Разведывательные будни

Один из руководителей разведки, прочитав донесение из Вены, 18 октября 1930 года распорядился: «Заведите на С. агентурное личное и рабочее дело под кличкой „Фермер“». Некоторое время в служебной переписке Скоблина именовали «Фермером», Плевицкую — «Фермершей». Скоблину был присвоен агентурный номер ЕЖ-13.

Венский резидент переслал в Москву собственноручное обязательство нового агента:

«Ц.И.К. С.С.С.Р.

Николая Владимировича Скоблина Заявление

12 лет нахождения в активной борьбе против Советской власти показали мне печальную ошибочность моих убеждений.

Осознав эту крупную ошибку и раскаиваясь в своих проступках против трудящихся СССР, прошу о персональной амнистии и даровании мне прав гражданства СССР.

Одновременно с сим даю обещание не выступать как активно, так и пассивно против Советской власти и ее органов. Всецело способствовать строительству Советского Союза и о всех действиях, направленных к подрыву мощи Советского Союза, которые мне будут известны, сообщать соответствующим правительственным органам.

Н. Скоблин 10 сентября 1930 г.».

Скоблина приятно порадовала обязательность советской разведки — обещали денег и прислали, хотя он еще ничего не сделал. Николай Владимирович немедля откликнулся благодарственным посланием Ковальскому.

«3 октября 1930 г.

Дорогой Петя!

Большое спасибо за присланные тобой деньги в счет долга, которые я получил.

Надежда Васильевна благодарит за поздравление и за привет.

Ожидаю твоего письма с переданным моим, так как хочу писать дальше, почему и интересно мне, что ты напишешь по этому поводу.

У меня всё благополучно, работы по горло, подробно сообщу завтра.

Ну, будь здоров.

Обнимаю тебя

твой Николай».

В Иностранном отделе желали получить уже нечто более существенное. В венскую резидентуру ушло указание: «Ждем от вас доклада „Фермера“». Сообщите, каковы перспективы в отношении работы (а не только согласия «Фермерши»).

Началась повседневная работа. Николая Владимировича Скоблина и Надежду Васильевну Плевицкую, завербованных Ковальским, принял на свое попечение резидент ИНО ОГПУ в Вене. Он отправил в Москву свои комментарии:

«Я лично считаю, что Скоблин довольно искренне пошел на наше предложение работать с нами. Денежный вопрос был выдвинут Скоблиным только под давлением Плевицкой, которая имеет огромное влияние на Скоблина. Уверен, что от Скоблина мы получим много интересующих нас сведений не только по центру РОВС, но и по периферии его полка, так как Скоблин периодически получает донесения от своих объединений. Благодаря Скоблину мы сможем расширить сеть нашей агентуры во всех странах не только Европы, но и Америки.

По моему мнению, целесообразно было бы связать Скоблина с строго законспирированным лицом в Париже, которому поручить полную проработку Скоблина, обязав Скоблина (это на словах уже сделано мною) передавать нам всю переписку немедленно по ее получении.

Лицо, связанное с Скоблиным, должно обладать гибкостью и быстротой связи, так как, по моему мнению, некоторые документы, которые будет вручать нам Скоблин, должны ему возвращаться через один-два часа. Необходимым средством для связи с Скоблиным должен быть автомобиль, во-первых, ввиду того, что Скоблин живет в трех километрах от Парижа, а во-вторых, это средство более удобное для избежания слежки.

При желании расширить благодаря Скоблину сеть нашей агентуры нахожу необходимым при лице, связанном с Скоблиным, иметь нашего человека, хорошо владеющего языками, как вербовщика, так как таким образом сведения, полученные от лиц, завербованных при содействии Скоблина, можно будет на месте проверять — с данными, полученными через Скоблина и немного очищаться от лжи.

Скоблин, я полагаю, должен сейчас активизировать свою работу в РОВС с заигрыванием с монархистами и постараться получить предложенную ему должность заведования контрразведкой, этим мы, я полагаю, получим и часть контрразведки французов.

Что касается просьбы Скоблина об окладе, то я думаю, что надо удовлетворить, но не с предыдущей задачей, а с последующей, то есть не за месяц вперед, а за месяц назад. Выдачу ему пяти тысяч франков я считаю обязательной».

Связь с генералом поддерживалась через Ковальского. Скоблин отправлял ему в Вену письма, написанные симпатическими (невидимыми) чернилами, дополнительно шифруя наиболее важные положения. В ту пору это считалось вполне достаточной мерой предосторожности. Шифр был примитивный. Но в резидентуре исходили из того, что Скоблина никто и ни в чем не подозревает, поэтому его корреспонденция не перехватывается и к специалисту-контрразведчику генеральское послание в руки не попадется.

Николай Владимирович с видимым интересом пробовал себя в непривычной роли разведчика. Он явно был рад — и не только деньгам, хотя ежемесячный оклад от разведки имел значение. Почти десять лет он зависел от жены. Мужчины, которые получают меньше своих жен, чувствуют себя отвратительно. Теперь он уравнялся с Надеждой Васильевной. Многие годы он всего лишь состоял при жене, жил ее заботами, сопровождал на концерты и гастроли. Наконец, у него появилось собственное серьезное дело. И какое! К нему обратилась за помощью Красная армия. Значит, его военный опыт чего-то стоит, значит, его ценят в России. Внимание Москвы ему льстило.

Понимали ли они с Надеждой Васильевной, что, соглашаясь помогать советской разведке, предают многолетних друзей и соратников?

Несложно предположить, что значение имело другое. Они видели, как живут эмигранты. Нищенствуют. Боялись остаться без копейки, опуститься, лишиться того, что имеют. Они говорили себе: мы хотим жить в комфорте, нам нравится наша нынешняя жизнь. Только это и важно. Страх, испытанный Надеждой Васильевной в год революции, остался с ней навсегда. В трудную минуту возвращался вновь и вновь. Эмоциональная память определяла ее мысли и поступки.

Восьмого октября 1930 года Скоблин отправил послание Ковальскому: «У нас тут начинается „сезон“ — организованы курсы на сто человек избранных, в числе каковых нахожусь и я. Открытие на днях. После первой лекции опишу подробно. Надежда Васильевна шлет тебе привет».

О каких курсах идет речь?

Врангель мечтал восстановить в эмиграции Академию Генерального штаба. Военный историк и теоретик генерал-лейтенант Николай Николаевич Головин (до революции — профессор Николаевской академии Генерального штаба, организатор Общества ревнителей военных знаний) ответил, что это невозможно. Но взялся организовать изучение опыта мировой войны и дать возможность офицерам, окончившим лишь училище, получить высшее военное образование на созданных в Париже Высших военно-научных курсах. Они открылись 22 марта 1927 года. Трехгодичные курсы окончил, например, адъютант Скоблина капитан Григуль и получил право носить серебряный нагрудный знак.

Скоблин сообщал Ковальскому: «Учреждены высшие повторительные курсы в Париже, куда назначены лучшие офицеры — 100 человек. Много корниловцев — 25. Лекции два раза в неделю. Цель — подготовка к посылке в СССР. Ознакомление с положением, знакомство с Красной армией, частями. Подготовка к отправке на Дальний Восток. Вся работа центра направлена сейчас к Дальнему Востоку, Оживленная переписка. Дитерихсу помогают деньгами».

Генерал Михаил Константинович Дитерихс командовал Восточным фронтом у адмирала Колчака. Руководил следствием о расстреле царской семьи в Екатеринбурге. Но в ноябре 1919 года адмирал снял его со всех должностей. Обиженный Дитерихс уехал в Китай. В мае 1922 года им заинтересовались японцы и привезли во Владивосток. Земский собор избрал генерала Верховным правителем Приамурского земского края и Воеводой земской рати. Дитерихс — единственный деятель Белого движения, обещавший восстановить монархию и объединить православную церковь и государство в единое целое. Но его армия насчитывала всего восемь тысяч человек, 19 орудий и три бронепоезда. Когда японские войска покинули российский Дальний Восток, Белое дело было проиграно.

Дитерихс вновь уехал в Китай. В 1930 году Миллер поручил ему принять на себя руководство Дальневосточным отделом РОВС. В отличие от других структур Союза в него вошли не бывшие подчиненные Деникина и Врангеля, а те, кто служил под знаменами адмирала Колчака.

Центр инструктировал Вену:

«„Фермер“ говорил о том, что генерал Миллер одно время ему предлагал работу по разведке. Нет ли у него сейчас возможности активизации в этом отношении? Центральная задача, которую мы ставим перед ним, таким образом, это работа в центре РОВС.

Запросите, может ли „Фермер“ выехать в какую-либо страну по нашему указанию вместе с „Сильвестровым“ (ЕЖ/10) для встречи с нашими людьми.

Теперь в отношении „Фермерши“. В докладе ЕЖ/10 упоминается о том, что она также дала свое согласие. Однако мы считаем, что она может дать нам гораздо больше, чем одно „согласие“. Она может работать. Запросите, каковы ее связи и знакомства, где вращается, кого и что может освещать. Результаты сообщите. В зависимости от них будет решен вопрос о способах ее дальнейшего использования.

Вербовку генерала считаем ценным достижением в нашей работе. В дальнейшем будем называть его „Фермер“, а жену „Фермершей“. На выдачу денег в сумме 200 ам. долларов согласны, и соответствующая телеграмма вам была уже дана.

Однако прежде, чем мы его свяжем с кем-либо из наших людей, нужно получить от него полный обзор его связей и возможностей в работе. Пусть даст детальные указания о людях, коих он считает возможным вербовать, и даст о них подробную ориентировку. Возьмите у него обзор о положении в настоящее время в центре РОВС и поставьте перед ним задачу проникновения в верхушку РОВС и принятия активного участия в работе Союза. Наиболее ценным было бы, конечно, его проникновение в разведывательный отдел организации».

Скоблин ответил Ковальскому:

«Твои указания принял к сведению. Нового способа шифровки не разобрал, ибо написано слабо и при проявлении ничего не выходит. Пока буду писать старым способом. Напиши отчетливее, что нужно для нового шифрования.

Для предстоящего и необходимого свидания предлагаю следующее: в конце ноября — в начале декабря Надежда Васильевна едет в турне в Латвию и проездом через Берлин. Я мог бы увидеться с тобой и выяснить некоторые важные вопросы. Это было бы самое лучшее. Визу в Сербию получить сразу мне не удается. Кроме того, 16 ноября у нас годовщина основания Добрармии и десять лет пребывания нашего за границей. В тот день будет торжественное заседание, и мне необходимо присутствовать здесь».

Одиннадцатого ноября 1930 года Вена доложила Центру: «„Фермер“ выезжает в начале декабря в турне с „Фермершей“ в Латвию и проездом будут в Берлине, куда и может выехать наш человек для встречи с ним. Если же вы не сможете выслать вашего человека — просьба прислать директивы, тогда я выеду с „Сильвестровым“ к нему».

Центр ответил: «Для свидания с „Фермером“ и „Фермершей“ выезжает наш товарищ. Он свяжется с вами. Подготовьте ЕЖ/10 (Сильвестров) к поездке в любую минуту в Берлин. Вопрос о том, когда произойдет встреча — до поездки „Фермера“ в Латвию или же после его возвращения в Берлин, — будет установлен в дальнейшем. Через ЕЖ/10 срочно запросите „Фермера“ о датах, когда он будет в Берлине как при поездке в Латвию, так и при возвращении обратно».

Скоблин писал регулярно. Ковальский под диктовку венского резидента составлял ответ, требуя от генерала большей активности. Тон писем был несколько недовольный — генерала следовало настроить на постоянную работу, внушая, что он дает слишком мало информации и свои деньги не отрабатывает.

Скоблин прикидывал, кого еще можно завербовать. Рекомендовал Ковальскому:

«Копецкого считаю возможным завербовать, почва соприкосновения: приезд кого-нибудь из молодых ученых филологов в Прагу, кончивших или учившихся в Харьковском университете. Насколько я знаю, в начале этого года в Прагу приезжали ученые филологи из СССР на какой-то съезд и один из них встречался с Копецким.

Леонтий Копецкий либеральных взглядов, большой умница, а сейчас крупный ученый, великолепно разбирается в настоящих вещах. Сочувствует новой работе, новому темпу и новому строительству республики. Пользуется большим авторитетом среди рядового офицерства и у своих ближайших начальников».

Платон Васильевич Копецкий воевал в Корниловском полку и стал адъютантом Скоблина. Вместе с ним служил его брат Леонтий, о котором писал Скоблин. Он окончил семинарию и поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В эмиграции Леонтий Копецкий обосновался в Чехословакии, стал видным лингвистом, преподавал в Карловом университете.

Скоблин информировал Ковальского:

«Главную роль во всем РОВС играет генерал Шатилов, который, пользуясь своим влиянием на Миллера, держит всё и всех в своих руках. Практически РОВС — это он. Миллер представительствует. Среди эмигрантских организаций Шатилов не пользуется симпатией. Опирается, главное, на нас (корниловцев).

Личная встреча с тобой дала бы мне возможность сделать подробный доклад о всех группировках и жизни их, и даст возможность мне предложить ряд возможностей, которые надо приводить в исполнение, так как всё и подробно излагать в письме очень трудно и слишком громоздко.

Попасть в оперативно-разведывательный орган РОВС сразу трудно, но постепенно сделаю. На этот счет есть у меня свои соображения, которые я изложу при встрече, да и охарактеризую этот отдел. Совершенно другая работа, чем при Кутепове.

Как решен вопрос о встрече? Где и когда?»

Николай Владимирович писать не любил, жаждал прямого общения:

«Визы в Латвию пока не получены, и трудно сказать пока, когда они будут. Германскую визу имею и могу в Берлин выехать немедленно. Предоставляю тебе решить вопрос о свидании. Предлагаю между 2 и 10 декабря. Выеду вместе с Надеждой Васильевной. Имею большой материал.

Прошу тебя немедленно сообщить дату свидания и прислать часть долга на дорогу. У меня кончились химические чернила, и будь добр написать разборчиво название нового состава и его употребление. В прошлом письме ты написал очень слабо, и прочитать было невозможно».

Резидент советской разведки в Вене, просмотрев письма Скоблина, остался недоволен. Написал в Москву 30 ноября 1930 года:

«После ознакомления с донесениями „Фермера“ я пришел к убеждению, что „Фермер“ совершенно не знаком с разведработой и понемножечку еще трусит.

Причисляя себя к верхушкам, он бы хотел сразу разрешать вопросы общего руководства РОВС, упуская из виду имеющиеся у него (по словам Сильвестрова) разные интересные материалы, как то: сводки и донесения всех ячеек ОВС.

Он не имеет и от нас тоже не получил точного наставления его работы и виляет пока по нашему указанию между РОВС и „Крестьянской Россией“.

Его слишком затрудняет писание симпатическими чернилами, и поэтому многие вопросы он не освещает и оставляет до свидания. Резюмируя всё это, я думаю, что хорошо было бы подержать его еще немножко у нас и передать его кому-либо поближе места его пребывания или дать ему с нашей стороны точную ориентировку».

Резидент не мог избавиться от сомнений, знакомых каждому разведчику: если кого-то удалось слишком легко завербовать, не значит ли это, что тот просто-напросто работает на контрразведку врага?

Первые донесения Скоблина не представляли особой ценности для Москвы. Он рассказывал о том, что и без того было известно Иностранному отделу, располагавшему внутри Русского общевоинского союза не одним и не двумя агентами.

Скоблин обижался, когда его укоряли. Писал Ковальскому:

«20 ноября генерал Миллер выезжает в Болгарию. Поездка серьезная. Кроме посещения отдела РОВС — свидание с царем болгарским. Все эти поездки — восстановить план Кутепова.

Ты прав, браня меня, но ведь я не могу сразу ориентироваться в этой работе, тем более, что необходимо проявлять сугубую осторожность. Я особенно стремлюсь к предстоящему свиданию, так как некоторые затронутые тобою вопросы настолько обширны, что ответить письменно, да еще шифруя, для меня на первый раз трудно. Необходимы вообще периодически встречи.

Теперь разреши побранить и тебя. Мы с тобой условились, если письмо зашифровано, то обращение ко мне или к тебе будет печатными буквами. Ты это не сделал, и я это письмо расшифровал случайно. В одном из твоих писем ты указал, что для собственного контроля нужно в верху письма ставить дату последнего, а внизу — посылаемого. Ты это тоже не сделал.

Все твои указания принял к сведению».

Встреча с Николаем Скоблиным и Надеждой Плевицкой была организована в конце декабря. Надежда Васильевна отправилась в турне по Европе. Генерал, как обычно, ее сопровождал. Он использовал поездку для бесед с руководителями отделов РОВСа в разных странах, видными деятелями эмиграции, которые рады были встрече и охотно делились своими успехами и заботами.

Скоблин и Плевицкая приехали в Вену 19 декабря и остановились, как им велели, в отеле «Континенталь». Резидент сам встречаться с ними не рискнул, поэтому отправил Ковальского одного. Петр Георгиевич задавал им вопросы, поставленные резидентом, добросовестно записывал ответы и вечером докладывал начальству.

Так продолжалось два дня. Скоблин, кроме всего прочего, начал понимать, что именно интересует Москву и как нужно излагать информацию.

Он сам предложил провести операцию, которая помогла бы советской разведке проникнуть в «епархию» генерала Драгомирова, то есть в секретное подразделение РОВСа, занимающееся активной разведкой в СССР.

Генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров в Первую мировую командовал войсками Северного фронта. Он председательствовал на военном совете, на котором избрали преемника Деникина — Врангеля. С 1924 года был генералом для поручений при председателе РОВСа, руководителем «особой работы РОВС».

Венский резидент был опытным работником. Понимая ценность Скоблина как агента, всё же опасался: не с двойником ли имеем дело? О своих сомнениях сообщил Центру:

«Нужно получить только доказательства, что „Фермер“ не действует с благословения миллеровской банды. А это пока очень трудно сделать.

Материалы, которые привез „Фермер“, все устарели и представляют интерес только в том (невероятном) случае, если их у нас не было. Связи „Фермера“ в Париже, Болгарии, Праге — очень интересны (опять-таки если он не провокатор), и мы из него выкачиваем всё, что он знает, и даем ему инструкции, как сообщать, фиксировать и присылать нам добываемую информацию.

Мы еще не знаем, удастся ли организовать поездку на гастроли супруги „Фермера“ в Болгарию и Югославию. Ответа от вас еще не имеем. Было бы неплохо „Фермеру“ прокатиться по Балканам (кое-что из его информации можно было бы проверить через ЕЖ/5, но неизвестно, удастся ли еще в декабре это осуществить). Если „Фермер“ вернется в Берлин для поездки в Париж, то он захватит у Лампе письма для Миллера и Шатилова и передаст их, конечно, ЕЖ/10-му, которого нужно будет опять послать в Германию с „Фермером“. Письма перлюстрируем, и по содержанию сможем (может быть) судить, сфабриковали ли они специально для нас (если „Фермер“ — провокатор), или они отвечают истине.

ЕЖ/10 я предупредил, чтобы он всё время следил за „Фермером“, чтобы все с ним разговоры он вел, исходя из расчета, что „Фермер“ может оказаться провокатором. ЕЖ/10, нужно сказать, не больно „Фермеру“ доверяет. Он задал последнему такой вопрос:

— Если бы к тебе из СССР явилось какое-либо лицо с каким-либо предложением или поручением, что бы ты считал своим долгом сделать в первую очередь?

И получил от „Фермера“ такой ответ:

— Доложил бы об этом Миллеру и Шатилову.

Как вам это нравится? Какие у нас основания на самом деле думать, что „Фермер“ не сообщил Миллеру и о ЕЖ/10?

Дня два мы с „Фермером“ еще повозимся. Судить о его провокаторстве по всем этим данным пока еще рано. Посмотрим».

Венский резидент полагал, что генерал Скоблин — двойной агент и ведет игру с советской разведкой с санкции председателя РОВСа Миллера. Но Иностранный отдел в отношении Скоблина и Плевицкой был более оптимистичен:

«„Фермер“ крайне известный объект для будущих разработок, особенно благодаря своему положению как представителя целого объединения.

Подробный анализ его знакомств, связей в ряде стран, взаимоотношений с различными объединениями и группировками, всё это при соответствующем подходе и построении определенной комбинации может дать исключительно ценный результат. По-моему, нельзя перестраховки ради в каждой фразе говорить о „Фермере“ как о провокаторе. Некоторый процент должен быть, но увлекаться особо не следует.

Несколько слов о материалах, полученных от „Фермера“. Особо нового или чего-либо сенсационного в них нет, но зато он довольно четко информирует нас о взаимоотношениях в руководящей верхушке РОВС, подробностях о поездке Миллера на Балканы и т. д. Этих подробностей у нас не было, а если бы они и были? Разве это меняет положение? Наоборот, мы получаем дополнительный проверочный материал».

Проводив Николая Владимировича и Надежду Васильевну в Берлин, Ковальский по обыкновению составил подробный отчет:

«Скоблин прибыл в Вену с Надеждой Васильевной 19 декабря в 1.30 и поселился, согласно моего указания, данного в Берлине, в отеле „Континенталь“.

После обеда я предложил Скоблину отправиться в отель и подробно изложить его беседу в Германии с Лампе, а сам с Н. В. отправился в Шенбрунн. По дороге в такси Надежда Васильевна заявила мне:

— Колечку нервирует ваше недоверие к нему — поверьте, ведь Колечка солдат, политикой раньше не занимался и хотел совершенно уйти в отставку, но ваш приезд втянул его вновь в работу, и сейчас он всецело предан только вам, и вы должны помнить, что требовать от него сейчас много вы не должны — он может дать только то, что имеет и знает. Не заставляйте его много писать, так как он это делает неохотно, да и не обладает даром слова — иное дело я, я могу написать вам сколько хотите.

В зимнем саду в Шенбрунне Надежда Васильевна рассказала о ее связях со всей „царской фамилией“ и заявила, что ее идеалом всегда был только „Николай“, а раз его нет, то она никого из „царей“ не признает и считает, что она служит только „родному народу“. По дороге назад Н. В. просила еще раз не „налегать на Колечку и помнить, что он только солдат и политикой раньше не занимался“.

22 декабря, согласно данной мне инструкции, решено было провести малую проверку Скоблина. Для этого, соблюдая максимум конспирации, приехал с ним в кафе, где сказал, что у меня с ним будет довольно неприятный разговор. Скоблин заявил мне, что он готов выслушать и принять всё что угодно.

Тогда я ему сказал:

— Часть наших товарищей не особенно доверяет тебе, и мне приходится вести с ними большую борьбу, а мотивов для недоверия тебе слишком много, а именно: твоя недоговоренность в твоих донесениях, нежелание приехать сразу в Вену, несообщение тобой немедленно плана налета на полпредство и так далее.

После этого последовала продолжительная пауза, и минут через 3–5 Скоблин со слезами на глазах ответил мне:

— Скажи, чем я могу доказать мою преданность вам? Я честно служил 13 лет делу Добрармии. Уже в 1924 году, по приезде из Америки, я разочаровался в идее, выдвигаемой вождями Добрармии. И если бы в это время предложил служить вам, то я уже бы шесть лет работал бы с вами. Я даю вам всё, что имею, но ведь из лимона нельзя больше выжать соку, чем в нем есть, да к тому же надо помнить, что я отошел от работы в Добрармии, и теперь мне вновь приходится втягиваться в работу. Что же касается вашей работы, то это для меня совершенно новое и незнакомое дело, поэтому я всё время стремился к свиданию и получению подробных и четких инструкций, а также хотел просить вас быть в связи со мной особенно осторожными, так как мой провал вам ничем не грозит, мне же пустят пулю в лоб. Сейчас же, после нашего с тобой разговора, я вижу, что я так или иначе, с той или иной стороны получу пулю.

Видя, что парень разволновался, я решил смягчить разговор и заявил Скоблину, что мы подходим к нему сугубо осторожно, так как не считаем его простым информатором, а считаем его ценным работником Генштаба, и, прежде чем дать ему сложное поручение, должны убедиться в его 100-процентной верности и что ему как разведчику не приходится обижаться — лучше десять раз проверить, чем раз ошибиться в нашей работе.

23 декабря в 10 часов утра я пришел в отель и вручил Скоблину портфель, сказав, что я глубоко убежден, что следующая награда будет у него красоваться в петлице.

Надеждой Васильевной я был встречен очень холодно, и она заявила мне, что не ожидала такой встречи и что мы должны к ним относиться более бережно, что она и „Колечка“ всей душой сейчас с нами, и что наше недоверие только подрывает их бодрость, и что она сейчас чувствует, что они сели между двух стульев: „от своих“ отстали и „предали их“, а к „вам“ не пристали, то есть „нет нам веры“.

Н. В. заявила мне, что все ее симпатии по „ту сторону“, на стороне „русского народа“, и начала просить меня, чтобы мы были очень осторожны, так как провал „Колечки“ будет стоить ему жизни.

Скоблин, вмешавшись в наш разговор, заявил, что наше недоверие он превосходно понимает:

— Как так, такой матерый доброволец, тринадцать лет сражавшийся против СССР, и вдруг сразу перешел к ним на службу! Да, но надо помнить, что перелом во мне произошел еще шесть лет тому назад и не было только удобного случая перейти к вам. А явился ты, живой человек, горящий энергией и верой в свое дело, и сразу же сломил меня. Поверь, Петя, — сотня писем моих братьев не могла сделать то, что сделал ты. Я тебе верю как другу, солдату и боевому товарищу и со своей стороны прошу так же относиться ко мне — пройдет время, и вы удостоверитесь в моей преданности. Мой приезд в Вену научил меня многому, и теперь я знаю, что вам надо и что вы от меня требуете, и постараюсь это выполнить.

Предложенная позже коробка конфет окончательно смягчила ее, и, расставаясь, Скоблин и Надежда Васильевна заверили меня, что они отдадут все силы и возможности на выполнение поставленных перед ними задач.

Они уехали из Вены в Берлин 23 декабря в 18.20».

Детальным отчетом Ковальский не удовлетворился. Петр Георгиевич изложил свои соображения относительно того, как следует работать со Скоблиным и Плевицкой, и направил начальству:

«Проанализировав встречу с Скоблиным в Берлине и Вене, я пришел к следующим выводам:

Последнее время Скоблин совершенно отошел от жизни РОВС и занимался только личными и семейными делами, находясь всецело как в экономической зависимости, так и под моральным гнетом Надежды Васильевны. Будучи по натуре человеком совершенно безвольным (знаю Скоблина с 1917 года), Скоблин был послушной игрушкой у истерически изнеженной Н. В.

Быстро блекнущая былая слава Н. В. заставила последнюю, а вместе с ней Скоблина, искать новых средств для продолжения прежней жизни Н. В. (аренда виноградников), выступления в ресторане Рыжикова.

Всё это не давало необходимых для Н. В. средств, а тем более крах аренды виноградников поставил Н. В. и Скоблина в тяжелое материальное положение.

В самый напряженный материальный момент явился я со своим предложением, и перед семейством Скоблиных сразу стали две дилеммы:

1. Получение денег и

2. Надежда на воскресение былой славы Надежды Васильевны у себя „на родине“.

Скоблин согласно приказания Н. В. дал согласие на свою работу, но не оторвавшись от прежней своей среды и боясь мести с ее стороны. Начал работать с нами, поставив своей задачей: „без вреда для своих, с пользой для них“, желая таким образом обеспечить себе пути отхода.

Я лично считаю, что Скоблина можно сейчас использовать на все 100 процентов, но для этого надо:

1. Разъединить его с Надеждой Васильевной, что, по-моему, сделать довольно легко, так как Н. В. заявила мне, что она охотно поедет в СССР, но только со мной и при моей гарантии (боязнь) дать несколько концертов.

2. Дать Скоблину комиссара, который бы подчинил Скоблина своему влиянию, что с ним благодаря его бесхарактерности легко сделать, и вывел бы его из состояния „без вреда, но с пользой“, а втолкнул бы его в активную работу и тем самым затянул бы совершенно шнур.

3. Базировать Скоблина только на Париж».

Петр Георгиевич Ковальский сразу невзлюбил Плевицкую, хотя без ее согласия Николай Владимирович никогда бы не решился работать на советскую разведку. Завербовав генерала, Ковальский считал его своей собственностью, и ему не нравилось, что генерал так зависит от жены.

Его предложения не встретили понимания. Венский резидент отозвался о них иронически. Написал в Центр:

«Я считаю нужным сказать, что ЕЖ/10 добросовестно работал, но показал себя не очень сильным партнером ЕЖ/13-го. Очень характерна фраза, какую бросила Надежда Васильевна: „Ну, теперь, надеемся, ученик превзойдет своего учителя“, и это, конечно, верно. Эпизод с „недоверием“ оказался небесполезным; чтобы показать свою нам преданность, ЕЖ/13 (небольшой охотник писать доклады) написал доклад о собрании 24 ноября с удивительной скрупулезностью.

Пробыл ЕЖ/13 здесь с 19 по 23 декабря, и больше задерживать его нельзя было по целому ряду причин. Маленькое добавление: так как ЕЖ/13 будет участвовать в „комиссии по разработке мобилизации“, то он сам высказал желание заполучить на два часа весь план для переписи; мы же со своей стороны посоветовали ему за наш счет купить фотоаппаратик (он любитель) и сфотографировать всю эту музыку».

Сомнения венской резидентуры были напрасны.

Николай Скоблин и Надежда Плевицкая преданно служили советской разведке. Почему? Чем они руководствовались?

Причин, видимо, несколько. Разочарование в Белом движении, которое дробилось, старело, теряло надежду на возвращение в Россию и поддержку в Европе. Безнадежность, которая усиливалась с каждым новым сообщением из России: коммунистический режим и не думал разваливаться.

Не меньшее значение имели чисто личные причины — нехватка денег. Во всяком случае, так думали многие.

Владимир Владимирович Набоков написал рассказ «Помощник режиссера», в котором, как считается, описана Плевицкая. Портрет получился не комплиментарный:

«Выйдя из мест, бывших, по крайней мере, географически, самым сердцем России, она с годами достигла больших городов — Москвы, Санкт-Петербурга, а там и Двора, где стиль этого рода весьма одобрялся. В артистической Федора Шаляпина висела ее фотография: осыпанный жемчугами кокошник, подпирающая щеку рука, спелые губы, слепящие зубы и неуклюжие каракули поперек: „Тебе, Федюша“. Снежные звезды, являвшие, пока не оплывали края, свое симметрическое устройство, нежно ложились на плечи, на рукава, на шапки и на усы, ждущие в очереди открытия кассы. До самой смерти своей она пуще любых сокровищ берегла — или притворялась, что бережет, — затейливую медаль и громоздкую брошь, подаренную царицей…

Вкус у нее был никакой, техника беспорядочная, общий тон ужасающий; и всё же люди, для которых музыка и сентиментальность — одно, или те, кто желал, чтобы песни доносили дух обстоятельств, в которых они их когда-то услышали, благодарно отыскивали в могучих звуках ее голоса и ностальгическое утоление, и патриотический порыв. Считалось, что она особенно трогает душу, когда звучит в ее пении нота буйного безрассудства. Кабы не вопиющая фальшь этих порывов, они еще могли бы спасти ее от законченной пошлости. Но то мелкое и жестокое, что заменяло ей душу, лезло из ее пения наружу, и наивысшим достижением ее темперамента — был водокруг, но никак не вольный поток…

Шло бы всё так, как должно было по всем приметам идти, она могла бы еще и сегодня выступать в оснащенном центральным отоплением Дворянском Собрании или в Царском, а я выключал бы поющий ее голосом приемник в каком-нибудь дальнем степном углу Сибири-матушки. Но судьба сбилась с пути, и когда приключилась Революция, а за ней — война Белых и Красных, ее лукавая крестьянская душа выбрала партию попрактичней».

Скоблин был кругом в долгах. Даже благоволивший к нему генерал Миллер, ссужая некую сумму, неукоснительно требовал возвращения займа. Объясняя, почему ему постоянно нужны деньги, Скоблин передал связному из резидентуры адресованное ему сугубо личное письмо председателя РОВСа:

«Париж 18 ноября 1930 года Многоуважаемый Николай Владимирович,

Так как я в четверг рано утром уезжаю на три недели из Парижа, и возможно, что до моего отъезда я не смогу Вас повидать, то прошу Вас во время моего отсутствия деньги внести в „Нэшнл сити бэнк“ на мой текущий счет.

Вам дадут расписку от Банка, которая и будет служить Вам документом в возврате денег, а Банк меня уведомит о внесении на мой счет внесенной Вами суммы.

Прошу Вас засвидетельствовать мое глубокое уважение и сердечный привет Надежде Васильевне.

Всего хорошего.

Искренне уважающий Вас

Е. Миллер».

Деньги Скоблину советская разведка выдавала регулярно. За каждый франк или доллар требовала информации.

Центр инструктировал венского резидента: «В том случае, если вы сумеете связаться с „Фермером“ до его поездки в Софию и вообще на Балканы, укажите ему на необходимость уделения им максимального внимания выявлению лиц, ведущих разведывательную работу на СССР, путей и способов связи».