Женушкины нравы

Женушкины нравы

Подъезжая к Москве, я воспринимал все станции и полустанки, которые поезд пренебрежительно проходил без остановки, как свои, родные, подмосковные. Вот Текстильщики, а близ них — Кузьминки, где я месяц назад так опасно для здоровья погулял. А вот, мы проезжаем мостик через Яузу, откуда видна церковь Мартина Исповедника, где я как сутенер, караулил хитроумную путану Ленку. От этой церкви три минуты хода до моего нынешнего дома, вот даже видна высоченная труба от котельной в уже «нашем» доме!

Поезд подходит к Курскому вокзалу, но ни Мони, ни Оли не видно, хотя обещали, гады, встретить. «Начинаются сюрпризы!» — подумал я, и, вздохнув, вышел из вагона.

Двенадцать минут пешком — и я у «себя» дома. Открываю одну дверь, другую — пусто. Даже бабка — «коммунистка» не выглянула. Сажусь на стул, жду сюрпризов. И вдруг — с топотом, громкими восклицаниями и хлопаньем дверей, в комнату врываются мои «родственнички» — Оля и Моня. Оля кидается мне на шею, наносит множественные поцелуи, Моня тоже целует меня в щечку…Опоздали, оказывается, к приходу поезда. Я даже не спросил, ночевал ли Моня здесь у Оли. Какое теперь это имеет значение? Я — среди своих, меня любят, чего же еще надо?

Оля нашла, что я совсем не изменился — лицо ровное, речь нормальная, рука работает, как положено. Мы позавтракали, и я, оставив моих «голубков» дома, пошел устраиваться на работу.

Встретился с Хохловым, он провел меня на кафедру. Оказывается, там работает легендарная личность — Владимир Оттович Шмидт — сын знаменитого ученого и полярника Отто Юльевича Шмидта. Как я потом узнал, Владимир Оттович родился в Кремле, дружил в детстве с Василием Сталиным; между играми забегал в квартиру к Сталиным, где встречался с Иосифом Виссарионовичем.

Заведующим кафедрой тоже был знаменитый человек — Главный Конструктор ЗИЛа профессор Кригер Анатолий Маврикиевич. Правда, в своих вояжах между Токио и Парижем он редко бывал в Москве, а уж на кафедре — тем более. Но его обязанности бодро и бесплатно исполнял известный военный конструктор — профессор Сергей Федорович Комисарик. Работал на кафедре и бывший ректор Завода-ВТУЗа, известный двигателист, профессор Лызо Александр Павлович, по прозвищу «папа Лызо». Вот куда устроил меня на работу Хохлов!

Священный трепет охватывал сперва меня, когда я заходил на кафедру. А потом привык — все мы люди! Даже бесил Владимира Оттовича своими потертыми джинсами, бородой и волосами до плеч. Как-то он даже бегал за мной вокруг стола с тортом, как в какой-нибудь кинокомедии. И у меня на Таганке он побывал, провожая как-то подвыпившего профессора, то есть меня, домой.

Мой бывший студент Ося Юдовский поступил в аспирантуру ИМАШ, и часто бывал у нас дома. Я предпочитаю работать со своими учениками дома, они становятся настоящими членами моей семьи. Иногда даже и «сменщиками».

Уехав как-то уже из Москвы в Курск на выходные дни к Тамаре Федоровне, я оставил Осю у себя дома. В понедельник утром, приехав домой, я застал Осю с закатанными штанинами за уборкой квартиры. Посуда вся была перемыта, пол в комнате блестел. В холодильнике (который я уже успел купить, как приехал) — запас продуктов. «Неужели Оля становится настоящей хозяйкой?» — удивился я. Но Оля с серьезным видом лежала в постели, накрывшись одеялом до подбородка, и курила.

Оля приказала Осе выйти на кухню и попросила меня присесть, мрачно пояснив:

— Чтобы ты не упал, когда услышишь новость!

Я тут же присел, и Оля медленно, цедя каждое слово и затягиваясь дымом, покаялась мне, что переспала с Осей.

— Ты же знаешь — я долго не могу без мужика! — без комплексов призналась мне молодая жена, — а он как раз был дома. Сопротивлялся долго! — затянувшись сигаретой, добавила Оля, — Но он мне не понравился, и это произошло только раз!

Я вызвал из кухни Осю. Он понял, что мне все известно, и, войдя в комнату, упал на колени и стал истово, как монах, креститься. Не часто увидишь еврея, крестящегося на коленях — я невольно рассмеялся.

— Простите, Нурбей Владимирович, я не виноват! — каялся Ося.

— Я понимаю, тебя изнасиловали! — съехидничал я.

— Всего один раз, — чуть ни плакал Ося, — а потом два дня мне твердили, какое я ничтожество по сравнению с вами! Но я перемыл все полы, в том числе в прихожей и на кухне, готовлю обеды, мою посуду, бегаю за сигаретами. Оля уже два дня не встает — я кормлю ее с ложечки в постели!

— Врешь! — перебила его до того молчащая Оля, — врешь, я вставала! В туалет ты, что ли, за меня ходил! — искренне обиделась Оля.

— Ну и жена мне попалась! — в очередной раз изумился я, — выходит, если ее кормить в постели, ничего не заставлять делать, и сексуально «обслуживать», то она будет вставать разве только в туалет! — А если… — Нет, хватит плодить лежачих больных! — решил я и стянул с Оли одеяло. — А ну, вставай, бездельница, лентяйка, а, кроме того, и сама знаешь кто! Не то надаю сейчас подзатыльников по-кавказски!

Ворча, как маленькая росомаха, Оля поднялась и вместе с Осей приготовила завтрак. Пока я ел, она играла на гитаре и пела сочиненную ею же песню на английском языке.

— А ты говоришь, что я бездельничала! — сердито оправдывалась Оля, — я текст и музыку сочиняла!

Песня была действительно приятной на слух, не понял, правда, о чем она. О чем-то очень сложном и непонятном для простого русского человека.

После этого случая Ося бывал у нас лишь эпизодически, когда я приглашал. Работать «по науке» мы стали в ИМАШе или у меня на кафедре.

Но Олины сюрпризы продолжались.

Однажды, придя домой после занятий еще днем, я увидел в гостях у моей жены незнакомую, совершенно юную девушку с яркой еврейской внешностью. На шее у нее висела цепочка с магендовидом — на это в те годы мало кто решался. Оля с этой «аидиш киндер» («еврейским ребенком») пила сухое вино. Одна пустая бутылка уже лежала на полу, другая была чуть почата.

Я быстренько присоединился к девичьей компании и стал наверстывать упущенное. Вдруг «аидиш киндер» встает, подходит неверной походкой ко мне и шепчет, улыбаясь: «Дядя, я тебя хочу!»

Вытаращив глаза, я взглянул на Олю. Та мрачно сидела молча и, наконец, процедила:

— Я не возражаю, я же виновата перед тобой!

— Не бойся, дядя, я — совершеннолетняя, могу паспорт показать! — так же завлекательно улыбаясь, продолжает «аидиш киндер».

На какую-то секунду я чуть не подался соблазну, но, решив, что так сразу не стоит делать из дома бордель, я предложил ей:

А не хочешь ли ты молодого аида, моего аспиранта? Гениальный парень! — рекламнул я Осю.

— Мы все гениальные! — парировала «аидиш киндер», — что ж, зови!

Я выскочил на улицу, позвонил по автомату в ИМАШ. К счастью, Ося оказался на месте. Через четверть часа он прибыл к нам, причем уже с бутылкой. Я стал рядом с Осей, обнял его за плечи и гордо провозгласил:

— Цвэймэ михитунэм («два друга» на идиш)!

«Аидиш киндер» расхохоталась.

— Ты произнес это как негр по-китайски! Знаешь, есть грубоватая поговорка на идиш: «Майнэ поц ун дайнэ пунэм — цвэймэ михитунэм!» («Мой «хвостик» и твой лоб — два друга!»). Не отсюда ли ты взял свое выражение?

Я согласился, что именно отсюда. Элик часто использовал эту поговорку, и я захотел блеснуть своим знанием идиш перед юной еврейкой. Мы сели выпивать вместе, и я подвинулся поближе к Оле. Чувствуя, что разговор у молодых не клеится, я буквально прижался к жене. «Аидиш киндер», пошатываясь, снова подошла ко мне, и, взяв меня за руки, призналась:

— Дядя, а я все равно хочу тебя!

— Девочка, — чуть ли ни в истерике вскричал я, — у меня молодая жена, не совращай меня, пожалуйста! Наш пророк Моше (Моисей) за это не похвалил бы!

Авторитет Моше подействовал, и «аидиш киндер», взяв за руку виновато улыбавшегося Осю, вышла с ним за дверь.

— Оля, ты брось у меня, вернее, у себя, бардаки устраивать! — строго предупредил я жену.

— Я же не для себя — для тебя стараюсь! — самоотверженно заявила Оля, — но если не хочешь — больше не повторится. Клянусь!

— Заклялась хрюшка… — еще раз подумал я, и, конечно же, оказался прав.

Прошло месяца два, за которые я все пытался приучить Олю к женственности. Заставлял ее красить губы, подводить глаза, ухаживать за волосами, носить женскую одежду, а не джинсы с «гренадерским» ботинками. Оля долго чертыхалась, спотыкаясь на каблуках, или попадая тушью в глаза, но эту пару месяцев она выглядела отлично. Тушь и тени выгодно подчеркивали ее большие глаза, помада — полные, красивой формы губы, ровные белые зубы. Отросшие волосы украсила модная прическа, платье и туфли на каблуках «вытянули» карманную фигурку вверх и придали ей девичью стройность. Особенно тяжело давалась мне борьба с курением: я доставал ей антиникотиновые жвачки и пластыри, воровал у нее из карманов сигареты и спички.

На какой-то момент мне показалось, что я заставил ее стать женщиной, но все рухнуло сразу. Оля как-то заявилась опять в прежнем виде и с сигаретой в зубах. А на мой (простите за каламбур!) немой вопрос она мрачно ответила: «если я не нравлюсь тебе такой, можешь разводиться. Но ломать себя я больше не могу. Не вышло из тебя Пигмалиона!».

Хорошо хоть приучил ее сдавать белье в стирку. А то раньше она просто выкидывала грязное белье и покупала новое. Естественно, свое «исподнее», да и ее тоже, стирал я. Она считала стирку занятием, не достойным себя.

По вечерам у нас часто бывали гости. Приходили, в основном, театральные приятели Оли. Она почти в каждом театре была «своей» и знала многих известных актеров. Как-то к нам в гости нагрянула компания молодых актеров с театра на Таганке. Не смущаясь нашей коммуналкой, они быстро расставили бутылки на столе. Оля сняла со стены гитару и принялась петь свои песни. Я был зол на шумную компанию и, подвыпив, начал щедро материться. Вдруг один из актеров, усатый и похожий на грузина, спрашивает меня:

— Тебя как зовут?

Так как я был при бороде, то ответил:

— Называй меня Хоттабыч!

— Послушай, Похабыч, ты поменьше бы матюгаться не мог? — нарочито вежливо попросил меня «грузин».

— Называй меня правильно — Хоттабыч! — потребовал я.

— Перестань матюгаться — буду, а пока ты и есть Похабыч! — не сдавался «грузин». Его поддержали и другие, в том числе Оля.

Я, ворча: «ходют тут всякие», пошел на уступки «народу» и по мере сил, прекратил материться. А потом, когда актеры ушли, Оля рассказала мне, что тот «грузин», с которым я препирался, был известным актером Леонидом Филатовым.

— Это — большой талант, он и стихи пишет, ты о нем еще услышишь! — пообещала мне Оля.

А вот насчет бардака на дому, Оля свою клятву свою, конечно же, не сдержала. Однажды заявляется вечером вместе с необыкновенной подругой — великаншей двух с лишним метров ростом. Когда они вошли в дверь, я решил, что или одна — на ходулях, или другая — на корточках. Припомнился рисунок из пособия по кинологии: «Сенбернар и тойтерьер». Или из истории кино: «Пат и Паташон». Девушка была в брюках и обтянутой кофте, круглолицая синеглазая шатенка. Имя — до боли знакомое — Тамара.

— Я привела тебе самую высокую красавицу Москвы! — гордо провозгласила Оля, — рост Петра Первого — два метра два сантиметра!

Тамара-каланча, как я ее сразу же прозвал про себя, поразила мое воображение — такой высокой девушки в моем «послужном списке» не было. Я уже немного «принял на грудь» и тут же попросил Олю пройти между ногами у Тамары. Великанша расставила ноги, совсем как Колосс Родосский, а Оля слегка пригнувшись, «проплыла» у нее между ног, как корабли между ногами Колосса. Мы выпили, вернее, добавили, потому что все были уже «хороши». Вдруг Оля вызывает меня на кухню, якобы, помочь ей.

— Хочешь, Тамара останется, а я уйду на ночь к тете? — с горящими от авантюризма глазами, спрашивает Оля. — Ты ей понравился, она останется, если я уйду, мы договорились! — быстро прошептала мне на ухо женушка.

— Оля, для чего ты делаешь это? Мне непонятны твои поступки! — недоумевал я.

— Я тебя люблю и хочу, чтобы тебе было хорошо! — обосновала свой поступок Оля, и, поцеловав меня, выскочила за дверь.

Я зашел в комнату и сообщил Тамаре, что Оля ушла к тете. Тамара засмеялась и лицо у нее зарделось. Мы выпили с ней за любовь и поцеловались. Пришлось опять вспоминать старика Ги де Мопассана.

Тамара Ивановна, что из Мамонтовки, любила говорить, что постель всех уравнивает. Я очень боялся, что не слажу с Тамарой-каланчей, как какой-нибудь мопс с московской сторожевой. Но гениальная Тамара Ивановна опять оказалась права — в постели мы с великаншей оказались действительно равны. В самые ответственные «рабочие» моменты губы наши были математически точно друг пред другом. Оказывается, весь рост человека — в ногах. Длинные ноги — большой рост. Поэтому, если ноги убрать — в стороны, а лучше — вообще задрать вверх, то дама-великанша — прекрасная пара даже для коротышки. Великий коротышка, завсегдатай Мулен Руж — Тулуз Лотрек, говорят, тоже так считал.

Но утром, встретившись с Олей, я велел ей побожиться, что баб больше она мне приводить не будет.

— Мне с лихвой хватает и тебя, пока, по крайней мере! — честно признался я жене.

— Договорились, заметано! — быстро согласилась Оля, — баб больше не будет!

Недели две мы прожили спокойно: гостей было не так уж много, и Оля никак не «чудила». И вот, однажды вечером приходит она под ручку с незнакомым мужиком. Оба чего-то улыбаются. Я здороваюсь, вежливо приглашаю гостя за стол, ставлю бутылку.

— Вова, — представился мне смазливый блондин лет тридцати пяти, — доцент института иностранных языков имени…Да не все ли равно, чьего имени? Очень, очень рад с тобой познакомиться! — и улыбается белоснежной улыбкой.

Оля тихо хихикает. Вова присел рядом со мной, взял стакан и попросил:

— Называй меня, пожалуйста, тоже на «ты»! И давай выпьем на брудершафт за это!

Мы, скрестив руки, выпили, и Вова взасос поцеловал меня в губы. Я, вытаращив глаза, смотрю то на Олю, то на Вову, ничего не понимая. Оля почти давится от скрытого смеха. Вова нежно погладил меня по бороде и сладко прошептал:

— Какой красивый мальчик, я просто влюбился!

— Ребята, тут что-то не так, — недоуменно пробормотал я, вы что — пьяны, или дурите меня?

— Все путем, — вдруг вступила Оля, — ты же сам просил больше тебе баб не приводить, вот я и привела красивого мужика! Чем он тебе не нравится?

— На предмет чего? — поинтересовался я, — и кто кого должен трахать, тоже поясните, пожалуйста!

— Ну, зачем же так грубо! — застеснялся Вова, — и что за слово «трахать», разве в этом смысл отношений! А почему нельзя любить друг друга, как друзья, как родные души? Нурбеша, — ласково назвал меня Вова, — давай станем друзьями! Разве это плохо? — Вова, говоря эти слова, нежно поглаживал мне руку, преданно заглядывая в глаза.

— Нурбеша — это ново! — заметил я, — ну, давай дружить, если хочешь, только не лапай меня, жена ведь смотрит, ревновать будет! Ну, что ж, тяпнем за вечную дружбу!

И мы «тяпнули». Потом еще. Водка кончилась и Вова побежал в магазин.

Оля была возбуждена и страшно довольна. Пока Вова бегал в магазин, Оля горячо убеждала меня:

— Это нечто новое, сейчас вся творческая элита не отвергает это! Не обижай человека, он очень одинок, а трахаться совсем не обязательно!

Прибежал Вова, принес литровку виски. Мы выпили за творческую элиту, за любовь до брака… и так далее, потом просто бормотали: «Бум!». Меня повело, хватаясь за все, я поковылял к кровати и рухнул. Вова продолжил тосты с Олей…

Я проснулся часов в шесть утра — захотелось пить. Я заметил, что лежу поверх одеяла, а рядом лежит что-то непонятное, тоже одетое. Батюшки-светы, да это же мужик белобрысый! Откуда он здесь, да и где я сам?

Осмотревшись, я понял, что нахожусь в своей койке в комнате на Таганке. Где же Оля? Обернувшись, я увидел Олю, тоже одетую, на тахте, которая служила нам тайным ложем до женитьбы. Я перелез через мужика и, выпив воды, сдвинул Олю к стенке и лег с ней. Постепенно стала приходить память, и я припомнил вчерашний вечер. Растолкав Олю, я приказал ей рассказать все, как было.

— Ничего не было, выпили вы с Вовой, ну и завалились на койку вместе. Не бойся, вы оба заснули мгновенно, оба одетые, так что ничего и быть не могло! Вова — хохмач и хороший парень, не обижай его, как проснется! А теперь поспим немного, голова болит! — попросила Оля.

У меня самого раскалывалась голова, и я заснул. Утром Вова заспешил на свои занятия, и Оля его проводила. Я притворился спящим. Вова поцеловал меня в щечку, Олю тоже, и ушел.

Занятий у меня сегодня не было, и я решил выспаться. Мы разделись и перешли на широкую постель. Оля стала приставать.

— Или ты больше не будешь спаривать меня с бабами, мужиками, животными, растениями, или я не буду подаваться на твои приставания, то бишь — на любовь! — предупредил я Олю.

Оля клятвенно обещала не спаривать меня больше ни с кем, и я подался на ее приставания, то бишь — на любовь.