозговые «ящички», и что-то уходило из памяти. Петр Ильич спросил:

— Где же теперь наша родная 310-я?

— Говорят, после ликвидации Волховского фронта маршал Мерецков забрал ее с собой, на Карельский фронт.

— Да, хорошая была, боевая дивизия, — сказал Вашура.

Вечером, еще засветло, мы с Петром Ильичом побывали на передовой.

Наша линия обороны протянулась по правому берегу маленькой речушки с трудно написуемым и еще более трудно выговариваемым названием — Эмайыги! Речушка эта брала свое начало среди множества холмов и лесопокрытых возвышенностей: по ущельям и впадинам стекали многочисленные родники и ручейки и на дне широкой балки соединялись в единое русло, узкое и глубокое, с сильным течением; увидев эту маленькую бегунью, кто бы мог подумать, что возле Тарту, всего через несколько десятков километров, она выглядит уже довольно внушительной водной артерией. Но ведь так же начинается среди Валдайских высот и великая русская река Волга.

Немецкая линия обороны находилась выше нашей по левому склону Эмайыги. Позиции противника явно господствовали над нашими, в этом сыграло роль то обстоятельство, что немцы заблаговременно выбирали позиции, тогда как нашим войскам приходилось закрепляться по результатам боев. Но странное дело! Занимая такие выгодные позиции, немцы вели себя довольно смирно, не стреляли даже по видимым целям. Это нас удивляло. Похоже, они получили приказ продержаться здесь как можно дольше, и потому стремились не вызывать инцидентов малоэффективной пальбой.

Наши позиции для наступления тут действительно были крайне невыгодными и тяжелыми. Перед нами, до самого городка Тырва, лежало открытое, выпуклое как живот, поле, на котором противник соорудил несколько линий обороны, дотов и узлов сопротивления. Но у нас были свои преимущества. Главное из них — скрытые места сосредоточения. Весь правый берег Эмайыги, где сосредоточивался наш корпус, был покрыт густым лесом с небольшими полянками, как бы специально подготовленными под огневые позиции артиллерийских и минометных батарей. Рокадные дороги вились тоже по лесам, и едва ли немцы знали подробности нашего сосредоточения. Наше второе преимущество — хорошие наблюдательные пункты, с которых мы могли постоянно следить за движениями противника, видеть его окопы и огневые точки, а следовательно, могли точно корректировать огонь артиллерии.

Партийно-политическая работа в войсках кипела. Весь личный состав знал, что войска 2-го Прибалтийского фронта штурмовали Восточную Пруссию. Что положено начало освобождению многострадальной Польши, которую предали ее буржуазные правители типа Бека и Пилсудского, заигрывавшие с фашистской Германией и отвергавшие всякую помощь со стороны Советского Союза. Что Литва уже почти полностью освобождена. И весь личный состав знал, что мы готовимся к крупному наступлению на широком фронте с задачей полностью освободить Советскую Эстонию и Латвию. Боевой настрой солдат и офицеров был очень высок, нас постоянно спрашивали:

— Ну, когда же?! Долго нам тут загорать? Пора бы уж и начинать, лето кончается!

На это нетерпение мы терпеливо отвечали:

— Пора придет — будет приказ. И тогда уж действуйте так, чтобы немцы не успевали от нас удирать.

— Будьте уверены, мы не подведем! — отвечали солдаты.

А в прифронтовых лесах продолжали накапливаться силы.

Прибывали танковые полки и дивизионы самоходных орудий, бригады «катюш» и авиационные части, армейские артиллерийские полки и дивизионы тяжелых минометов. В лесу трудно было разъехаться, а местами даже пройти. Всюду лежали штабеля ящиков с минами, снарядами, патронами и гранатами. Стояли сотни груженых автомашин, сновали подводы конобоза. Артиллерийские и минометные батареи, дивизионы «катюш» заняли почти все поляны и полянки. А на одной из самых больших полян обосновался командный пункт авиадивизии, распустив паутину радиоантенн, и полковник авиационной службы, поторапливая радистов, тщательно проверял установки, дул в трубки передатчиков, поворачивал рычажки, нажимал на кнопки, щелкал выключателями...

Наступление

11 сентября 1944 года от южных берегов Чудского озера и далеко за Валгу гремела несмолкаемая канонада. «Катюши», захлебываясь, раз за разом выпускали стаи своих реактивных снарядов, которые, снявшись, летели ровной стайкой, как почтовые голуби, все выше и выше, оставляя на голубом небе короткие струйки серо-белого газа, пока не исчезали совсем в небесной голубизне, чтобы, замаскировавшись ею, внезапно свалиться на головы врагов. Страшное это оружие! Самолеты, как трудолюбивые пчелы, гудели в воздухе, почти не имея сопротивления, часто возвращаясь на базу, чтобы вновь забрать свой смертоносный «нектар» и вновь нести его на голову противника. Артиллерия била часами, беспрерывно. Танки и самоходные орудия все ближе и ближе подтягивались к боевым порядкам, маскируясь в ложбинах и перелесках.

Видя всю эту громаду превосходной техники, боевой порыв советских воинов и умение командиров и военачальников — можно ли было сомневаться в успехе?!

Немцы, врывшись глубоко в землю, укрывшись в дотах, оказывали отчаянное сопротивление, но наши артиллеристы на руках выкатывали свои пушки на прямую наводку и громили и сокрушали вражеские доты и огневые точки.

К вечеру первого дня фашисты были выбиты из первой и второй линий обороны. Бой не прекращался и ночью — чего особенно не любили немцы. Справа наши части потеснили гитлеровцев на три-четыре километра и к утру перерезали шоссейную дорогу Тарту — Валга. К шоссе подтянулись наши танки. Утром немцы яростно контратаковали передовые подразделения, стремясь отбросить их обратно за шоссе. Но тщетно. То, что завоевано кровью, даром не отдается. Назад никто не поглядывал. Вопреки их танкам, их самолетам, их психическим атакам и контратакам. Все это теперь считалось как-то само собой разумеющимся. Когда-то, в первые год-полтора войны, один шум танковых моторов приводил в трепет и трудно было перебороть себя. Теперь все изменилось.

Тем не менее одна из таких психических контратак гитлеровцев чуть было не кончилась трагедией для двух работников нашего политотдела.

Старший инструктор майор Колесников и помощник начальника политотдела по комсомолу Саша Лебедев пробирались в одно подразделение на передовой. Углубившись в небольшой лесок, они спокойно продолжали свой путь, вышли на опушку — и тут из леса выскочила целая рота гитлеровцев и, стреляя на ходу, бросилась им наперерез. Заметив это, наше подразделение, окопавшееся на опушке с другой стороны, открыло огонь. Оказавшись в зоне перекрестного огня, наши коллеги бросились назад. Падая и задыхаясь, они бежали, напрягая все силы, стремясь во что бы то ни стало уйти, не попасть в руки гитлеровцев. Разумеется, молодой Саша Лебедев бежал много быстрее и легче, чем уже облысевший майор, далеко обогнал его и потому не заметил, когда и где потерял майора. Последний же, израсходовав все силы, упал и дальше двигаться уже не мог, страх и изнеможение парализовали его движения. Вынув пистолет, Колесников приготовился к последней схватке.

Контратака меж тем усиливалась, бой разгорался. Отбежав в безопасное место, Саша вдруг обнаружил, что где-то потерял майора. Тревога за жизнь товарища резко ударила в виски; не мешкая, он вернулся обратно, рискуя собственной жизнью, нашел Колесникова, схватил под руку и под градом пуль вытащил в безопасное место. Этот высоко моральный поступок Саши Лебедева мы горячо одобрили, а Колесников, я в этом уверен, не забудет его до конца своих дней. А как же иначе, разве могут работать в политорганах люди аморальные, с низкими человеческими качествами?

Конец вражьей пушки

Общее наступление на нашем фронте развивалось успешно.

Войска, наступавшие на Валгу, продвигались более или менее успешно. Что касается правого фланга, здесь гитлеровцы оказывали более упорное сопротивление, стремясь во что бы то ни стало задержать наши войска и дать возможность своей нарвской группе вовремя выйти из боя и успеть выскользнуть из неизбежного мешка, который для них готовился.

Особенно упорные бои шли за железнодорожную и шоссейную дороги Тарту — Валга, здесь немцы почти беспрерывно бросались в контратаки. Но остановить наше наступление они уже не могли.

Для удара по городу Тырва в помощь стрелковым частям был выдвинут танковый полк. Чтобы проверить действия этого полка и общий ход операции мы с товарищем Вашурой выехали на передний край и неподалеку от шоссе Тарту — Валга в ложбине редколесья и кустарников обнаружили замаскировавшийся танковый полк! Отыскав командира, мы обрушились на него с упреками и требованиями немедленно атаковать сопротивляющиеся узлы противника и овладеть городом Тырва — согласно боевому приказу!

— Да мы уже пробовали атаковать, но вон видите, что получилось из нашей атаки, — спокойно ответил командир полка. — Где-то в лесу замаскировалась противотанковая батарея противника и не дает нам ходу. Сейчас работает наша разведка и разведка артиллеристов.

Мы посмотрели в сторону, куда показывал подполковник. На шоссе Тарту — Валга горели два танка Т-34. Красные языки пламени и черные клубы дыма поднимались высоко в небо, рвались баки с горючим маслом, выбрасывая огромные фонтаны огня, раздавались гулкие взрывы снарядов внутри машин, танки погибали на наших глазах.

— Экипажи спаслись? — спросил Вашура.

— Пока неизвестно. Послали вспомогательную группу, еще не вернулась.

Подвели двух сильно обгоревших танкистов. Лицо одного из них, лейтенанта, обгорело страшно, местами потрескалось, он, кажется, ничего не видел, волосы на голове тоже сгорели, иногда до самых корней, обожгло и руки, он еле держался на ногах. Покачиваясь, он время от времени выкрикивал:

— Верните мне глаза!

Старший сержант был тоже сильно обожжен, но держался бодрее; несмотря на боль, заботливо поддерживал и успокаивал лейтенанта. Подъехавшая санитарная машина приняла раненых в кузов, и врачи приступили к обработке.

Экипажа другого танка все еще не было.

Решив поточнее разобраться в обстановке, мы выехали к шоссе, на котором горели наши танки, за этот тракт и шла борьба. Прямо перед нами, за шоссе, стоял каменный полуразрушенный сарай, за ним укрывалась группа наших солдат, огня они не вели, но за чем-то внимательно наблюдали. Мы решили подъехать к ним и выяснить, что за группа и почему она здесь бездельничает, когда кругом идет жестокий бой. Но только наш «виллис» опустил передние колеса в кювет, как тут же взвизгнул снаряд. Не растерявшись, шофер рванул машину вперед. Но не успели мы перескочить второй кювет, как опять, теперь уже сзади нас, чухнул второй снаряд. Резво, как катапультой выбросило нас, мы кинулись вон из машины, и через несколько секунд оказались в укрытии за каменными стенами сарая. Вдоль шоссе прямой наводкой била немецкая противотанковая пушка.

— Все время, сволочь, бьет откуда-то по дороге! И, видать, не один! — ругались солдаты. — Никак не можем точно засечь, откуда.

За сараем укрывались в основном подносчики пищи и боеприпасов различных подразделений, возвращавшиеся после завтрака на свои базы. Было здесь и два разведчика от армейского артиллерийского полка, которые вели наблюдение за действиями вражеской батареи.

Обозлившись, вероятно, что не удалось подбить наш «виллис», немец начал остервенело долбить по сараю — совсем бесполезное дело, его толстые каменные стены были не по зубам даже пушке. Но именно в этот момент разведчики-артиллеристы нащупали наконец точное расположение вражеской противотанковой батареи.

Через несколько залпов наших артиллеристов шоссе навсегда стало свободным для движения.

К вечеру весь лесной массив севернее Тырвы и шоссейная дорога Тарту — Валга были полностью очищены от оккупантов.

Часовня Барклая де Толли

Пробираясь по лесным чащобам в глубь обширного лесного массива, я вдруг увидел русскую часовню. Массивная, сложенная из камня, оштукатуренная и красиво оформленная, она напоминала надгробный памятник. Подойдя ближе, я прочитал тисненные золотом на мраморной доске буквы: «Барклай де Толли», — остальная часть эпитафии была разбита. Этого выдающегося русского полководца смерть настигла по пути в Петербург именно здесь, в этом лесном массиве у большого тракта, здесь он и был похоронен. Я обошел вокруг часовни. Ажурная металлическая ограда в нескольких местах была разрушена. Окна выбиты. Входная металлическая дверь выломана, висела на одной петле. Гитлеровские бандиты разграбили и осквернили саркофаг покойного, даже плита над могилой была разворочена, осквернен был сам прах умершего. Поистине нужно быть дикими варварами, чтобы дойти до такого кощунственного надругательства над прахом давно умершего человека.

Союзники Гитлера — эстонские богачи

Утром третьего дня наступления немцы были выбиты из своих последних укрепленных позиций. Город Тырва был взят. Немцы не успели эвакуировать даже свой госпиталь. Все «цивилизованные» врачи и средний медицинский персонал, бросив раненых и медсестер, «культурно» удрали.

Небольшой эстонский городок Тырва раскинулся по обоим берегам мелководной, извилистой речки. Разрушений от наших артобстрелов и бомбежек в нем не было, мы знали, что за город немцы не собирались драться и не готовили его к обороне, поэтому наши войска по нему не стреляли и не бомбили его. Городок остался цел и невредим. Однако странную картину увидели мы, войдя в него. Городок был похож на гетто, в котором только что прошел погром.

В наиболее богатых домах окна и двери были раскрыты, стекла выбиты. На ветру болтались нарочито изорванные тюлевые занавески, во дворах валялась разбитая посуда и кухонная утварь, в раскрытых комнатах по полу валялись обрывки деловых бумаг — разорванные векселя, накладные и тому подобные бумаги. В шифоньерах, книжных шкафах и сервантах дверцы выломаны, стекла разбиты. Все магазины, склады, аптека разграблены. Всюду были видны следы фашистской зондеркоманды. Поработала она здесь с присущим грабителям усердием. Ну, а на эвакуацию госпиталя у нее, естественно, времени не хватило.

Жителей в городке осталось мало. Они-то и рассказали нам, что вместе с зондеркомандой орудовали и эстонские богачи. Готовясь к бегству, они сами разрушали свои дома и уничтожали имущество: били стекла, выламывали двери, портили мебель. В общем, рвали, кромсали и приводили в негодность все. Некоторые даже пытались поджечь свои дома, но горожанам удалось предотвратить эту дикость.

Халатность оплачивалась кровью

Не выдержав натиска наших войск, немцы отступали. Корпус устремился в преследование. Оперативная группа штаба корпуса не успевала налаживать связь с далеко уходившими вперед частями. На пятьдесят-шестьдесят километров в день продвигались наши войска. Чтобы окончательно не потерять хвост противника, часто приходилось собирать войска в колонны и форсированным маршем догонять свои авангарды. Даже воздушная разведка, и та часто терялась. Задачей преследования было отрезать противнику сухопутный путь отступления, как можно скорее загнать его к берегу Балтийского моря или Рижского залива и заставить отступать морем, где уже господствовали наш Балтийский флот и военно-морская авиация.

Полк, с которым я шел, собранный в походную колонну, вытянулся длинной лентой на шоссе. Форсированным маршем мы догоняли передовой батальон, который, преследуя отступающего противника, за ночь ушел вперед почти на тридцать километров. Не прошли мы и половины пути, как над нами пролетела эскадрилья бомбардировщиков.

— Наши! Наши! — передалось по колонне.

Самолеты шли на небольшой высоте, и мы хорошо различали их опознавательные знаки. Все мы хорошо видели, что это действительно наши, многие радостно махали им руками и шапками, желая успеха. Но бомбардировщики, обогнав нас, вдруг вернулись назад и стали разворачиваться для бомбежки. Колонна в панике стала разбегаться. Командир полка, бегая взад-вперед по шоссе, неистово кричал:

— Выложите полотнище! Дайте красную ракету!

Но полотнище было заложено чем-то на повозке и его никак не могли быстро высвободить, ракетницы с ракетами у начальника штаба под рукой не оказалось, а свист авиабомб напомнил, что сигналить уже поздно. Уклоняясь от направления полета бомб, все бежали в стороны от шоссе, но какой-то смельчак все же успел достать белое полотнище и выложить его у дороги. Самолеты закружились в недоумении и прекратили бомбежку, затем выровнялись в стайку и улетели вперед.

Три лошади были убиты и четыре ранены. Ранены были также двое ездовых. Движение полка непредвиденно задержано. И это после бомбежки только одного самолета. Что же осталось бы от нашей колонны, если бы по ней ударили все девять бомбардировщиков?

Виновником такого ротозейства и необеспеченности противовоздушной охраны колонны было само командование полка, в частности, начальник штаба, который халатно отнесся к организации установленной системы сигнализации. А на войне всякая халатность оплачивается кровью и жизнями. Этот факт разгильдяйства стал предметом обсуждения во всех частях корпуса, а конкретные виновники понесли заслуженное наказание.