ПЕРВЫЕ «КАТЮШИ»

ПЕРВЫЕ «КАТЮШИ»

В районе села Апраксин Городок немцы нажимали на нас особенно яростно, стремясь захватить крайне важное для них шоссе. Сдерживая бешеный напор гитлеровцев, наши части отошли на два-три километра и окопались у подножия господствующей высоты. Однако с ходу противнику не удалось добиться своей цели, и он стал готовиться к штурму. Готовились немцы у нас на виду.

С нашей высоты хорошо просматривались все ближайшие тылы и коммуникации противника, и мы отчетливо видели, как они устанавливают минометные батареи, роют окопы и ходы сообщения, накапливают пехоту в лесном массиве. Но так как у наших артиллеристов осталось всего по одному боекомплекту снарядов, а у минометчиков и того меньше, то мы не могли оказать им серьезного противодействия. Всем было ясно, что немцы готовятся к серьезной операции. Такие моменты характерны отвлекающими маневрами и ложными демонстрациями противника, тогда как в направлении главного удара всегда сохраняется тишина. Как оказалось, командование дивизии тоже готовилось дать достойный отпор врагу. И совершенно неожиданный. Узнал я об этом при почти комичных обстоятельствах.

У меня скопилось много материалов, которые необходимо было передать в политотдел дивизии. Обойдя все наши роты, разбросанные по полкам дивизии, я собрал несколько заявлений наших бойцов и командиров о вступлении в партию; кроме того, в результате моих бесед с каждым из них накопилось изрядное количество демографических данных, которые нужно было занести в анкеты, а бланки у меня закончились. Ко всему, я постоянно носил с собой партийные билеты погибших наших товарищей. Вот, в силу всех этих причин, мне и нужно было побывать в политотделе, хозяйство которого находилось в тылу в районе села Путилова.

Составив отчет за август месяц и список погибших коммунистов, уложил все документы в полевую сумку и отправился в тыл дивизии. Идти предстояло километров семь-восемь. Можно было сократить путь на два-три километра, если идти напрямую лесом, но идти — по нехоженому лесу одному — и тяжело, и опасно; уже были случаи, когда одиночки, даже в тылах, оказались хорошей находкой для вражеской разведки. Потому я предпочел путь по шоссе, здесь было круглосуточное движение и этот тракт все же охранялся.

Через два-три километра пути меня догнала двигавшаяся на большой скорости к передовой диковинная автоколонна. Это были новейшие машины марки ГАЗ, окрашенные в защитный цвет, но вместо кузова на них громоздилось нечто странное, нависавшее над кабиной и затянутое в брезентовые чехлы того же защитного цвета. На подножках каждой машины по сторонам кабины стояло по солдату в полной боевой и каске. Что за команда? Вроде бы пожарники. Но зачем их черт несет на передовую, что им там делать? Решили тушить огонь Второй мировой, с иронией подумал я, не находя ответа, а полыхает-то вот уж три года, едва ли одним наскоком потушишь. Остановившись на обочине, я разглядывал проносившиеся мимо машины. Но так как они все были похожи одна на другую, мой интерес скоро пропал.

Пробежав с километр, машины круто свернули и, проехав метров триста-четыреста лесом, остановились. Побуждаемый необузданным любопытством, я сорвался и побежал туда, где, сгрудившись, стояла эта чудная техника. Я не добежал метров двести, когда внезапно меня окликнули:

— Стой! Пропуск!

— Какой пропуск? — машинально выпалил я.

— Назад! Уходите отсюда, товарищ политрук, — сурово предупредил меня часовой. — Идите по своим делам, мы тут и без вас обойдемся.

Вот так пожарники, подумал я. Тут затевается что-то интересное. Любопытство мое все больше разгоралось. Однако оставаться на виду у часовых не положено и небезопасно, поэтому я разумно отступил в глубь леса, не прерывая наблюдения. Со своего НП я видел, как к машинам подъехало несколько легковых автомобилей, из них вышли наш комдив и группа штабных офицеров. После короткого совещания машины развернулись и, приняв определенный интервал между собой, выстроились длинным рядом вдоль крутого берега ручья.

Я ждал, что будет. Но ничего не происходило, а взглянув на часы, я тихо ахнул, время аж двенадцать сорок пять, а идти мне еще пять-шесть километров. Да и есть охота. Рассчитав, что, пока я дойду до тылов, там уже пообедают, а специально готовить никто не будет, я решил зайти пообедать в конный обоз нашего батальона и тогда уж двигаться дальше.

Конобоз наш располагался в этом лесном массиве, с полкилометра в сторону от шоссе. Здесь под густой кроной деревьев, образующих непроницаемый для солнца и немецкой авиации шатер, стояли на подставках длинные деревянные корыта, возле них в ряд были привязаны лошади. Сейчас корыта пустовали и лошади дремали.

Увидев начальника конного обоза, я направился к нему, и только мы протянули друг другу руки поздороваться, как раздался ужасающий грохот с каким-то металлическим скрежетом и чудовищным ревом. Такого ошеломляюще-страшного грохота никто из нас никогда не слыхал, и произвел он довольно яркое воздействие. Отдернув руку, я волчком юркнул под корень толстого дерева. Начальник молниеносно оказался под конским корытом. А сорок лошадей, как по команде, упали на передние ноги и плотно прижали головы к земле.

Всего несколько десятков секунд продолжался этот так перепугавший нас грохот, и так же внезапно, как началось, все стихло.

Не рискуя подняться, мы переглядывались друг с другом, как бы спрашивая: ну что, кончилось? Но так как грохот доносился с той стороны, где находились засекреченные машины, я сразу догадался, что именно они устроили нам такую каверзу, и, вскочив, стремглав помчался на полянку, поближе к шоссе, откуда рассчитывал посмотреть на эти загадочные машины, которые только что совершили нечто невероятное и страшное. Подобрав полы шинели, я летел, как безумный, прыгая через пни и кочки, а за мной с криком бежал начальник конобоза:

— Товарищ политрук! Куда же вы? Что с вами? Опомнитесь! Успокойтесь! Это все пройдет!

Но я ничего не слышал и продолжал бежать, пока не выскочил на ту полянку, откуда все было видно. И остановился как вкопанный. На месте, где совсем недавно стояли машины, теперь высоко в небо вздымались густые ядовитые клубы дыма, пыли, пара, может и газа, а вернее, всего вместе взятого. И все это клубилось и растекалось между деревьями.

Наверно, произошел несчастный случай, с тревогой подумал я, как видно, что-то не рассчитали и все машины взорвались и сгорели. От всего остался лишь ядовитый дым! Какая трагическая случайность! Сняв пилотку, я минутой молчания почтил память героически погибших в катастрофе испытателей новой техники — так я рассудил. Подбежавший начальник конобоза был сильно взволнован и почему-то пристально всматривался в меня. А я, повернувшись, вдруг увидел, как все те же загадочные машины — аккуратно зачехленные, с теми же солдатами в полной боевой и касках по сторонам кабин — одна за одной выезжают на шоссе и, развив бешеную скорость, скрываются из вида.

— Вот это дали концерт! Вот это сыграли! — в восхищении воскликнул я.

Занятый своими мыслями, я не замечал, что начальник конобоза, стоя возле меня, продолжал смотреть не на машины, о которых он еще ничего не знал, а на меня, пока я не обратил на это внимание. Убедившись в чем-то, он торжествующе выпрямился и с улыбкой произнес:

— Ну, вот и хорошо. Кажется, все прошло благополучно.

— Да, представьте себе! А мне показалось, что все эти машины взорвались и взлетели на воздух.

— Какие машины? — недоумевающе спросил начальник.

— Да вот эти, что недавно сыграли такую страшную музыку.

— Какую музыку? О чем вы говорите? — И он снова пытливо посмотрел на меня испуганными глазами. Не найдя во мне ничего ненормального, он все же участливо спросил: — А как вы себя чувствуете?

— Хорошо. А как вы себя чувствуете? — спросил я в свою очередь.

— Так меня что спрашивать?

— А меня что спрашивать? — с недоуменным раздражением спросил я.

Начальник неловко замялся, хотел что-то сказать, но, опередив его, я предложил:

— Знаете что, Семен Михайлович? Пойдемте-ка лучше обедать, а то я уже проголодался, да и время у меня в обрез.

— Да, да! Вот и я об этом хотел сказать, — поправился он. — Пойдемте.

Мы вошли в довольно просторный блиндаж с хорошим накатом, где нас встретили пожилой солдат-ординарец и старшина.

— Ну как, готов обед?

— Готов, товарищ начальник, — ответил старшина.

— Люди все поели?

— Все.

— Хорошо. Тогда подавай что там есть к обеду, — приказал начальник.

Плотно пообедав, начальник конобоза заговорил первым:

— А вы знаете, товарищ политрук, что я подумал, когда вы, ничего не сказавши, вдруг соскочили с места и так быстро побежали к шоссе?

— И что же вы подумали, Семен Михайлович? — осведомился я.

Заливаясь хохотом, он с растяжкой ответил:

— Я по-оду-умал, что вы от страха со-ошли с ума-а! Ей-богу, правда! Ха-ха-ха! — и долго еще хохотал, хватаясь за живот.

Смеялись почему-то и мы. Но вот ординарец, сделав суровое лицо, сказал серьезно:

— Так ведь и было от чего рехнуться-то, Семен Михайлович. Вот, истинный господь, прожил я около пятидесяти лет на свете, но никогда не видал, чтобы скотина, вот, к примеру, наши лошади, от страха падала на колени и прижимала голову к земле, ища спасения. Да так плотно, словно человек. Это удивительно. А в самом деле, что это так сильно гремело, Семен Михайлович? — допытывался солдат. — Я еще никогда не слыхал такого.

— А кто его знает, что оно там гремело? Только напугало нас очень сильно — это точно, — ответил начальник. — Может, вот товарищ политрук что-нибудь скажет?

Но я тоже ничего вразумительного ответить не мог, за исключением того, что видел какие-то загадочные машины, которые, собственно, и навели на нас такой страх.

Лишь спустя несколько дней нам разъяснили, что на нашем фронте появились новые артиллерийские установки: крупнокалиберные реактивные минометы, которых нет ни в одной армии мира, и что одна такая машина одновременно выпускает по врагу шестнадцать многоосколочных снарядов.

После залпа дивизиона этих машин наши отступившие части свободно вернулись на прежние позиции, не встречая сопротивления. Подготовка противника к штурму была сорвана. Паника среди немцев, вызванная этим необычным минометным налетом, была такова, что оставшиеся в живых в паническом отступлении бросали не только оружие, но и раненых.

А вскоре, когда реактивные минометы стали нашим самым надежным и самым популярным оружием (так же как, скажем, ППШ[5]), кто-то дал им романтическое имя «катюша», которое пристало так прочно, что затем это летучее наименование упоминалось не только в официальных документах и изданиях внутри страны, но и в зарубежной литературе.

Кто, когда, где и почему первым дал это имя нашему легендарному и грозному оружию для истории остается загадкой, потому что так их стали называть, кажется, одновременно на всех фронтах Великой Отечественной войны. Удивительно, но другого имени «катюши» не имели — везде и всюду эти реактивные минометы называли «катюшами». Правда, я слышал, кое-где они именовались и «ванюшами», и «андрюшами», но это, может, для конспирации или чтобы подчеркнуть их большую мощность.

Ну а те, первые услышанные нами «катюши», вселили в нас какую-то особую бодрость и даже дерзость. Уверенную надежду.