В ТЫЛ ВРАГА

В ТЫЛ ВРАГА

Спасаем лошадей. Упряжные лайки. Дневка. Ночной бросок. Освобождение Оредежи. Принимаем партизан в корпус

Спасаем лошадей

Наш корпус сосредоточился на очередном рубеже. Сопровождая последний артиллерийский полк на новые позиции, я переходил через болото по льду, как вдруг в полынью провалилось последнее в обозе орудие и потянуло за собой лошадей. Орудие тянули цугом три пары, я видел, что через одну-две минуты тяжесть орудия утянет за собой ближайшую пару, за ней неминуемо последуют остальные — мы теряли лошадей! Выхватив из футляра, всегда висевшего на поясе, финку, я подскочил к лошадям, крикнул ездовым, прислуге:

— Рубите постромки, нагрудники, спасайте лошадей! — и сам принялся резать постромки.

Лошади бились, сопротивляясь, отпрыгивали, осаживали на задние ноги, не поддаваясь тяжести, влекущей их в бездну. В этой суматохе я был сбит лошадьми в полынью, но успел резко прыгнуть назад и уцепиться за противоположный край льда. С помощью подоспевших солдат удалось благополучно выбрался из полыньи. Лошадей спасли, но я успел промокнуть до пояса и набрал полные валенки ледяной воды и грязи болота. Сразу же уселся на лед, снял валенки, вылил жижу, хорошенько отжал хлопчатобумажные и шерстяные носки, байковые портянки и смог переобуться.

Только к вечеру я добрался до политотдела и тут уже почувствовал себя плохо. Зазнобило, ломило в суставах, разболелась голова. Врач констатировал грипп. Температура поднялась до 39,6. И тут в блиндаже появился ординарец:

— Товарищ майор, вас срочно вызывает полковник.

С трудом, но я все-таки поднялся. Но до блиндажа начальства еле добрел. Вяло представился. Полковник Епифанов, как правило, не обращал на меня никакого внимания, так и сейчас своим обычным тихим голосом, но совершенно ясно и четко он отдавал приказание:

— Полк майора Демишева командируется в глубокий тыл противника с задачей оседлать важный узел дорог и небольшой городок Оредеж, чтобы отрезать немцам пути отступления по дорогам, заставить их отступать по лесам и болотам. В лесах и окрестностях Оредежи полк должен соединиться с партизанами и совместными действиями выполнить задачу. Вы пойдете с полком в качестве представителя политотдела корпуса. — Он посмотрел на часы и тем же тихим голосом завершил: — Через час две дивизии произведут мощный удар на узком участке фронта, подготовят вам проход в обороне противника, вы должны быстро проскочить в этот разрыв, избегая боя, в тыл противника и выйти к намеченной цели.

Я стоял, слушал, а перед глазами плыли и плыли желтые, красные, черные круги, я очень плохо видел и слышал полковника, но, напрягая силы, старался запомнить каждое его слово.

Силы мои заметно слабели. Голос упал до такой степени, что я его сам чуть слышал, даже слова выговаривались с трудом, высокая температура в моем теле, кажется, разлагала его, как соляная кислота металл. Выслушав приказ начальника, я хотел было сообщить о своей болезни, но, подумал, что он может заподозрить меня в трусости; безусловно, он и сам видел, что я нездоров, и я махнул рукой: если суждено умереть, так уж лучше в бою, чем в душной землянке или госпитальной палатке, — и попросил полковника дать мне двух связных, так как не надеялся на свои силы, что смогу самостоятельно дойти до полка.

Вышел на мороз и, по мере удаления от КП корпуса, неожиданно стал ощущать какое-то улучшение, температура уже не так жгла губы и лицо, голова посвежела, перестало клонить в сон.

Упряжные лайки

Полк сосредоточился на передовых позициях. Ровно в 24.00 загремела канонада и начался бой. Вслед за атакующими полк устремился в прорыв. Увязая в снегу, напрягая все силы, мы бежали в тыл противника в заданном направлении. Наконец был отдан приказ перейти на шаг, но не терять темпа движения. Через пять-шесть километров мы чуть не напоролись на немецкую батарею или целый артиллерийский дивизион. Тихо, без единого шороха, обошли неприятеля стороной и продолжали движение. Ночь была темная и пасмурная, сыпал мелкий снежок, юго-восточный ветер мел снежинки, старательно скрывая наш след. Шли колоннами по четыре, проваливаясь в глубокий снег, под которым хлюпала болотная вода. Только на открытых полянах, спрессованный ветром и морозом, наст выдерживал тяжесть человека, но открытые поляны мы переходили только ночью и после самой тщательной разведки.

Благодаря тому, что еще с вечера мне пришлось заменить мокрые валенки на кожаные сапоги, я шел теперь легко и спокойно, ноги были в тепле и сухими. Но те солдаты и офицеры, которые были обуты в валенки, страдали неимоверно. Валенки их давно промокли насквозь, у некоторых даже слышалось чавканье, и, стоило остановиться на привал, тут же начиналось переобувание. Снаружи валенки обмерзали и покрывались толстым слоем льда, становились скользкими и тяжелыми, поэтому их оббивали, а портянки и носки меняли, по возможности, на сухие.

Перед утром первого дня мы неожиданно оказались вблизи какой-то деревни, в которой вдруг залаяли собаки. Наши собаки-лайки в упряжках подняли ответный лай! Мы шарахнулись в глубь леса и бежали не менее пяти-семи километров, оставив засаду автоматчиков на случай преследования. Остановившись, командир прежде всего набросился на начальника штаба, топографа и ПНШа по разведке, ругая нещадно за безответственный азимут, а затем взялся за дрессировщиков-водителей собачьих упряжек:

— Вы же можете со своими бестолковыми собаками сорвать операцию и погубить весь полк! Заткните им глотки! И чтобы они больше не пикнули, иначе перестреляю их к чертовой матери, а груз переложу на вас! Ясно?!

— Ясно! — хором ответили дрессировщики.

Отойдя в сторону, они стали обсуждать, как быть.

— Ну что ты с ней, проклятой, поделаешь, — с обидой говорил один из дрессировщиков, — она же тебе не скажет: «Внимание! Буду лаять!» — учуяла других собак или зверя какого, птицу и лает.

— И откуда в этой несчастной деревне оказались собаки?! — возмутился другой. — Наверно, немцы еще не побывали.

— Откуда, откуда, может, это немцы как раз и были, может, они за партизанами с собаками гоняются.

Наконец группы засады и разведки догнали полк и доложили: в деревне войск противника не обнаружено, ожидать преследования не следует.

Дневка

Дело шло к утру, в небе появились голубые просветы, но ветер стихал, а мороз усиливался. День обещал быть ясным, и дальнейшее продвижение полка было бы рискованно, в такую погоду особенно активничала вражеская авиаразведка. Нужно было искать место для дневки.

Километров через семь-восемь обнаружились в редколесье множество стогов сена и несколько сараев, доверху набитых сеном. Кажется, лучшего места для дневки полка и желать не нужно. Здесь и остановились.

Почти весь личный состав разместился в сараях, материальную часть укрыли в стогах. В полку было много собачьих упряжек. Все продовольствие, материальную часть, боеприпасы тянули собаки, санитарная рота тоже шла на собаках. Некоторые упряжки были по четыре-пять пар — например, укрепленный на лыжах станковый пулемет тащили четыре собачки, а нагруженные финские фанерные лодочки тянули восемь-десять. Лодочки на месте дневки тоже замаскировали в сене; тут же, под стогами, свернувшись в калачик, с большим удовольствием спали собаки.

Все было размещено, укрыто и замаскировано до рассвета. С командиром полка и замполитом мы в последний раз обошли все сараи и стога, где разместились люди и материальная часть, еще раз все осмотрели и проверили. Кажется, все было в порядке. Народ весь уже позавтракал, собачки тоже накормлены, охрана повсюду выставлена, выставили и воздушное наблюдение. Теперь и нам можно было поесть и отдохнуть.

Штаб полка разместился в самом большом и высоком сарае, стоящем на опушке леса, он был почти доверху набит шуршащим душистым сеном, и весь наш замаскированный лагерь был виден из него очень хорошо. Кроме штаба, в сарае разместились также взвод разведки и почти вся рота автоматчиков, так что сарай был буквально битком набит. Но, как говорят: в тесноте да не в обиде — все устроились хорошо; можно сказать, даже с комфортом.

Выпив свои сто грамм и плотно позавтракав, я затолкал ноги поглубже в сено и, завернувшись в воротник полушубка и плащ-палатку, безмятежно уснул.

Проснулся я к вечеру, позже всех, когда люди уже пообедали, сидели курили и оживленно переговаривались, тихо посмеиваясь. Выглянув в слуховое окно крыши, я увидел, что солнце уже садится. Кажется, так сладко и так долго я не спал за всю войну — проспал целый день! Но каков он, этот зимний день?..

В лагере царило оживление. Собачки, выспавшись и хорошо отдохнув, к тому же и несколько продрогнув, кувыркались под стогами, терзая зубами друг друга; тут же сидели дрессировщики и строго следили за «правилами игры», не допуская нарушений. Собачки то и дело пытались выскочить на простор, но дрессировщики строго пресекали такие попытки.

Командира и начштаба в сарае уже не было. Полк готовился к продолжению похода.

Ночной бросок. Освобождение Оредежи

С последними лучами солнца мы снова двинулись в путь. Шли мы все время лесами, лес здесь казался нехоженым, нескончаемым и в некоторых местах был настолько густым, что станковые пулеметы и лодочки застревали между деревьями. В таких случаях наши собачки, напрягая все силы и отчаянно визжа, пытались все-таки стащить свою поклажу с мертвой точки, но, если груз несмотря на все их усилия не двигался с места, все собаки упряжки садились на задние лапы и, жалобно скуля, умоляюще смотрели на людей, словно говоря: «Ну, помогите же нам вырвать застрявший груз!» И любопытно было смотреть, с какой радостью и азартом они неслись потом, догоняя свой караван. Удивительные животные лайки — какие они старательные и труженики!

Шли всю ночь, почти не отдыхая, — мы спешили к назначенному времени и месту встречи с партизанами. Наступил рассвет, но никаких следов партизан все еще не обнаруживалось. Только к вечеру мы вышли на лагерь партизан, но там их не оказалось, все шалаши и землянки были пусты. Передневали в лагере и, поужинав, двинулись по следу. При выходе из леса на партизанской тропе вдруг обнаружили труп партизана и насторожились, но при обследовании оказалось, что он был пристрелен, очевидно, своими: возможно, это был разоблаченный предатель или изменник, а может быть, провокатор или шпион. Партизаны от этой сволочи тоже не были застрахованы.

След партизан терялся у большой поляны. Было еще светло, потому выйти из леса мы не решились, к тому же на противоположной стороне, в дальнем углу поляны, виднелось село, там мог размещаться вражеский гарнизон. Посоветовавшись, мы решили свернуть и идти на Оредеж самостоятельно, не гоняясь за партизанами.

На третьи сутки вышли к окрестностям Оредежи, сосредоточились на северо-западной опушке леса, примыкавшей близко к городку, и долго наблюдали за ним. Лежали мы в снегу, прямо в левый бок нам дул резкий северо-восточный ветер, в таких условиях долго лежать на одном месте невозможно, нас быстро заметало густой поземкой, приходилось часто менять место. К утру холод усилился, но нам это было только на руку — холод загонял немцев за печку.

Разведка доложила, что на восточной окраине городка стоит дальнобойная пушка, обращенная в сторону нашего фронта, возле нее замечена охрана. Выход шоссе на западе городка никем не охраняется. Патрули на улице появляются очень редко. Гарнизон в городке небольшой, размещается в трех домах на центральной улице.

Было решено: одна группа захватит пушку на восточной окраине городка, другая — оседлает шоссе, выходящее из города на запад, перекрыв немцам пути отступления, а основными силами ворваться в городок и захватить или уничтожить немецкий гарнизон.

Перед утром наш полк без шума ворвался в городок и к восходу солнца Оредеж полностью была в наших руках.

Днем к нам в Оредеж прибыли два партизанских полка. На следующее утро сюда же прибыл штаб нашего корпуса.

Увидев меня, начальник политотдела прежде всего спросил:

— Ну, как ваше здоровье?

Я с удивлением посмотрел на него.

— Вы думаете, я не видел, что вы больны? Я видел. Но у меня не было выбора, — как бы извиняясь передо мной, произнес полковник.

— Нет-нет, товарищ полковник, я не этому удивляюсь. Я удивляюсь, что уже забыл о болезни. Когда вы вызвали меня, я действительно был очень болен, но потом я ничем не лечился и совершенно не понимаю, когда и от чего выздоровел. Сейчас я чувствую себя совершенно здоровым и готов к выполнению любого задания.

Внимательно посмотрев на меня, полковник сказал:

— Наверное, постоянное напряжение и морозный воздух вылечили вас.

— Возможно, — согласился я.

Принимаем партизан в корпус

В Оредежи мы простояли недолго, мне в составе комиссии штаба корпуса было поручено принять всех партизан и включить их в состав действующих частей нашего корпуса. Так, первые на нашем пути партизанские полки закончили свою мужественную и славную эпопею.

Тяжела и опасна жизнь партизана оккупированной территории в глубоком тылу врага, где на каждом шагу их подстерегает опасность и нужно скрываться не только от оккупантов, но и от предателей, изменников и шпионов; где снабжение людей продуктами, одеждой и обувью, оружием и боеприпасами стоили партизанам большой крови; где постоянного или хотя бы длительного места расположения организовать было невозможно. Изо дня в день, днем и ночью, круглый год партизаны должны находиться в боевом движении, то преследуя врага, проводя диверсии в его гарнизонах, то уходить от преследования превосходящих сил, скрывая свои следы. Не всегда и не везде партизаны могли пользоваться даже землянкой и костром. Летом можно было хотя бы раз-два в месяц отоспаться в лесной глуши. А зимой? Можно ли себе представить людей, спящих на двадцати-тридцатиградусном морозе под открытым небом? И это днем и ночью в течение четырех-пяти зимних месяцев!

По спискам партизан было принято более восьмисот человек, однако старых партизан — со стажем с 1941—1942 года насчитывалось всего три-четыре десятка. Командование партизанских полков и партизан со стажем было приказано откомандировать в Ленинград, а остальных партизан распределить по частям.

Любопытно, что партизанский стаж и численность этих полков, как красочная диаграмма, показывают успехи на фронтах нашей армии. В 1941 году партизанский отряд насчитывал тридцать четыре человека, а вот в 1943 году, когда стало ясно, что оккупантов бьют и гонят в три шеи, в партизаны вступило уже четыреста сорок человек, а за два месяца 1944 года — более четырехсот двадцати.

В нашем районе основным источником пополнения партизанских отрядов в 1943—1944 годах являлись части так называемой Русской освободительной армии (РОА), или проще говоря, власовцев, которые, почуяв беду, хлынули в партизаны искупать свою вину перед Родиной. Комиссар партизанского полка рассказал, что один командир власовцев привел к ним весь свой батальон, со всем оружием, боеприпасами и продовольствием. Комиссар очень хорошо отзывался об этом человеке, который геройски погиб при выполнении задания. Разумеется, среди таких новобранцев встречались и предатели, и шпионы, и провокаторы, но у партизан к этому времени были хорошо налажены разведка и контрразведка, предателей выявляли и расправлялись с ними по законам военного времени.

Закончив прием и распределение партизан, мы собрались с командованием партизанских полков в одном из домов, чтобы оформить и подписать соответствующие акты.

После церемонии подписания решили, по предложению партизан, отметить это событие. Открыв фляги, партизаны угостили нас своим самогоном. Хлебнув немного, я долго держал эту сивуху во рту — и выплюнуть неудобно, и проглотить противно. Ничего не поделаешь, раз уж пьют партизаны, пришлось и нам поддержать компанию. Заканчивали торжество уже нашей «русской горькой».

Партизаны, распарившись в теплой комнате, разогретые спиртным стали раздеваться. С большим интересом я наблюдал, как раздевался майор — комиссар одного из полков. Сначала он снял брезентовый плащ, за ним полушубок, потом ватную телогрейку, за ней меховой жилет и суконную гимнастерку, под ней оказалась еще одна — хлопчатобумажная, следом теплая байковая рубашка, и только затем я увидел нательное белье.

— А сколько же на вас штанов? — не выдержав, спросил я.

— Да, наверно, и штанов столько же, если не больше, — спокойно ответил комиссар. И, заметив мое любопытство, спросил: — Вы удивляетесь?

— Да, — откровенно сознался я.

— Странно. А как же иначе? В другой одежде мы бы давно промерзли, как «русаки» в сибирской тайге.

— Так ведь тяжело все время находиться в такой одежде.

— Э-э-э, дорогой мой майор, привычка, — улыбнулся комиссар.