Наталья Васильевна Мезенцева

Наталья Васильевна Мезенцева

Из записок Ростова-Беломорина

В теплый весенний день на Пасху я отправился в церковь, чтобы поставить поминальные свечи за упокой усопшего отца и матушки. Этот праздник был особенно почитаем в нашей семье и всегда воскрешал в памяти мое детство, когда под торжественно-набатный, призывный звон колоколов матушка водила меня в церковь. Сейчас привычного великолепия не было, а вместо великолепия Божьего храма меня встречала сиротливая полуразвалившаяся церквушка с пустой звонницей, снятыми и увезенными в Германию колоколами.

Подав милостыню страждущим, я вошел в церковь; внутри горела лампада, свечи и ощущался аромат благовонного курения трав. Я купил две самодельные серые свечи, подошел к подсвечнице, поставил их в гнезда и зажег от зажигалки.

В церкви было мало прихожан, в основном пожилые женщины. И только сбоку от меня стояла молодая, лет тридцати, стройная женщина в темно-синем жакете. Сквозь сетку ее черной вуали с затылка на спину свисала длинная коса каштанового цвета. Женщина смиренно склонила голову и смотрела на три горящие перед ней свечи. Я видел ее правильный точеный профиль, персиковую кожу лица с прямым носиком и припухлой складкой губ.

В церкви было прохладно, сквозь щели кирпичной кладки иногда задувал ветер, отчего свечи периодически гасли. Я вынужден был зажигать и свои свечи и свечи соседки, за что она царственным кивком всякий раз благодарила меня.

После богослужения мы вышли из церкви вместе. И тут, всмотревшись в ее лицо, я был поражен мягким солнечно-щедрым свечением ее нежного облика. Она была так прекрасна, что мне сразу вспомнились слова Пушкина: «Передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». Видимо заметив мое очарование, она смутилась. Небрежно откинув за спину косу и смущенно глядя мне в глаза, сказала по-немецки:

— Благодарю вас за услугу, господин обер-лейтенант!

Я учтиво ответил по-русски:

— Не стоит благодарности, сударыня. Я сделал то, что сделал бы любой русский офицер. Всегда рад услужить!

Вскинув вверх соболиные брови, она вопросительно посмотрела на меня своими лучисто-голубыми глазами.

— Значит, вы русский, хоть и в форме немецкого офицера, — проговорила она.

— Да, к сожалению, судьба так сложилась. Разрешите представиться: Юрий Васильевич Ростов-Беломорин.

— А я Мезенцева Наталья Васильевна, одинакова с вами по батюшке. И кого же вы помянули? — спросила она после неловкой паузы.

— Я помянул отца и матушку, похороненных в двадцатом году в Эстонии, — ответил я.

— Я тоже помянула родителей и своего жениха-летчика, погибшего в начале войны. Мама умерла до войны в ссылке. Она была репрессирована как лицо немецкой национальности. А папа, военный хирург в смоленском госпитале, погиб во время бомбежки при операции тяжелораненого красноармейца. Я работала у него медсестрой, осталась жива, отлежалась после контузии уже при немцах. Сейчас служу у них в сельской комендатуре переводчицей. А вы служите в немецкой армии? — спросила Наталья Васильевна.

— Да, служу, но не воюю, — ответил я. — Вы ведь тоже служите у немцев.

— Да, я служу, но как переводчик, помогаю населению выжить в этих тяжелых условиях, особенно когда мне удается освободить селян от немецких поборов. Я получаю удовлетворение, когда, разъезжая с немецкой администрацией по селам, мне удается всякими уловками помочь старостам уменьшить размеры грабежа. Немцы опустошили все бывшие колхозы и сейчас обирают продовольствие во всех подворьях. При таких обстоятельствах, когда немцы грабят и ведут войну против веками непокоряемого народа, служить в армии, по-моему, это грех перед Богом для русского офицера. Ведь вы, Юрий Васильевич, верующий, не правда ли?

При этих словах ее лицо сделалось страдальчески суровым и вместе с тем для меня оно оставалось милым, сострадательным. Мне сейчас, в этот Божий день, не хотелось объясняться. Поэтому я сказал:

— Наталья Васильевна, о моем грехопадении давайте поговорим не сегодня. А что касается веры в Бога, то я скорее всего слабоверующий. Стараюсь общаться с Богом напрямую, без церковного посредника, поэтому в церковь хожу, но редко. А верить в Бога я стал на фронте, под Петроградом. В армии Юденича, когда пуля, не задев меня, пробила мой бумажник, в котором находилась молитва на спасение воина. Молитву перед отъездом мне вручила матушка с напутственными словами: «Храни тебя Бог». Отец тогда отказался взять такую же молитву, был тяжело ранен и скончался от ран. С тех пор я начал верить в Бога. Позже, под Москвой, меня ранило в руку, но тогда той молитвы при мне не было, она находилась в кармане мундира, который я оставил в машине. После случившегося я не расстаюсь с молитвой.

Выслушав мои откровения, Наталья Васильевна стала смотреть на меня мягче, ее лицо казалось мне более просветленно-бодрым. И, когда я попросил разрешения проводить ее, она согласилась.

Я взял из ее рук узелок с куличом, который она освятила в церкви, и мы медленно пошли по разрушенной улице. Проходя мимо каких-то развалин, она с грустью заметила:

— Здесь была 230-я школа, где я училась. Немцы с помощью военнопленных разобрали ее, а кирпич использовали для ремонта дорог. — Мы подошли к посеченному осколками дому и остановились у подъезда. — Вот мы и пришли, — сказала Наталья Васильевна. — Здесь, на втором этаже, сохранилась наша довоенная квартира, где мы жили вдвоем с папой.

Пора было прощаться. А я не мог, какая-то необъяснимая сила сковала меня, очарование не проходило. То ли красота моей знакомой, то ли излучение ее богатой натуры гипнотизировали меня, приводя в состояние душевного волнения.

Сконфуженная моим видом, Наталья Васильевна склонила голову и протянула руку за куличом. Перехватив руку, я с чувственным жаром поцеловал ее, проговаривая извинительно:

— Сегодня ведь Пасха! Христос воскрес!

Внимательно посмотрев, она ответила:

— Воистину воскрес! — А затем, преодолев минутную нерешительность, проговорила: — Хоть вы и слабоверующий, но я вас поцелую, только не здесь, на улице, а дома. Приглашаю вас отведать кулича и пасхи. Если это, конечно, не скомпрометирует вас как немецкого офицера.

Я был тронут и возбужденно ответил:

— Спасибо за приглашение, оно меня не компрометирует, потому что я был и остаюсь русским офицером, присягнувшим своему царю.

Мы поднялись на второй этаж в небольшую двухкомнатную квартирку. Хозяйка зажгла лампадку перед иконой, поставила самовар и стала накрывать на стол. Достав из буфета хрустальный графинчик, разлила содержимое в рюмки, сообщив, что это рябиновая настойка, осталась от папы. Он после операционного дня снимал рябиновой напряжение.

Наталья Васильевна пригласила к столу и, подняв рюмку, пожелала здоровья всем верующим, а затем, поцеловав меня, вдохновенно провозгласила:

— Христос воскрес!

Я ответил, как положено, и поцеловал ее в губы.

Мы пили чай, угощались куличом и пасхой, вспоминали близких и празднование в родительском доме.

Обратив внимание на стену, где висела гитара, я спросил:

— Это ваша? Вы играете?

— Я играю плохо, для себя только. Папа любил, играл и пел хорошо. А вы играете?

— Как умею, иногда аккомпанирую себе под песню.

— Тогда сыграйте и спойте, ведь сегодня праздник.

Я снял гитару, осмотрел — она была в хорошем состоянии, только немного расстроенная. Я взял несколько аккордов и сказал:

— Заказывайте.

— Если знаете старинный романс «Гори, гори, моя звезда», сыграйте. Его любил петь папа, вспоминая и тоскуя по маме.

Я спел, как мог, с душой. Наталья Васильевна, утирая влажные глаза, тихо прошептала слова благодарности. Затем, попросив у меня гитару, она вдохновенно нежным грудным голосом спела про синенький скромный платочек. Я понял, что Наталья Васильевна пела в память о погибшем женихе.

Время подходило к вечеру, и мне пора было возвращаться. Я искренне поблагодарил Наталью Васильевну за прием, за радость знакомства с ней. Прощаясь, она спросила:

— Вам далеко добираться до места? Вы ведь без оружия, в дороге будете чувствовать себя неуверенно.

Я поблагодарил за заботу, сказав, что пойду на Западную Кольцевую улицу, там возьму машину и доеду до места.

— Да, это недалеко, там стоит немецкая команда. Меня приглашали туда из комендатуры переводить допрос, когда у них там заболел переводчик. Ну, храни вас Господь. — Она перекрестила меня и сказала: — Будете в городе — заходите в гости, споете еще. У вас приятный баритон, напоминает голос папы. Приходите, буду рада!

В своей сумбурной жизни я видел много разных женщин и только сейчас полюбил впервые. Я уходил от Натальи Васильевны под глубоким обаянием ее красоты и божественной, искренней доброты, с которой мне до сих пор не приходилось встречаться. На сердце было легко и празднично от прикосновения к внешнему и внутреннем богатству этой женщины.

Подходя к Западной Кольцевой, где располагалась абверкоманда, я начал размышлять: чтобы продолжить знакомство и желанное общение с Натальей Васильевной, по заведенному порядку я обязан не только доложить о знакомстве начальству, но и проверить Наталью Васильевну в контрразведке на ее благонадежность и лояльность к немцам.

Жесткие требования о проверке лояльности и благонадежности перед немцами особенно касались местных гражданских лиц, работающих в немецкой администрации. Работая в комендатуре, которая организовывала и руководила сельскими управами и старостами деревень, Наталья Васильевна бывала в сельской местности, пораженной партизанским движением. А в контрразведке знали, что некоторые старосты помогают больше партизанам, чем немцам. Я не исключал, что офицеры контрразведки могли привлекать переводчицу к сбору сведений о каких-то лицах. Но, судя по отрицательному отношению Натальи Васильевны к немцам, которое она особенно не скрывала от меня, я считал это маловероятным. Тем более ее суровое осуждение меня в грехопадении за службу в немецкой армии свидетельствовало о многом: не только о ее взглядах, но и о моей судьбе и жизненном выборе.

Такая суровая оценка не обидела меня, но психологически заставила размышлять и вернуться к настроению и мыслям, возникшим в связи с тяжелым поражением немцев под Сталинградом. Разгром и пленение целой армии, ее штаба во главе с командующим фельдмаршалом Паулюсом ошеломили не только немцев, но и весь мир. Германская армия утратила стратегическую инициативу, а иллюзорная эйфория непобедимости была развеяна в прах.

Впервые тогда у меня возникло радостное состояние души и гордость за русского солдата и русских полководцев. И тогда же я впервые серьезно задумался о себе.

В штабе абверкоманды я доложил о знакомстве с Мезенцевой и попросил дать ей характеристику. Мне ответили, что Наталью Васильевну контрразведка и служба безопасности перед зачислением на работу и позже тщательно проверяли, но никаких порочащих сведений о ней не получили. Она благонадежный и добросовестный работник, и ее услугами команда охотно пользуется, когда их переводчик занят или болен.

На мой вопрос по телефону в комендатуру: «Как вы оцениваете мою новую знакомую, а вашу переводчицу?» — комендант мне ответил: «Наталья Васильевна превосходный, квалифицированный сотрудник. Она моя правая рука в работе. Я вас поздравляю, господин обер-лейтенант, с приятным знакомством».

Вся эта информация о Наталье Васильевне приободрила и обрадовала меня. Но раздражало настроение и услышанные суждения офицеров команды. От траурной депрессии по случаю поражения вермахта под Сталинградом они успели оправиться и сейчас восторгались мудрым решением фюрера сковать большие силы русских путем упорной обороны и гибели 6-й армии в Сталинграде и тем самым стабилизировать южный участок Восточного фронта, а значит, и спасти Германию от проигрыша войны. Офицеры, как всегда, самоуверенно надеялись и верили, что Гитлер вырвет у русских стратегическую инициативу и к лету разгромит их на Курской дуге, куда уже перебрасывается 18 дивизий 9-й армии со ржевского выступа.

По приезде к себе в «Особый лагерь МТС» я доложил Больцу о моем пасхальном дне и знакомстве с Натальей Васильевной.

Больц ответил: «Приглашай ее к нам посмотреть новый кинофильм. Я выпишу постоянный пропуск».

К этому времени в соответствии с приказом Гитлера о подготовке под Орлом и Курском наступательной операции, в котором фюрер самонадеянно провозгласил: «Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира», началась лихорадочно поспешная вербовка и обучение диверсионной агентуры из числа военнопленных. Вербовка в массовом количестве проводилась по стандартной методике. К лету 1943 года было набрано и обучено более четырехсот агентов-добровольцев. Все они размещались по ротам в казармах «Особого лагеря МТС», носили немецкую форму со знаком российского триколора, имели звания РОА. С ними занимались немецкие инструктора и преподаватели. Много времени отводилось на идеологическую обработку русскими пропагандистами из РОА. Два-три раза в неделю нам показывали немецкую кинохронику, иногда — художественные фильмы с переводом на русский язык.

Особенно большое внимание уделялось показу документальных выпусков берлинской кинокомпании УФА, которую опекал лично Геббельс. Эти выпуски считались пропагандистской классикой, так как проповедовали военную мощь Германии и победы вермахта в Европе. Начиная с 22 июня 1941 года фронтовые операторы наснимали огромное количество однообразных, но эффектных кадров о разгроме Красной Армии. Но если фильмы о победе над Францией заканчивались триумфальным парадом в Париже, а над Польшей — в Варшаве, то в фильме «Поход на Восток» планируемый парад вермахта на Красной площади Москвы снять не удалось. Просмотрев этот фильм, агенты-добровольцы отпускали ядовитые замечания насчет разгрома немцев под Москвой.

После обучения и идеологической обработки делался отбор и проверка агентов для предстоящего задания. Их формировали парами, изолировали от основной массы, знакомили с легендой и документами прикрытия, районом действия и характером задания. Оно было однообразно и сводилось к совершению диверсионных актов на прифронтовых железнодорожных коммуникациях Западного и Брянского фронтов русских.

После выполнения задания агенты в течение недели должны были любым путем возвратиться через линию фронта и, собрав по пути сведения о войсках Красной Армии, явиться в любую немецкую воинскую часть.

Этот конвейер: вербовка — проверка — обучение — заброска самолетами с Оршанского или Смоленского аэродрома — весьма интенсивно работал все лето.

Когда я попытался выяснить, сколько агентов вернулось, выполнив задание, то оказалось, что из пятидесяти возвратилось только трое, но и они вызывают подозрение, что их перевербовали русские.

В один из воскресных дней из Берлина прислали фильм с участием известной танцовщицы Марики Рокк. Обращаясь ко мне, Больц предложил: «Пригласи свою знакомую фрейлейн, я хочу с ней познакомиться и полюбоваться русской красотой».

Я выписал у коменданта пропуск, подписал у Больца и выехал в Смоленск.

Наталья Васильевна была дома и на мое приглашение согласилась. Когда мы приехали в «Особый лагерь МТС», я представил ее Больцу и познакомил с командирами рот. Мы отправились в кинозал, который уже был заполнен агентами-добровольцами. Ожидали только переводчика, который запаздывал. И тут Больц предложил делать перевод Наталье Васильевне. Она вначале смутилась и пыталась отказаться. Все мы упросили ее, и она согласилась. Начала она с волнением, но потом освоилась и переводила уверенно и синхронно.

Фильм всем понравился, все хлопали и благодарили Наталью Васильевну. После сеанса я пригласил ее и Больца к себе на квартиру поужинать, где уже был накрыт стол. Больц захватил бутылку коньяку и коробку конфет, и мы поднялись ко мне.

Осмотрев квартиру, Наталья Васильевна отметила:

— Очень мило и даже роскошно для фронтового офицера.

За столом Больц, подняв рюмку с коньяком, произнес тост:

— За знакомство с красивыми женщинами, они украшают победы германской армии!

Мы выпили, а после третьей рюмки Больц, многозначительно подмигнув мне, откланялся и ушел к себе. Возникла пауза, так как разговор не клеился. По своей профессиональной интуиции я догадывался о том, что мою гостью мучают — не ради любопытства, а по какой-то иной, пока неведомой мне причине — вопросы о моей персоне и мотивах моего служения немцам.

Обычно я придерживался правила — никогда не раскрывать себя перед женщиной. Но сейчас был особый случай, не обычная проходная женщина, а, как мне мечталось, может быть, моя судьба.

— Наталья Васильевна, — начал я взволнованно, — при нашем знакомстве вы у меня спросили, не считаю ли я службу у немцев греховным падением. Этот вопрос опечалил меня как грешника, а всякий грешник по учению Христа — это больной человек. Поэтому сегодня я хотел бы ответить на ваш вопрос и как бы исповедоваться перед Богом и вами. Я прошу вас выслушать меня.

Наталья Васильевна встала со стула и, прервав меня, волнуясь, заговорила:

— Ради Христа, простите меня за тот вопрос. Это была бестактность, навеянная расслаблением от праздника Пасхи. Я готова вас слушать со вниманием, компенсируя вину. Единственное, что меня заботит — это позднее время, а мне еще добираться до дома при комендантском часе.

— Не беспокойтесь, я отвезу вас на машине, — успокоил ее я.

— Ну вот и отлично. Я вся внимание и готова слушать вас, — уже более спокойно проговорила Наталья Васильевна.

— Я начну издалека, с 1917 года. Тогда ни я, будучи молодым офицером разведки штаба фронта, ни отец, полковник генерального штаба на этом фронте, не поняли и не приняли ни демократию Керенского, ни захвативших власть большевиков. Вот почему мы с отцом оказались в армии генерала Юденича, который шел на Петроград спасать Россию.

В бою под Петроградом отец был тяжело ранен и умер, а меня Бог миловал. Перед смертью отец мне завещал: «Юра, во имя Отца, Сына и Святого духа, борись за Россию». Наталья Васильевна, вы человек верующий и, надеюсь, поймете меня. Потому что это завещание отца, любившего Россию, как и я, присягавшего ей, стало для меня жизненно духовным приказом, программой моей дальнейшей жизни во всем, что не успел сделать отец.

По прошествии многих лет я осознал и понял свою ошибку, ошибку отца и всего офицерского и генеральского корпуса, и прежде всего его элиты. Именно кадровая элита царской армии из-за отсутствия у нее политического чутья и опыта оказалась склеротиком и не сумела распознать разницы между большевиками и новой демократией Керенского. Это и облегчило захват власти большевикам. А российское офицерство и генералитет, как утопающий, схватились за соломинку — за насилие, чтобы путем оружия сбросить большевиков и вернуть Россию на прежний демократический путь развития.

Большевики, искушенные в политике, выиграли не только схватку за власть, но и все военные битвы с заблудшей белой армией Юденича, Колчака, Деникина и других генералов.

В результате основной цвет России (интеллигенция, офицерство, предприниматели) оказался в эмиграции, влача жалкое существование и умываясь слезами от тоски по Родине. Я сам все это пережил как неприкаянный изгой без Отечества и семьи.

А большевики построили общество без совести, без религии, без прав и свобод, уничтожили трудовую часть крестьянства, согнав остальную голытьбу в колхозы с их рабским статусом в разграбленных поместьях.

Террором своей идеологии большевики сумели одурманить народ, бросая его на достижение своих военных и политических целей во имя мировой революции. Они напали на Финляндию, захватили всю Прибалтику, половину Польши и вплотную приблизились к границам Германии.

К 1941 году Гитлер и его генералитет, тоже обуреваемые идеей мирового господства, захватив почти все страны Центральной Европы, осознавали опасность с Востока и в лице Советского Союза видели главного своего врага. Обе эти противоборствующие стороны начали готовиться к вооруженной схватке.

Политическая эмиграция, и я в том числе, понимала, что свалить большевистский режим можно только силой. Тогда среди эмигрантов господствовало мнение: хоть с чертом, но против большевиков. Вот почему я и подобные мне эмигранты поддержали Германию в ее нападении на СССР.

Будучи профессиональным разведчиком, я добровольно согласился служить в военной разведке Германии — абвере. Это совпадало со смыслом и целью моей жизни в борьбе за Россию, свободную от коммунистов. Тем более что и политическое руководство Германии в своих заверениях заявляло об освобождении народов России и придании ей определенной государственной формы без большевиков.

Благодаря своему профессиональному опыту и в соответствии с моими взглядами я занялся в абвере вербовочной работой и подготовкой для вермахта нормативных документов о поведении войск по отношению к российскому населению. Например, мною была подготовлена и доведена до сведения всего гражданского населения инструкция о том, что в войне Германии с СССР борьба ведется против большевиков, их партаппарата и против мировой революции. Германия освобождает Россию от ига Советов.

— Простите меня, Христа ради, — прервала Наталья Васильевна, — я правильно вас понимаю: вы не приняли Советскую власть потому, что у вас с ней чисто сословно-политический конфликт?

— Да, совершенно верно, — ответил я. — Мне представляется, что власть в России должна и может быть умной, честной, освещенной божественной благодатью и ответственной перед народом и потомками за судьбу Отечества. А Советская власть не та, которую я признаю.

— В многовековой истории России, — заговорила твердо и уверенно Наталья Васильевна, — была всякая власть, но она никогда не кормила народ сладкими пряниками, все больше действовала кнутом. Нередко власть относилась к своему народу жестоко и несправедливо. И не всегда он безропотно сносил это. Обладая терпеливой мудростью и гордым достоинством, русский народ всегда был способен понимать, что власть берут и сдают люди, а народ и его государство вечны и всегда остаются, поскольку держатся на вековой единодуховной нравственной силе. И вот сейчас, в годину лихолетья, эта сила породила благородную ярость народа и превратила войну в священную и всенародную. Нашему народу присуща особая черта — русскость не только в терпении горя, но и в прощении обид и несправедливости власти. Народ понимает, что жизнь слишком коротка и слишком дорого тратить себя на обиды и неприятие власти. Я, может быть, больше вас, Юрий Васильевич, должна обижаться и не признавать Советскую власть за безвинно репрессированную маму. Но я не таю обиды и принимаю эту власть такой, какая она есть.

А вы, Юрий Васильевич, не признавая Советскую власть, хотите избавить от нее Россию с помощью немецкой военной силы. Но ведь кроме чисто сословно-политической основы вашего неприятия Советской власти у вас должно быть внутреннее чувство к Родине, к страдающему народу, его истории, культуре, религии. Ведь православная вера — это, в сущности, духовная основа любви к Богу и к своему Отечеству. Если бы можно было спросить у народа, у Господа Бога, одобряют ли они ваш выбор и стремления, думаю, — горячо и взволнованно говорила Наталья Васильевна, — что они, как и я, ответили бы отрицательно. Они бы сказали вам: уклоняйся от зла и духовного заблуждения, ищи мира и следуй за ним, мир там, где есть доброе сердце. Мир означает единение… Именно в многонациональном единении, единословесном пространстве, в согласии и примирении русский народ всегда выступал спасителем не только тысячелетней России, но и народов Европы в битвах с чужеземными захватчиками. Обливаясь кровью и слезами, он делает это и сейчас. — Тут Наталья Васильевна встала, поправила косу и, вопросительно глядя мне в глаза, тихим голосом сказала: — Ну вот, я от души выговорилась. А теперь как гражданский человек я хотела бы спросить у вас, военного специалиста: какие события нас ждут на фронте, хотя бы этим летом, не заглядывая в будущее?

После искреннего, убедительного монолога, осуждающего меня, я был готов возразить и в какой-то мере оправдаться перед Натальей Васильевной. Но этот ее вопрос как-то сковал меня. Тем не менее я собрался и сбивчиво, волнуясь, заговорил:

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне хотелось бы дать пояснения на ваши суждения, потому что в них прозвучало осуждение меня как русского православного человека.

Да, война — это страшное зло, страдания и бедствия для всех народов и грех перед Богом. Я переживаю уже третью войну. И в душе, и в голове вынашиваю трагедию и реально ощущаю разлад между любовью и верой перед Всевышним и заветом отца, своей присягой. И в то же время я пока придерживаюсь твердого осознания своего предназначения, избранной цели и бытия, постоянно помню и сохраняю чувство долга перед Отечеством и Господом Богом, до сих пор хранившим меня. Вот в такой раздвоенности ума и сердца я участвую в своей, дай Бог, последней войне. Но, воюя против своих соотечественников, я ни разу не нарушил Божью заповедь «не убий», ни разу даже не выстрелил в них. И сейчас я занимаюсь своим профессиональным делом разведчика.

На что я рассчитываю? Вы сами видели и даже познакомились здесь с бывшими военнослужащими Красной Армии, попавшими в плен и завербованными мною и моими коллегами в лагерях. Все они согласились добровольно служить в Русской освободительной армии и готовы воевать против большевиков. Сейчас такая армия формируется из трех миллионов военнопленных.

Вот уже полгода действует созданный из эмигрантов и военнопленных «Русский национальный комитет» во главе с бывшим командующим армией Власовым, который в прошлом году сдался немцам в плен. Сейчас этот комитет заключил договор с германским правительством. Договор подписали Гитлер и Власов. Он предусматривает содействие германским властям формирующейся Русской освободительной армии, вооружение и снаряжение которой германская сторона берет на себя. В договоре записано, что окончательно вопрос о новой России и ее будущем правительстве будет решаться после войны фюрером. Я и многие эмигранты, а также некоторые попавшие в плен генералы Красной Армии рассматривают этот комитет как временное правительство России. Сам факт существования комитета сплачивает все русские силы в Германии и снимает в сознании военнопленных добровольцев клеймо предателя, как их окрестили в Москве.

При этих словах глаза Натальи Васильевны сделались холодными, вопрошающими. После неловкой паузы она, подняв взгляд и глядя мне в глаза, сурово заговорила:

— В разбросанных листовках я читала обращения и эти словесные посулы Власова. Конечно, словами можно убить, можно спасти, а можно полки повести. Но нашему бы теляти да волка ободрати. Не внушает доверия и сама личность Власова: предал один раз, предаст и в другой раз.

Чтобы сгладить неловкость и не вступать в полемику, я решил, что лучше сменить тему разговора и ответить на вопрос моей гостьи.

— Наталья Васильевна, вы спросили, как сложатся события на фронте этим летом и в последующем. Я отвечу, хотя мне прогнозировать трудно. Предполагаю, что немцы попытаются летом взять реванш за поражение под Сталинградом. Они накопили достаточно сил, провели тотальную мобилизацию, их армия сильна дисциплиной, порядком и умением воевать. А что получится — сложно предсказывать.

Отвечая так скупо и сдержанно, я должен был соблюдать осторожность и помнить о вездесущей силе немецкой контрразведки, которая опутала своей агентурой все немецкие учреждения. Поэтому я не исключал привлечения Натальи Васильевны к выполнению задач контрразведки.

К тому же я не мог и не имел права делиться своими сокровенными мыслями и оценками о том, что Красная Армия разобьет вермахт на Курской дуге и что планируемое там немецкое наступление — это очередная авантюра фанатичного фюрера и его раболепных генералов. Мне было ясно, что, если в 1941 году своей невиданной мощью немцы наступали на фронте в три тысячи километров — и потерпели поражение, летом 1942 года они уже смогли воевать только в пределах восьмисот километров — и получили Сталинград, теперь вермахт способен под Курском наступать лишь на фронте всего в двести пятьдесят километров, заранее обрекая свою армию на разгром.

Мои ответы, как мне показалось, были не очень убедительными и, видимо, не удовлетворили Наталью Васильевну. Она встала из-за стола и сказала:

— Мне пора. Благодарю вас за приглашение в кино и в гости, за искреннюю беседу и сдержанную оценку предстоящих событий на фронте. — Потом, приблизившись ко мне и глядя в глаза, очень ласково и душевно добавила: — Из ваших объяснений мне представилось, что ваша душа ожесточена чрезмерной гордыней и заблуждением. Вы впали в искушение. А вам, да и мне надо стяжать верную любовь к Родине и дух мирный. Достигнем этого, и сами придем к гармоничной жизни, и Отечество спасем.

В ответ, пылко целуя ее руку, я сказал:

— К вам я стяжаю только любовь и глубокое уважение.

— А я, по традиции русских женщин, к вам милосердна и надеюсь на ваше исцеление. Хотя самая трудная победа — это победа над самим собой. Помоги и храни вас Господь.

После этих проникновенных слов мы и расстались. Я отвез ее домой, заранее пригласив на просмотр нового кинофильма. Возвращаясь к себе, я весь находился в благостно приподнятом состоянии души, физически ощущая теплоту от общения с этой мудрой женщиной, моим духовным проповедником. Это состояние радостного подъема не покидало меня и в последующие однообразно нудные дни службы. Меня захлестывало весеннее половодье чувств, ощущение, что я не одинок, что есть у меня любовь, что я не просто счастлив, но и богат душевным комфортом любви. Наталья Васильевна занимала все мои мысли, о чем бы я ни размышлял. Мне постоянно хотелось спрятать ее у себя на груди, носить и не расставаться, заласкать, зацеловать, защитить от всех жизненных тягот и неприятностей.

Любовь, размышлял я, как всякий душевный взрыв или катаклизм, в первую очередь отозвалась, сказалась на моей раздвоенной психологии, на мироощущении себя как человека, вырывающегося из выбранного и сложившегося уклада и пути жизни. И в то же время другого человека, вынужденного искать и выбирать себе новое, иное, чем прежде, место и уклад жизни в иной, новой реальной действительности. Каково это новое место и в каком качестве я мог бы его занять или сесть на него? Смутно, как в дымке, мне виделось это свое новое место, хотя его обозначила, очертила Наталья Васильевна. При этих отягчающих размышлениях я понимал и представлял, что переход в иное, новое качество, если это случится, адаптация на новом месте пройдут для меня небезболезненно. Смогу ли я, все это переосмыслив, приспособиться к новым условиям жизни и расстаться с прежними иллюзиями? Все это надо было пропустить через свое сознание, чтобы поверить и утвердиться в своем выборе, начать жить по новым правилам, которые раньше я отвергал.

В последующие дни, несмотря на загруженность в работе, я морально и физически испытывал потребность общения с Натальей Васильевной. В свободное время я навещал ее на работе и дома, мы уходили гулять на берег Днепра, а в теплые дни даже купались. Каждую субботу я привозил ее в наш лагерь, где она свободно общалась с агентами-добровольцами, переводила кинофильмы и со временем сделалась привычно своей на базе.

В один из жарких воскресных дней мы отправились купаться. Вода в Днепре была еще прохладной, и мы больше загорали на берегу. Как-то неожиданно прервав беседу, Наталья Васильевна приподняла голову и спросила:

— Вы знаете эту птичку, которая поет в прибрежной осоке?

Послушав, я ответил:

— Эта птаха называется коростель, а в народе ее зовут деркач за то, что он не поет, а мелодично скрипит.

— Правильно, — согласилась Наталья Васильевна. — Хотите, я расскажу вам притчу, услышанную в одной деревне?

Я согласился.

— У коростеля, — начала рассказывать Наталья Васильевна, — небольшие крылышки, но сильные ножки. Поэтому он больше бегает, чем летает. На зиму в теплые края он уходит в основном пешком и на лето возвращается на родину тоже пешком. Как-то весной, возвращаясь из теплых мест на родину, коростель встретил крота. Высунув из норы мордочку и с удивлением уставившись на птицу, крот спросил: «Ты кто такой и куда путь держишь?» — «Я птица коростель, возвращаюсь из теплых стран к себе на родину, к родному гнезду, встретиться с подружкой и вывести деток». — «Но почему же ты не поселишься постоянно там, на теплой земле, а ежегодно пробегаешь тысячи километров? Глянь, все твои ноги стерты, а по дороге тебя подстерегают разные хищники. Скажи мне, что заставляет тебя подвергаться опасности и переносить такие лишения? Что, наконец, зовет и тянет тебя в наши холодные края?» «Родина!» — ответил коростель. «А что это такое, Родина?» — спросил крот. «Чтобы понять и знать, что такое Родина, надо быть не кротом», — сказал коростель и зашагал дальше…

Этот скрип коростеля и притча о нем, поведанная любимой женщиной на берегу седого Днепра, отороченного зеленым бархатом ивы, напомнили мне милую моему сердцу малую родину — подмосковные Вяземы, где в детстве я вдыхал медовый запах ромашковых лугов. От этой щемящей радости воспоминания мне захотелось поделиться переживаниями с самым дорогим человеком.

— Да, чувство любви к Родине — одно из самых глубоких и сложных чувств человека. Я понимаю птичку коростеля. И если у нее привязанность к родным местам — это проявление инстинкта, то у человека все сложнее. У человека в любви к Родине органично сливаются и любовь к своему народу, и к месту, где ты родился и рос. Эта любовь всегда переплетается с осознанием долга и личной ответственностью за судьбу Родины. Я полагаю, что осознание, постоянное чувствование и исполнение долга — все вместе, в гармоничном сочетании — определяют высший смысл человека. За трудные годы свой жизни я убедился в том, что и этого мало, чтобы сохранять такое гармоничное сочетание. Для этого надо не только познать душу народа, патриотическую силу единства его, но и пережить все это, гордиться и восхищаться этой силой, и только тогда можно постичь ту истину, что Родина превыше всего. Только тогда эта истина становится твердым убеждением и органично входит в голову и сердце. А для этого нужен какой-то благоприятный толчок, начальный импульс. Вот таким импульсом к переосознанию, переубеждению, преображению и покаянию для меня стала встреча с вами, Наталья Васильевна, беседы с вами, моя любовь к вам, к вашей внешней и внутренней красоте и богатству души! Конечно, освободиться от всего старого, нажитого в одночасье невозможно. Поэтому сейчас я пребываю в раздумье и весь нахожусь в борении с собой…

Наталья Васильевна молча слушала мою исповедь, низко склонив голову к коленям. Затем, встряхнув свою золотисто-каштановую косу, тихо сказала:

— Спасибо за откровенность, Юрий Васильевич! Я ведь тоже к вам неравнодушна. Но, признаюсь, моя любовь к вам какая-то милосердно-жалостливая. Это может быть чисто русско-божеское чувство к любимому человеку. Но оно искреннее. Известно, что любовь — это положительная и благодатная жертва прощального эгоизма человека. Применительно к вам, к вашему борению эта психологическая формула, как мне кажется, тоже подходит и многое объясняет. Ведь много лет вы жили в эмиграции, в смешанной национально-языковой среде, общались среди русских, которые, как и вы, оставались в поле притяжения к России, порвав связи с породившей и питавшей вас почвой. Все эмигранты жаловались на жизнь, хотя она сама была ими недовольна. Ведь жизни тоже нравится быть с теми, кому она доставляет удовольствие. А большинство эмигрантов, не выработав собственных ценностей, заменили их суррогатным эгоизмом и напыщенной гордостью. Иллюзорная негативная самобытность у них больше всего основывалась на противопоставлении себя великорусскому суперэтносу. И неудивительно, что враждебность этой части эмигрантов, и ваша в том числе, направлялась прежде всего против новой политической власти в России. Для многих русских людей, покинувших Родину, но сохранивших хоть какую-то привязанность к ней, сейчас, когда ее хотят поработить чужеземцы, настал час прозрения и покаяния.

Я был потрясен и тронут не только любовным признанием Натальи Васильевны, но и глубиной и правдивостью ее откровенных суждений. И чтобы как-то приглушить сумбурно захлестнувшие меня мысли и чувства, я долго плавал в холодной воде Днепра и, видимо, от этого переохладился, так как не мог согреться на берегу.

По пути на квартиру к Наталье Васильевне я чувствовал озноб и лихорадочную дрожь, что, как медик, она не могла не заметить. Придя в квартиру, Наталья Васильевна взялась греть воду, чтобы согреться теплым душем. Но затем, измерив мне температуру, она расстроилась. Температура была высокой.

— Нет, душ не поможет. Я по-другому буду лечить вас, — взволнованно и заботливо сказала она.

Согрев чай и заправив его малиновым вареньем, она добавила в кружку несколько ложек медицинского спирта и заставила меня выпить три кружки этого горячего напитка. Уложив в постель, Наталья Васильевна стала укутывать меня теплым одеялом, приговаривая:

— Вот так я лечила папу, когда он возвращался замерзший с зимней рыбалки. — Затем, когда я согрелся, она натерла меня до пояса медом, дала таблетку аспирина и, поцеловав в щеку, сказала: — А теперь усните, пропотейте, и простуда пройдет, а я пойду приму душ.

Охваченный теплом и заботой, я задремал, сколько спал — не знаю. Видимо, недолго, так как, открыв глаза, я увидел, как надо мной склонилась Наталья Васильевна, ощупывая мой лоб. Она была после душа в халатике, распущенная коса струйками ниспадала на голую грудь. Видение этого чуда красоты покорило меня, я инстинктивно привлек ее к себе и не помню, как мы сплелись в любовном порыве. Я смутно различал какой-то шепот и тихий протяжный стон.

Опомнившись, мы лежали, влажные от пота. Поцеловав меня, Наталья Васильевна с улыбкой проговорила:

— Впервые в жизни я побывала в любовной Сахаре.

Сменив влажные простыни и пожелав доброй ночи, она ушла в свою комнату. А я уснул крепким сном.

Утром я проснулся совершенно здоровым. Попив чаю, я проводил Наталью Васильевну до комендатуры и на их машине уехал к себе.

В связи с подготовкой наступательной операции вермахта на Курской дуге в «Особом лагере МТС» шла лихорадочная работа по заброске агентуры в тылы Западного и Брянского фронтов русских.

Всю эту неделю я был занят вербовкой новой агентуры, чтобы пополнить четыре роты добровольцев, ускоренно обучаемых в диверсионной школе.

Вечером, перед сном, я обычно брал гитару и под впечатлением любовной встречи и пережитого наслаждения с Натальей Васильевной напевал любимые романсы. Одновременно размышляя, я пытался понять секрет необычного сексуального дара любви Натальи Васильевны. Мне казалось, что в отличие от всех прошедших через меня женщин, у которых почти всегда ощущался разлад души и тела, она обладала удивительной гармонией духовного и телесного начала. Душа, как энергетическая емкость, всегда подвижна. Душа постоянно чего-то хочет, а тело вследствие своей неуклюжести инертно и не всегда способно ответить взаимностью на зов души. Гармоничное единство наступает тогда, когда душа обращается к своему телу и требует от него соответствия. Тогда тело смотрит и откликается на зов неуемной души. Изначальный совет и порыв к желанию любви человек находит у души, а лучшее средство — у самого тела.

У Натальи Васильевны чувствовалась бережная забота о своем теле. Она не пьет энергию, а отдает. Но, отдав энергию, она приумножает ее в себе. Наверное, думалось мне, таким талантом обладают только русские женщины.

В радостном томлении я постоянно жаждал встреч и общения с Натальей Васильевной. Поэтому, когда удавалось выкроить свободное время, я наведывался к Наталье Васильевне, часто ночевал у нее, привозил в лагерь, где она свободно беседовала с командирами рот и их подчиненными.

Как-то в один из свободных дней, в субботу, я встретил Наталью Васильевну после работы, и мы пошли пешком к ней домой. По пути мы наблюдали картины разграбления всего того, что немцы не успели вывезти в Германию за два года хозяйничанья в Смоленске. В кирпичных зданиях команды военнопленных под охраной солдат вырезали автогеном железные балки, трамвайные пути, мачты освещения и грузили все это на автомашины для отправки в Германию. Такие же команды сдирали медную кровлю с крепостных башен и стен Кремля. Подъемным краном волокли бронзовый памятник Кутузову к машине, на которой уже валялись чугунные пушки с памятника войны 1812 года. Проходя мимо драматического театра, мы увидели, как из него выносят мебель и осветительную аппаратуру, у подъезда валялись груды поломанных декораций.

От всего увиденного у Натальи Васильевны из глаз катились слезинки и она вытирала их платочком.

— Ограбили все села и город превращают в пустыню, — прервав молчание, глухо проговорила Наталья Васильевна. — Вам не кажется, что они собираются драпать? — спросила она.

— Похоже, что да, — ответил я неопределенно.

Когда мы дошли до ее дома, Наталья Васильевна остановилась и, как мне показалось, взволнованным голосом заговорила:

— Вы извините, но я должна вас покинуть, так как мне нужно зайти в соседний дом к больной женщине — папиной знакомой и сделать ей перевязку. Но прежде чем расстаться, я хотела бы предложить нечто важное для вас, да и для меня тоже. Я прошу вас выслушать меня и основательно подумать. — Она глубоко вздохнула, твердо и проникновенно заговорила: — Юрий Васильевич, я обращаюсь к вам с любовью и глубоким состраданием. Вы человек с Божией совестью, человек чести и долга. А все творения человека немыслимы, если он сам себе не повелевает. Я прошу вас: укротите свою гордыню, освободите душу от зла, искупите свой грех и покайтесь перед Богом — ведь смиренных Господь хранит и прощает. Прикажите себе быть среди истинных служителей Отечества, среди подлинных защитников Родины. Ваше место не здесь, а среди них, и они вас ждут. — Переведя дыхание, она, чеканя слова, продолжала: — В воскресенье с двух часов дня на 15 километре от Смоленско-Рославльского шоссе склад заготовленного леса для шпал будут охранять два полицая. Это наши партизаны: высокий с усами — Иван, а второй, пониже ростом, с бородкой — Савва. Вы подъедете к ним, спросите их имена и скажете, что вам надо встретиться с Анкой (это мой псевдоним). Они проводят вас на машине, куда надо. Я там буду вас ждать до понедельника. До встречи. И храни вас Господь!

Она поцеловала меня и ушла. С тех пор я ее не видел. И только здесь, в Управлении контрразведки 1-го Белорусского фронта, я узнал, что она заброшена в тыл вермахта на задание.

В первый момент по дороге в лагерь я был в шоке и даже не воспринимал сладость теплого прощального поцелуя…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Нина Васильевна 

Из книги Рассказы ездового пса автора Ершов Василий Васильевич

Нина Васильевна  В Интернете идет неторопливое обсуждение моей книги. Ребята, интересующиеся авиацией, обсасывают описанные в ней подробности техники пилотирования… и тут кто-то ставит вопрос:– Мне, может, показалось – Ершов упомянул о женщине-члене


Нина Васильевна

Из книги Рассказы ездового пса автора Ершов Василий Васильевич

Нина Васильевна В Интернете идет неторопливое обсуждение моей книги. Ребята, интересующиеся авиацией, обсасывают описанные в ней подробности техники пилотирования… и тут кто-то ставит вопрос:- Мне, может, показалось - Ершов упомянул о женщине-члене экипажа?Неуверенные


Старовойтова Галина Васильевна

Из книги Персональные помощники руководителя автора Бабаев Маариф Арзулла

Старовойтова Галина Васильевна Советник Президента Б.Н. ЕльцинаГалина Васильевна Старовойтова хотя и была в команде Первого Президента, среди других женщин оказалась исключением. Она – словно пришелец-комета, блеснула, осветила, немного приковав к себе внимание и также


Нина Васильевна 

Из книги Рассказы ездового пса автора Ершов Василий Васильевич

Нина Васильевна  В Интернете идет неторопливое обсуждение моей книги. Ребята, интересующиеся авиацией, обсасывают описанные в ней подробности техники пилотирования… и тут кто-то ставит вопрос:– Мне, может, показалось – Ершов упомянул о женщине-члене


Наталья Васильевна

Из книги Девятый класс. Вторая школа автора Бунимович Евгений Абрамович

Наталья Васильевна После разгрома мы все же первого сентября снова пришли в уже несуществующую школу. Даже не знаю зачем. Надеялись по молодости на чудо? Едва ли. Чуда и не случилось.Учителей наших, завучей, директора уже не было. Новая администрация смотрела на нас с


Вельяшева Екатерина Васильевна

Из книги Пушкин и 113 женщин поэта. Все любовные связи великого повесы автора Щеголев Павел Елисеевич

Вельяшева Екатерина Васильевна Екатерина Васильевна Вельяшева (1813–1865) — дочь старицкого исправника-полицмейстера Тверской губернии В. И. Вельяшева, племянница П. А. Осиповой, жена (с 1834) штаб-ротмистра Владимирского уланского полка А. А. Жандра.Как описывают ее


Борисова Мария Васильевна

Из книги О времени и о себе. Рассказы. автора Нелюбин Алексей Александрович

Борисова Мария Васильевна Мария Васильевна Борисова — дочь старицкого помещика Тверской губернии В. Г. Борисова.Рано осиротев, Мария жила в Старице в доме П. И. Вульфа. Ее близкой подругой была Екатерина Вельяшева. Борисова «…была очень красива, имела выразительные


Устиния Васильевна

Из книги Унесенные за горизонт автора Кузнецова Раиса Харитоновна

Устиния Васильевна Много человек хранит в своей памяти ярких жизненных событий, явлений, людей, хороших и плохих, с их благородными и неблагородными поступками. Но имя первой учительницы, я уверен, у каждого ребенка оставляет на всю жизнь неизгладимый след. И не случайно


Александра Васильевна

Из книги Самые закрытые люди. От Ленина до Горбачева: Энциклопедия биографий автора Зенькович Николай Александрович

Александра Васильевна Ваня не мог скрыть горечи в связи с тем, что его мать не захотела приехать на Сонину свадьбу После смерти Василия Ивановича она с каким-то неистовством принялась мучить Ваню. Он рвался на части, стараясь больше времени и внимания уделить матери, но


АРТЮХИНА Александра Васильевна

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

АРТЮХИНА Александра Васильевна (25.10.1889 — 07.04.1969). Член Оргбюро ЦК ВКП(б) и кандидат в члены Секретариата ЦК партии с 01.01.1926 г. по 26.06.1930 г. Член ЦК ВКП(б) в 1925 — 1930 гг. Кандидат в члены ЦК РКП(б) в 1924 — 1925 гг. Член ЦКК ВКП(б) в 1930 — 1934 гг. Член КПСС с 1910 г.Родилась в г. Вышнем Волочке в


ГЕЛЬЦЕР Екатерина Васильевна

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 2. К-Р автора Фокин Павел Евгеньевич


Литвин Фелия Васильевна

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 3. С-Я автора Фокин Павел Евгеньевич

Литвин Фелия Васильевна наст. имя и фам. Франсуаза Жанна Шютц;1861 – 11.10.1936Оперная певица (драматическое сопрано). Училась в Париже, в 1884 дебютировала в итальянской опере. Пела на четырех языках (итальянском, русском, французском, немецком). Выступала в крупнейших театрах


НЕЖДАНОВА Антонина Васильевна

Из книги автора

НЕЖДАНОВА Антонина Васильевна 17(29).7.1873, по другим сведениям 4(16).6.1873 – 26.6.1950Певица (лирико-колоратурное сопрано). На сцене Большого театра с 1902. Роли: Людмила («Руслан и Людмила»), Татьяна («Евгений Онегин»), Антонида («Иван Сусанин»), Джульетта («Ромео и Джульетта»), Джильда


ПЛЕВИЦКАЯ Надежда Васильевна

Из книги автора

ПЛЕВИЦКАЯ Надежда Васильевна наст. фам. Винникова;28.9(10.10).1884 – 5.10.1940Эстрадная певица (меццо-сопрано), писательница. На сцене с 1904. С 1920 – в эмиграции.«Первое отделение окончилось. Огромный зрительный зал кино огласился чудовищными рукоплесканиями. И с какой-то особенно