Окороков, «Ветчинкин» и Третьяков

Можно предположить, как изумились бы не только деятели русской эмиграции, но и многие видные парижане, узнай они тогда, что Сергей Николаевич Третьяков работает на советскую разведку. Третьяков! Крупнейший российский промышленник, до Октябрьской революции — один из бесспорных лидеров московских деловых людей, министр Временного правительства, министр в Сибирском правительстве адмирала Колчака… В первые годы эмиграции эта фигура была заметнее Плевицкой и Скоблина. Но постепенно он отошел в тень. Устроиться на чужбине он не смог. Мучительно искал выхода. И нашел.

Началось всё с того, что в мае 1929 года сотрудник парижской резидентуры провел конспиративную встречу с агентом по кличке «Ветчинкин». Отчет 10 мая отправил в Иностранный отдел:

«На днях я лично встретился с „Ветчинкиным“. Говорил с ним о его работе по освещению Торгпрома и кругов бывших промышленников. Кое-какие возможности у него намечаются. Подробный доклад он представит следующей почтой.

„Ветчинкин“ сообщил, что Третьяков, заместитель председателя Торгпрома, отошел сейчас от деятельности в Торгпроме, так как последний не имеет средств его оплачивать. Причем из имевшихся с ним разговоров у „Ветчинкина“ сложилось впечатление, что Третьякова можно завербовать. „Ветчинкину“ мы дали 40 американских долларов».

После этой беседы в судьбе Сергея Третьякова наступил переломный момент, определивший всю его последующую жизнь и раннюю смерть.

В Москве в Иностранном отделе составили справку о Третьякове:

«Пользуется хорошей репутацией в русских торгово-промышленных кругах и главным образом по своему прошлому. Является представителем Союза в различных общественных организациях. Служит для связи Союза с французскими правительственными и общественными учреждениями, так как безукоризненно владеет французским языком, и еще в Петербурге в период Временного правительства по личному поручению Керенского находился в связи с французской военной миссией.

Его жена, Наталия Савишна Мамонтова, разошлась с ним и живет в настоящее время с Расторгуевым. Она располагает некоторыми средствами, принадлежащими ей лично, и имела в своем распоряжении бриллиантовый фонд, совместно с мужем.

Сын Сергей окончил Американский институт в Париже, работает в американском яхт-клубе, живет с американкой. Две дочери имеют шляпную мастерскую. Сестра Ольга — художница, живет в Страсбурге с художником Поповым».

Внук основателя Третьяковской галереи Сергей Николаевич Третьяков родился 26 августа 1882 года. Окончил физико-математический факультет Московского университета. Руководил Костромской льняной мануфактурой, председательствовал во Всероссийском объединении льняных фабрикантов, в Московском биржевом комитете.

Третьякову покровительствовал известный промышленник Павел Павлович Рябушинский, который вовлек его в общественную и политическую деятельность. Третьяков стал заместителем председателя Московского военно-промышленного комитета, заместителем председателя Всероссийского союза торговли и промышленности. В 1917-м его избрали в Московскую городскую думу по списку кадетской партии.

Ему дважды предлагался пост министра торговли и промышленности во Временном правительстве. В июне он отказался из-за только что принятого закона об увеличении налогообложения промышленности. В июле отказался, потому что не мыслил работы в правительстве вместе с эсером Виктором Михайловичем Черновым — взгляды на экономическую политику у них были противоположными.

Тем не менее Третьяков был уверен, что правительству всё равно понадобятся «люди житейского опыта». Он сказал коллегам:

— Нам нужно в любой момент быть готовыми прийти на помощь своей родине, хотя сейчас мы не видим поддержки, и наоборот, всюду и везде нас травят.

Сергей Николаевич все-таки согласился войти во Временное правительство в роли председателя Экономического совета (в ранге министра) 27 сентября 1917 года. А через месяц большевики совершили военный переворот.

Третьяков среди других министров, арестованных в ночь с 25 на 26 октября, попал в казематы Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Октябрьские дни 1917 года остались страшным воспоминанием. Толпа, ворвавшаяся в Зимний дворец, — этого он забыть не мог. Считал, что только случай спас его от смерти.

В ночь на 7 января 1918 года в Мариинской тюремной больнице пьяные матросы убили министра финансов Андрея Ивановича Шингарева и государственного контролера Федора Федоровича Кокошкина. Министров положили в больницу, потому что у них оказалась открытая форма туберкулеза. Наказывать никого не стали — «свои»… После этого усилиями политического Красного Креста Третьякова и еще троих министров перевели в тюремную больницу. Там не было красноармейцев, еще оставалась старая тюремная охрана.

Писательница Зинаида Гиппиус записала в дневнике: «29 января 1918, понедельник. Выпустили (тишком и за деньги) Третьякова и Коновалова. Один от неожиданности заплакал, другой упал в обморок».

Успешный костромской промышленник и бывший депутат Думы Александр Иванович Коновалов был министром торговли и промышленности, а по совместительству заместителем Керенского. Именно он вел последнее заседание Временного правительства 25 октября 1917 года.

Одиннадцать лет спустя Москва санкционировала вербовку бывшего министра.

Парижская резидентура — Центру 21 июня 1929 года:

«Третьего дня Третьяков приехал в Париж. „Ветчинкин“ написал ему в тот же день и получил от него прилагаемый при сем ответ. Вчера состоялось их свидание и первый предварительный разговор. Опуская детали разговора, передаю некоторые выводы: Третьяков по-прежнему очень нуждается в деньгах, просил одолжить 500 франков, разочарован в эмигрантском движении, у „Ветчинкина“ интересовался, как ему служится у большевиков. После этого „Ветчинкин“ уверен, что вербовка удастся.

Единственное, чего мы опасаемся, это того, что Третьяков по солидности лет и по своему прошлому положению не пойдет на роль информатора, а попытается повернуть дело в сторону „сменовеховства“ и официальной службы у нас, полагая, что мы гонимся за его „декларацией“ и тем „потрясающим впечатлением“, какое произведет на эмиграцию его уход к нам. К сожалению, и сам „Ветчинкин“ еще недостаточно усвоил роль нашего вербовщика. Следующее свидание состоится у них завтра. Выработали с „Ветчинкиным“ план вербовочного, так сказать, разговора. О результатах сообщим».

Но агент-вербовщик очень старался. И добился успеха, о чем парижская резидентура доложила Центру 26 июня 1929 года: «С Третьяковым половина дела сделана. Он дал свое согласие на работу с нами. Остается более трудная часть, воспитать этого „старого“ деятеля в нужном нам духе и наметить план его использования. Об этом в следующем письме».

Решительный разговор агента с Третьяковым всё расставил на свои места. Против ожидания бывший министр легко согласился работать на Москву: «Третьяков предъявил следующие требования: в виде обеспечения „на будущее“ единовременно двадцать пять тысяч франков (тысяча американских долларов) и ежемесячно 200 долларов. Мы полагаем, что о единовременном взносе и речи быть не может, а на 150 долларов в месяц нужно согласиться для начала. Просьба с обратной почтой сообщить, нет ли с вашей стороны возражений. Сообщите также ваши указания о планах использования Третьякова».

«Ветчинкин» — прозрачный псевдоним Александра Матвеевича Окорокова. Инженер, предприниматель, владелец небольшого дрожжевого завода в Барнауле, председатель Алтайского союза кооператоров, он после революции ушел в политику. Окороков стал комиссаром Временного правительства в Алтайской губернии, депутатом Сибирской областной думы.

При Колчаке ненадолго оказался на высоких постах. Товарищ министра (с мая 1919) и министр (с 9 ноября 1920) торговли и промышленности Временного Российского правительства адмирала Колчака. То есть он был заместителем Третьякова, а затем сменил его на посту министра.

А как сам Сергей Третьяков оказался в Омске?

После Октябрьской революции он от греха подальше уехал из Петрограда, а в 1918-м перебрался в Париж, где жил до сентября 1919 года. Пока его от имени адмирала Александра Васильевича Колчака, Верховного правителя России, не пригласили вернуться в Россию, в Сибирь, чтобы войти во Временное Сибирское правительство. Некоторые историки считают его самой законной властью в России после осени 1917 года. Сибирское правительство управляло обширной территорией от Зауралья до Забайкалья, а фактически подчинило себе и Дальний Восток.

Третьяков согласился и пустился в путь, который оказался долгим. До Омска, который превратился в столицу Сибири, он добирался месяца три — через Пекин и Токио.

«На омском горизонте, — вспоминал управляющий делами колчаковского правительства Георгий Константинович Гинс, — появился новый человек всероссийского масштаба, европейского лоска, не скомпрометированный еще никакими провинциальными сплетнями, не сделавший еще никаких ошибок, которые были неизбежны у других, работавших полтора года. Это был С. Н. Третьяков. Он прибыл в Омск в начале октября. Здесь его знали как крупного промышленника, московского деятеля и члена кабинета Керенского».

Третьякову хотели предложить пост председателя Совета министров. Едва он приехал в Омск, как адмирал с ним встретился. Гинс поинтересовался у Колчака:

— Как он вам понравился?

— Третьяков произвел на меня хорошее впечатление, — ответил адмирал, но заметил, что Третьяков всё же мало знает Сибирь: — И не подходит как представитель крупного капитала.

Спустя минуту прибавил:

— Вот Пепеляев — энергичный человек и понимает военные задачи.

Адмирал назначил председателем Совета министров Владимира Николаевича Пепеляева, который годом раньше, будучи министром внутренних дел, помог ему взять власть в Омске. Его младшего брата Анатолия Пепеляева, популярного в войсках, Колчак произвел в генерал-лейтенанты и назначил командующим 1-й Сибирской армией.

Третьяков получил портфель министра торговли и промышленности.

«С его приездом связывались надежды на реорганизацию правительства, — вспоминал Гинс. — Я и сам надеялся, что Третьяков окажется подходящим премьером, но первые мои впечатления были не в его пользу… Мои сомнения в Третьякове основывались, главным образом, на впечатлении от тона и характера его реплик, всегда подернутых тенью скептицизма и разочарованности».

Третьякову не хватало бойцовских качеств. Однажды в неурочный час Гинса вызвал Колчак. У него сидел Сергей Николаевич. Адмирал был взволнован:

— Вот министр торговли говорит, что правительство слишком неактивно, чтобы спасти Сибирь, и что он не может больше оставаться членом правительства…

Колчак заметил, что всякий раз, когда дела на фронте ухудшаются, растет число желающих подать в отставку.

Третьяков вспыхнул:

— В таком случае я остаюсь.

Они с Гинсом вышли из кабинета Колчака. Третьяков негодовал:

— Если меня считают трусом, то, конечно, я не уйду и докажу, что я не трус…

Он прибыл в Омск, когда уже началась агония колчаковской власти.

Пепеляев пытался сговориться с эсерами и меньшевиками и создать единый антибольшевистский фронт. Предложил войти в правительство Александру Александровичу Червен-Водали, видному деятелю военно-промышленных комитетов, и крупному предпринимателю Павлу Афанасьевичу Бурышкину, который избирался в Московскую городскую думу, а в войну стал членом Центрального военно-промышленного комитета. Они оба приехали к Колчаку помочь наладить взаимодействие фронта и тыла. Согласились войти в кабинет при условии, что Третьяков станет заместителем председателя Совета.

«Всё зависело от того, согласится или нет Третьяков, — вспоминал Георгий Гинс. — Ему трудно было дать согласие. Он пережил тяжелую ночь в Зимнем дворце, и теперь, когда положение правительства было не лучше, он должен был выразить согласие вновь рисковать своей жизнью».

И всё-таки Третьяков согласился.

Журналистам он объяснял:

— К заверениям большевиков о готовности идти на уступки следует относиться с исключительной осторожностью. Они заявляют это только для того, чтобы привлечь на свою сторону иностранцев. Я знаю цену этим заявлениям и непоколебимо уверен, что кровавая диктатура Ленина и Троцкого ни на шаг не может приблизиться к тому, что мы понимаем под истинно демократическими методами управления страной.

Сергею Николаевичу определенно не везло. На сей раз его министерская карьера уместилась в три месяца — с ноября 1919-го по январь 1920 года. Но его счастье, что он не стал премьер-министром. Владимир Пепеляев, которого предпочел Колчак, 7 февраля 1920 года был расстрелян вместе с адмиралом.

Сергей Третьяков вернулся во Францию. Александр Окороков эмигрировал в Японию, оттуда перебрался в Китай и, наконец, во Францию. Здесь они вновь встретились.

В эмиграции безукоризненно владевший французским языком, имевший широкие связи Третьяков оказался в первом ряду. В 1921 году оказавшиеся за границей русские предприниматели объединились в Российский торгово-промышленный и финансовый союз (Торгпром).

— На нас лежит колоссальная обязанность, — говорил Павел Рябушинский, — возродить Россию. И, не в пример прошлому, к нам придут и другие. В прошлом мы были одиноки. Русская интеллигенция не шла к нам, чуждалась нас; она жила в мечтах, относилась к нам — людям практики — отрицательно… Но я уверен, что русская интеллигенция поймет уроки настоящего и изменит свое отношение… А мы должны научить народ уважать собственность как частную, так и государственную, и тогда он будет бережно охранять каждый клочок достояния страны.

Сергей Третьяков был очень активен, играл заметную роль во всех дискуссиях. Председатель Торгпрома Николай Хрисанфович Денисов ревновал Третьякова, к которому проявлял интерес великий князь Николай Николаевич.

Еще возлагались большие надежды на перемены в России. В 1921 году, когда началось восстание в Кронштадте, Третьяков предлагал собирать деньги для кронштадтцев, для голодающих в России. Но ситуация в России быстро менялась. А деньги кончились еще быстрее.

Никанор Савич, бывший депутат Думы, записал в дневнике 22 сентября 1922 года:

«Видел Третьякова, очень удручен сведениями из России, считает положение безнадежным: надо ждать, запастись терпением, откуда-то почерпнуть энергию, чтобы жить, ведь у меня семья большая.

Он вел переговоры со своим бывшим управляющим. Тот проявил беззастенчивую грабительскую психологию. Даже не скрывает и не отказывается говорить, что грабил Третьякова, участвовал в ограблении несгораемого шкафа, причем завладел „портретом Врангеля в золотой раме, но уже после оказалось, что рама не золотая, а накладного золота“. Предлагались Третьякову обручальные кольца его матери и отца, кои он выманил у матери Третьякова, бывшей в крайней бедности, за небольшую денежную поддержку. Словом, определенный тип большевистской психологии перерождается в исступленного грабителя. Таких много, и они заменят прежних чекистов-фанатиков.

Третьяков так убит, что, видимо, мечтает о том, чтобы вступить в соглашение с большевиками, получить от них хоть часть дела обратно на правах долгосрочной аренды. Ясно совершенно, что предложи ему сейчас большевики сделку — примет с радостью. Но гордость еще пока не позволит „просить“».

Савич точно почувствовал, что Сергей Николаевич Третьяков созрел для сотрудничества с советской властью. А Москву он очень интересовал.

Дзержинский отправил записку начальнику Иностранного отдела Меиру Абрамовичу Трилиссеру (он восемь лет руководил разведкой, получил орден Красного Знамени): «Прошу взять как задание найти пути для проникновения в „Русский Торгово-Промышленно-Финансовый Союз во Франции“ для наблюдения за их связями с Россией и заграничными государствами. Прошу доставить мне их издания как гласные, так и негласные».

По сведениям ИНО, в начале 1920-х годов Торгпром помогал деньгами Борису Савинкову. И деньги знаменитому террористу передавал именно Третьяков. В ИНО полагали, что Торгпром глубоко законспирировал свою работу. Вот почему весьма перспективной представлялась разработка такой фигуры, как Сергей Третьяков. А его прежде всего интересовали деньги.

Парижская резидентура — Центру 16 августа 1929 года:

«Разработка уперлась в следующее обстоятельство: Третьяков согласился на ту сумму, ежемесячную, которую мы, с вашего согласия, ему предложили, но он заявляет, что у него уже на сегодняшний день в результате всей его прежней деятельности имеются целый ряд сведений, что он их не может нам сообщить в порядке его постоянного сотрудничества с нами (за месячное вознаграждение) и что за эти сведения он требует единовременного вознаграждения. Сумму он запросил весьма несусветную: через „Ветчинкина“ никак не удается получить те сведения, которыми он располагает (о чем они), Третьяков на эти вопросы отвечает: „большевики сами прекрасно знают, что я могу дать“.

В общем нужно рискнуть на личную встречу с Третьяковым. Свое согласие он дал, и на будущей неделе эта встреча должна состояться. Ничего не поделаешь, придется осуществить эту встречу до получения от него материалов, на основании которых мы могли бы судить, не подходит ли он к нам с провокационной целью. Встреча, конечно, будет обставлена с максимальной предосторожностью».

Личная встреча всё решила.

Парижский резидент — Центру 25 октября 1929 года:

«Тщательно взвесив обстановку, я всё же нашел возможным продолжать разработку Третьякова. В дальнейшем буду именовать его „Ивановым“. Имел с ним второе свидание. Положительно у него есть все данные для того, чтобы стать крупным нашим работником.

Если его согласие с нами — не провокация, то из этого дела выйдет толк. Официально его положение следующее: он заместитель председателя эмигрантского комитета, заместитель председателя Торгпрома, второй редактор „Иллюстрированной России“. Кроме этого у него есть целый ряд отличнейших связей, и он может стать крупным работником не только по эмиграции. Даже внешность у него для этого подходящая: высокий, красивый мужчина, изящно одевается, говорит на всех европейских языках и т. д.

Вчера мы с ним торговались. Я ему дал сто долларов, он должен завтра дать свой первый материал, и если по этому материалу будет решено продолжать с ним связь, я ему дам вторые 100 долларов, и всё. А дальше наступают нормальные отношения с месячной оплатой. Вряд ли он пойдет на то, чтобы обжулить меня на каких-нибудь сто долларов.

Расписку его препровождаю при нашем отчете. Он не возражал против того, чтобы подписать ее настоящей своей фамилией, но в отношении этого мне казалось целесообразным выкинуть жест, и я предложил ему подписать ее псевдонимом (Иванов). Посмотрим, каков будет его завтрашний материал».

Итак, Сергей Николаевич Третьяков стал агентом советской разведки на год раньше Скоблина и Плевицкой. Они, конечно же, были знакомы. Наверное, Надежда Васильевна и Николай Владимирович с сожалением наблюдали, как разрушается жизнь одного из самых заметных промышленников России. Но такие истории в эмиграции были не редкость. Пройдет время, и они узнают друг о друге то, что держалось в глубокой тайне от всех остальных. Они узнают, что все трое работают на советскую разведку.

А поначалу вербовщики не очень представляли, какую, собственно, информацию можно получать от Третьякова.

Парижская резидентура — Центру 1 ноября 1929 года: «Задание для нашего нового источника „Иванова“ нужно серьезное, такое, на котором мы могли бы проверить источника, его действительное желание работать с нами, но в то же время не такое, при выполнении которого ему пришлось бы указать связанных с белыми лиц, находящихся в СССР. Мы не хотели бы с первых же дней ставить перед ним вопрос о том, что ему кого-то придется в СССР выдавать. Это у него связано с представлением о немедленных арестах, расстрелах и т. д.».

На следующий день Центр попросил парижскую резидентуру уточнить: «По вопросу о Третьякове: просьба сообщить, встречаетесь ли вы лично с ним. Не может ли это послужить к провалу источника? Вообще наличие этого источника считаем ценным, и, вероятно, при изменении конъюнктуры или в другой форме, чем это можно сейчас, источник используем».

Парижская резидентура ответила 9 ноября 1929 года:

«Вы правы, встречи с „Ивановым“ (условимся впредь так именовать Т.) сопряжены, конечно, с известным риском для обеих сторон, но другого выхода как будто бы нет. Когда удастся его более или менее проверить, можно будет поставить вопрос о передаче его какой-нибудь другой линии.

Остро стоит вопрос о необходимости его проверки в кратчайший срок на конкретных ответственных заданиях. Период взаимного знакомства прошел, вкус к деньгам он уже приобрел, теперь можно начинать нажимать на него и требовать серьезных вещей. Поэтому просьба прислать мне несколько конкретных и серьезных заданий.

„Иванов“ по своему положению должен знать абсолютно всё, что делается в Торгпроме. Отвильнуть незнанием он не сможет. Не найдется ли у какого-либо из этажей здания законченная или полузаконченная разработка, в которой был бы запутан Торгпром? На таком деле легче всего его проверить».

Центр предупредил парижскую резидентуру 16 ноября 1929 года: «Мы не совсем уверены, что „Иванов“ не ведет двойной игры и что здесь исключена провокация».

Начало сотрудничества с бывшим министром совпало с высшей степени неприятным для чекистов событием. Советник полпредства в Париже Григорий Зиновьевич Беседовский попросил политического убежища у французов. Третьяков был напуган: не выдаст ли его Беседовский? Но Беседовский не знал о вербовке Сергея Николаевича. Разведчики никогда не сообщали дипломатам имена своих агентов. Но Беседовский даст показания, когда будут судить Плевицкую. И расскажет о работе чекистов в Париже…

Григорий Зиновьевич Беседовский — анархо-коммунист до революции, левый эсер в 1917-м, член украинской партии левых социалистов-революционеров (боротьбистов) — в 1919-м, большевик с августа 1920 года. Выпускник Харьковского сельскохозяйственного института, он руководил губернским советом народного хозяйства в Полтаве.

В январе 1922 года Беседовского отправили на дипломатическую работу — консулом Советской Украины в Вену, в ноябре перевели в Варшаву. Хотели командировать в США, но американцы не дали визы. Его послали советником в Токио, где он исполнял обязанности полпреда и торгпреда. В Наркомате иностранных дел отмечали: «Очень способный и хороший работник с большим кругозором, инициативой и знаниями». И в кадровом аппарате ЦК его очень ценили. Осенью 1927 года командировали в Париж первым советником.

Но он не поладил с полпредом Валерианом Савельевичем Довгалевским и вторым советником полпредства Жаном Львовичем Аренсом. Коллеги писали на него доносы в Москву. Осенью 1929 года, после отъезда полпреда Беседовский остался за хозяина. Именно в этот момент доносы возымели действие.

Двадцать восьмого сентября 1929 года политбюро постановило: «Отозвать т. Беседовского согласно его просьбе из Франции и предложить ему в день получения шифровки выехать в Москву со всеми вещами и все дела немедленно сдать т. Аренсу». Но Беседовский отказался передавать дела до возвращения полпреда Довгалевского.

Неподчинение приказу считалось невиданным и недопустимым делом. На следующий день ему отправили грозную телеграмму: «На предложение ЦК сдать дела и немедленно выехать в Москву от Вас до сих пор нет ответа. Сегодня получено сообщение, будто бы Вы угрожали скандалом полпредству, чему мы не можем поверить. Ваши недоразумения с работниками полпредства разберем в Москве. Довгалевского ждать не следует. Сдайте дела Аренсу и немедленно выезжайте в Москву».

В Париж отправили разбираться старого большевика Бориса Анисимовича Ройзенмана, члена президиума Центральной контрольной комиссии и члена коллегии Наркомата рабоче-крестьянского контроля. Он занимался загранкадрами. Его напутствовали: «Дело в парижском полпредстве грозит большим скандалом. Необходимо добиться во что бы то ни стало немедленного выезда Беседовского в Москву для окончательного разрешения возникшего конфликта. Не следует запугивать Беседовского и проявить максимальный такт».

Борис Ройзенман устроил Беседовскому разнос, обвинил в уклонении от партийной линии и потребовал, чтобы тот немедленно выехал в Москву. После в высшей степени неприятной беседы Григорий Зиновьевич обнаружил, что он уже взят под стражу. Фактический глава полпредства хотел выйти на улицу, но его не выпустили!

— Товарищ Беседовский, есть приказ не выпускать вас из посольства, — сообщил ему охранник. — Будьте добры возвратиться в свою комнату.

Тот взорвался:

— Как вы смеете говорить со мной таким тоном? Забыли, что я поверенный в делах!

Он сделал шаг к двери. Охранник выхватил из кармана револьвер:

— У меня есть приказ товарища Ройзенмана не выпускать вас из посольства. Я отвечаю головой. Предупреждаю, что если вы сделаете еще одно движение, я вас застрелю.

Григорий Беседовский не стал рисковать. Он вышел в сад, перебросил пальто через стену полпредства, не очень высокую, подтянулся и перелез. Пошел прямо в полицию и попросил политического убежища. И помощи, чтобы забрать жену и сына. В восемь вечера вернулся с полицией на улицу Гренель и забрал жену и десятилетнего сына Артура. Советским дипломатам ничего не осталось, как их отпустить.

Восьмого октября 1929 года московские «Известия» опубликовали заявление ТАСС с запоздалыми обвинениями в уголовщине:

«Бывший советник полпредства Беседовский, который в прошлом вел образ жизни далеко не по средствам, растратил значительную сумму денег, доверенную ему, и оказался не в состоянии отчитаться за нее.

Беседовский сделал попытку представить инцидент как политический, коим он в действительности не является, поскольку носит чисто уголовный характер. Надеясь, что это отвлечет внимание от его действий, он стал распространять ложную версию, будто бы он и его семья подверглись в здании полпредства домашнему аресту и их жизнь находится в опасности. Полпредство заранее отвергает любые домыслы».

«Известия» назвали Беседовского «пошлым развратником и вором», получившим во Франции трибуну для антисоветских измышлений. 8 января 1930 года его заочно приговорили к десяти годам тюрьмы. В эмиграции он стал заметной фигурой, со знанием дела рассказывая о том, что происходит в Советском Союзе.

Связной Третьякова констатировал настроение нового агента: «Напуган здорово бегством Беседовского и возможностью предательства в наших рядах. Беспокоится, не станет ли известна и его фамилия».

Москва велела парижской резидентуре успокоить Третьякова и поручить именно ему следить за Беседовским и другими перебежчиками: «„Иванову“ не трудно будет не только ориентировать о работе группы Беседовского, но и быть полезным в смысле персональных подходов к кому-либо из лиц парижской эмиграции, прямо соприкасающихся с Беседовским и его группой. „Иванов“ мог бы ориентировать вас о техническом персонале, работающем при Беседовском, „Иванова“ следует использовать в качестве наводчика к работникам и связям Беседовского».

В Москве сразу высоко оценили Третьякова. Поэтому для работы с ним подобрали нового сотрудника разведки. Перед первой встречей с Третьяковым он получил напутствие из Центра:

«Источник весьма крупный, с большими перспективами в будущем, и мы рассчитываем добиться через него ряда серьезнейших разработок.

Необходимо поставить перед источником вопрос об освещении деятельности вредительских организаций и отдельных вредителей. Этот вопрос был перед ним поставлен и прежде, но к выполнению его как следует он еще не подошел. Правда, по некоторым его материалам документального характера были раскрыты вредители в СССР. Об этом, между прочим, источнику не говорите, а то он начнет требовать деньги. Но всё то, что он в этой области дал до сих пор, не представляет десятой части того, что он мог бы дать.

Необходимо, чтобы он связался с отдельными крупными промышленниками, ведущими вредительскую работу в СССР, а главное — чтобы он выявил, существует ли и если существует, то где и в каком городе, тот центр, который объединяет и руководит деятельностью вредителей.

Мы полагаем, что Торгпром этим центром не является.

В работе с источником учтите, что он, хотя разочаровался в эмиграции, нами он еще далеко не очарован. Подходит он к нам осторожно, сохраняя подчас еще враждебное отношение к нам, имеющиеся у него сведения дает скупо, дает под большим нажимом, под угрозой лишения денег. Дает ровно столько, сколько, по его мнению, необходимо, чтобы оправдать получаемое у нас жалованье.

Поэтому в отношении его нужно проявлять всё время особую осторожность. Демонстрируйте „недовольство“, требуя всё время большего. Нажимать на него следует вовсю, прибегая к комбинированному методу денежного зажима и обещания выдать крупную сумму в случае, если он раскроет что-либо серьезное. На его попытки отделаться всякими архивными материалами Торгпрома не идите пока что, отказывайтесь от этих материалов как не представляющих интерес. Требуйте от него оперативного выявления вредителей, сидящих у нас в СССР, имена, фамилии, линии связи, организационную структуру.

Он вам будет предлагать материалы, письма, всякие блестящие комбинации (вся активная эмиграция — его знакомые, его друзья). Не разбрасывайтесь, а с самого начала возьмите в отношении его четкую линию: выявление вредителей. Как только он почувствует, что вы проявляете интерес ко всяким документам исторического характера, он на этом успокоится и большего не даст. Поэтому требуйте от него оперативной работы, а исторические документы всегда успеем получить.

Работает он с нами пока что исключительно из-за денег. Денег он у вас будет вымогать всяческими путями, держитесь твердо установленного месячного оклада, обещая ему крупную выдачу, если он раскроет какую-либо серьезную организацию в СССР. Проверяйте его всё время и вообще проявляйте в отношениях с ним большую осторожность. Жулик он большой. Фигура очень интересная и крупная. Сделать он может многое, и вашей главной задачей является это „многое“ из него выудить.

Платили мы ему сначала 200 долларов в месяц, причем было обусловлено, что к концу декабря он разовьет максимально свои связи, так как он этого еще не сделал, то мы ему из этих 200 выплачиваем (как было в январе и феврале) только 100 американских долларов (с целью нажима) с тем, что остальные 100 откладываются у нас на „текущем счету“ с тем, что когда он покажет работу, то ему будут они выплачены. В смысле денежных взаимоотношений с ним предоставляем вам полную свободу».

Ключевая фраза из шифрованного письма Иностранного отдела ОГПУ в парижскую резидентуру звучит так: «Мы полагаем, что Торгпром не является центром, который объединяет и руководит деятельностью вредителей». Это признание дорогого стоит: через несколько месяцев в обвинительном заключении прокуратуры по делу Промпартии именно Торгпром будет назван главным центром вредительства в Советском Союзе. Иначе говоря, в разведке знали, что к чему, но вынуждены были выполнять прямые указания руководства ведомства госбезопасности.

Новый связной встретился с Третьяковым. Побеседовав, послал в Центр подробный отчет. Отозвался о Третьякове самым пренебрежительным образом. Агент ему сильно не понравился:

«Он хочет заработать. Вряд ли этот тип удовлетворится 100–200 долларами, которые ему удастся в ближайшее время с нас содрать. „Интерес“ к деньгам большой и нескрываемый. Разворачивается осторожно, сведения дает скупо. Чувствуется, что внимательно приглядывается и изучает своих будущих хозяев, стараясь отделаться на это время чепухой и общими разговорами о том, что „эмиграция мертва, что нет ничего интересного, что не представляет себе, чем вызван наш интерес к ней и т. д.“.

Вряд ли благородством проймешь этого прожженного типа, но чувствуется, что он ожидал всяких ужасов, — расписок, обязательств и т. п. аксессуаров пресловутой руки ЧК. Ничего этого не было, даже разговор об этом не поднимался. Более того, несмотря на выраженное мною ему при личном свидании резкое недовольство его докладом, обещанные 100 долларов всё же были уплачены (совсем как у английских лордов). Это его озадачило. Предел нашему благородству — 200 долларов (из которых 100 уже уплачены), это та сумма, на которую нужно рискнуть, даже если мы немедленно не получим никакого эквивалента (в виде ценных сведений).

В разговоре он между прочим заявил, что единственная группа, которой, по его мнению, нам следовало бы интересоваться, — это кутеповцы и что у него там найдутся кой-какие приятели. С Кутеповым он в личных хороших отношениях и может с ним встретиться в любой день».

Сергей Третьяков действительно постоянно думал о деньгах, потому что он их лишился. Он всегда был богатым человеком и внезапно обеднел. Покидая Россию, даже не предполагал, что очень быстро останется ни с чем. Эмигранты поначалу не верили в то, что советская власть просуществует долго. Поэтому Рябушинский приобрел у Третьякова права на принадлежавшую ему Большую Костромскую льняную мануфактуру — с перспективой: когда большевиков скинут, завод его. Уплатил сто тысяч долларов. Но деньги у Третьякова быстро кончились.

Жена его — Наталья Саввишна, дочь знаменитого промышленника Саввы Мамонтова, создала Комитет русских женщин при центральном представительстве Российского общества Красного Креста во Франции для помощи русским беженцам и военнослужащим, эвакуированным из России. Она истратила все свои деньги на благотворительность. Оставшись без гроша, торговала парфюмерией. Дочь шила шляпки.

Третьяков нашел работу у известного в прошлом петроградского журналиста Мирона Петровича Миронова, который с 1924 года издавал в Париже еженедельный журнал «Иллюстрированная Россия». Миронов даже удостоился ордена Почетного легиона. Редактировать журнал Миронов попросил Александра Ивановича Куприна.

Сергей Николаевич Третьяков ведал подпиской и собирал платные объявления для журнала. Агент по рекламе — мелкая, унизительная должность для бывшего министра. Он впал в тоску, стал пить. Пытался покончить с собой — принял большую дозу веронала, но его дочь успела вызвать «скорую помощь». Об этом стало известно.

После вербовки в Париже Третьяковым заинтересовались смежники — советские разведчики в Берлине. Доложили в Москву, что есть подходящий объект для, как говорят профессионалы, вербовочного подхода. Свои услуги предложил агент А-208: «Будучи в Париже, часто встречался и был в самых лучших отношениях с бывшим председателем правления Большой Костромской мануфактуры Третьяковым Сергеем Николаевичем. Третьяков — чрезвычайно умный и разносторонне образованный человек, тесно связанный своим воспитанием и прошлым с купеческим миром. Ввиду своей большой роли, которую он играл в свое время в промышленных кругах России, и резкого контраста теперешней обстановки Третьяков в 1926 году впал в отчаяние и сделал попытку покончить жизнь самоубийством. Его в последний момент вынули из петли. Этот факт известен крайне ограниченному кругу лиц и обращаться с ним нужно осторожно».

Третьякова часто передавали от одного связного к другому.

Оперативный работник, который его завербовал, написал ему 30 июня 1930 года:

«Дорогой Сергей Николаевич!

Напишите, пожалуйста, в срочном порядке мне адрес, по которому Вам могло бы написать лицо от моего имени. По-моему, Вашу встречу с этим лицом можно было бы организовать следующим образом: давайте условимся — местом встречи назначим кафе „Генри IV“, что на улице Пляс де ла Бастиль и Бульвар Генри IV. Днем свидания назначим среду, 5 часов.

Вы сообщите мне Ваш частный адрес. Лицо по приезде в Париж напишет Вам письмо по этому адресу следующего содержания: „Уважаемый Сергей Николаевич, хотел бы лично передать Вам пару слов от Иванова“. Получение Вами такой пневматички означало бы, что в ближайшую после пневматички среду в 5 часов Вы должны быть в кафе „Генри IV“. Таким образом жду от Вас адреса, по которому это лицо могло бы отправить Вам такую пневматичку.

Посылаю Вам 100 американских долларов. Все денежные дела с Вами урегулирует это лицо. Пришлите расписку на эту сумму».

Центр инструктировал парижскую резидентуру:

«По указанному адресу следует направиться вашему человеку рано утром или поздно вечером, чтобы лично застать „Иванова“, тотчас же установив с ним связь…

Для вашей ориентировки в работе и в возможностях „Иванова“:

По линии РОВС (кутеповской) и белой активной эмиграции.

По этим линиям „Иванов“ при желании (вернее, под нажимом) может сделать многое. Его положение в Торгпроме и в кругах русской эмиграции в Париже дает ему возможность связываться и говорить с рядом активных военных фигур, в том числе с ген. Миллером, Стоговым, Абрамовым, Драгомировым (в особенности на Драгомирова и его ближайший актив следует сейчас обратить особое внимание, поскольку Драгомирову поручена теперь особая работа РОВС, ранее проводимая Кутеповым).

В разговорах с „Ивановым“ следует указать на необходимость подробного и полного освещения деятельности не только наиболее активной верхушки РОВС, но и „незаметных“, находящихся в тени оперативных работников штаба ген. Миллера. К их числу следует отнести полковника Зайцова.

Необходимо получить от „Иванова“ солидный доклад-обзор по деятельности штаба Миллера и об особой работе генерала Драгомирова. В своем докладе „Иванов“ должен дать личные характеристики руководителей штаба, взаимоотношения друг с другом, родственные или иные связи с СССР, попытаться установить находящихся в СССР, близких знакомых или родных активных работников штаба. В разговорах с „Ивановым“ каждый раз используйте его характеристики вышеупомянутых лиц под углом возможности найти вербовочный подход.

Обратите на этот момент самое серьезное внимание, ибо теперь, как никогда, нам следует использовать все возможности для расширения и углубления нашей агентуры в верхушке и отделениях РОВС. Запросите „Иванова“ также о его личных связях и знакомствах в среде военной эмиграции на Балканах (Югославии, Болгарии и Румынии). Нет ли у него по этим линиям каких-либо вербовочных предложений или проектов».

Новому связному — псевдоним «Поль» — Третьяков тоже не понравился.

Парижский резидент — Центру 19 октября 1930 года:

«С „Ивановым“ работа пока не очень-то клеится. Поль мне говорит, что с более противным источником ему в жизни не приходилось иметь дела. При всей его мягкости в обращении и разговорах от него так и пышет звериной ненавистью к нам. Его положение и его возможности вам хорошо известны, поэтому я о них писать не буду.

Линия, которую Поль взял в отношении него с первого же момента, соответствовала вашим указаниям. Каких-либо других материалов по линии Торгпрома Поль от него отказывается брать и применяет в отношении него испытанный метод нажима — деньги. Почти каждое свидание кончается просьбой — дать сто франков, и Поль так ему и платит — от случая к случаю по сто франков.

Однако в положение с „Ивановым“ очевидно в ближайший же месяц-полтора придется внести ясность. Дело в том, что у Поля создается впечатление, что две фамилии, которые он в свое время нам дал, являлись единственными, которые он знал, и что при теперешнем его положении в Торгпроме (формально — довольно приличном, а фактически — нулевом) он навряд ли разрешит нам вопросы освещения вредительства.

Если ближайшие полтора месяца не дадут чего-либо нового, его или придется попробовать на вербовочной работе, на что он навряд ли пойдет, или же оставить для выполнения целого ряда заданий второстепенного характера по линии Торгпрома и всей этой среды, или же ликвидировать».

Центр предложил «нажать» на агента:

«„Иванов“ регулярно увиливает от дачи нам вредительских материалов. В „дружеском разговоре“ укажите ему, что благодаря его прошлой работе нами были в свое время открыты большие вредительские дела. Дайте ему таким образом понять, что мы его держим в руках и что нас крайне удивляет то, что он сейчас молчит.

Вопрос о ликвидации, как вы об этом пишете, не стоит и на сегодняшний день стоять не должен. Нужно добиться от него работы для нас».

Третьяков носил связному документы Торгпрома. В том числе передал свою переписку с оставшимися в Советской России бывшими промышленниками Александром Александровичем Нольде, который после революции руководил «Льнотрестом», и Константином Васильевичем Суздальцевым.

Резидентура доложила Центру: «Пока что единственным светлым оазисом является данная им переписка Суздальцева и Нольде. Пожалуй, давать ему задание еще несколько преждевременно. Ведь что мы о нем знаем? С одной стороны, всё его прошлое активнейшего и виднейшего белогвардейца, который далеко не располагает к доверию, с другой, оброненное вами вскользь в одном из ваших писем замечание о том, что он может быть провокатор».

Но в Москве высоко оценили полученную от Третьякова переписку, потому что старые друзья Третьякова были зачислены во вредители и арестованы.

Центр — парижской резидентуре:

«Что же касается личного архива „Иванова“, то, как вы видите, он из этого архива дал весьма ценные письма. В них имеется именно то, что нам нужно, имена и связи шпионов и вредителей, находящихся на нашей территории. Если „Иванов“ приносит этих людей нам в жертву, а он отдает себе в этом отчет, будет ли он дальше давать нам „чепуху“.

Мы считаем полезным возобновление переписки „Иванова“ с его московскими приятелями. Мы рассчитываем, что москвичи в своих письмах сообщат „Иванову“ о своих перспективах в настоящее время, о размахе своей работы и назовут кое-кого, кто может быть нам еще неизвестен».

От Третьякова требовали назвать имена и адреса засевших в советской промышленности «вредителей», а он уверял, что ему ничего не известно. Связной доложил в Центр:

«Если, как вы мне телеграфно сообщили, Нольде является активным вредителем, а Суздальцев, судя по его переписке, тоже недалек от этого, то, пожалуй, можно было бы дать „Иванову“ указание восстановить связь с этими лицами.

Я щупал предварительно почву у „Иванова“. Он абсолютно уверен, что на первый его зов и Суздальцев, и Нольде откликнутся немедленно и охотно вступят с ним в связь. В результате этого можно будет выявить либо всю организацию, либо отдельных вредителей. В дальнейшем разработка может превратиться в очень интересную „легенду“, в которую можно будет втянуть целый ряд заграничных промышленников, своими собственными путями связывающихся с отдельными вредителями в СССР.

Учтите, что в этих кругах „Иванов“ пользуется абсолютным доверием и авторитетом и его возврат к активной политической деятельности ни в ком не вызовет подозрений. Разработка может далеко выйти за пределы Нольде и его группы и охватит целый ряд других вредительских организаций. Если ваше принципиальное отношение к этому делу положительное, то следующей почтой смогу представить более подробно свои соображения по этому вопросу».

Идея Москве понравилась. Но работавший с Третьяковым сотрудник быстро терял к нему интерес.

В Центр ушло весьма раздраженное послание:

«Это активность не „Иванова“. Он по этому вопросу ничего не предлагал, а письмам Суздальцева и Нольде большого значения не придал. Связи с ними не имеет давно и не знает, где они и что с ними. Предложение это исходит от нас. Мы видим два варианта восстановления „Ивановым“ связи с Суздальцевым и Нольде, а через них и с другими вредителями.

Между прочим, по ряду тактических соображений я в последнее время демонстрирую недовольство им и даже заявил ему, что вынужден буду уменьшить ему жалованье вдвое. За январь я выдал ему только 100 американских долларов (вдвое меньше). Думаю, что остальные 100 он с меня всё же высосет, но этот прижим, по моим расчетам, должен его подстегнуть.

Вот со всей возможной подробностью об „Иванове“. А теперь решайте, продолжать ли его разработку или бросить его. Основным вопросом, который следует решить или который я бы хотел решить совместно с вами, это стоит ли тратить на это дело 200 американских долларов в месяц. Откровенно говоря, денег мне очень жалко, хотелось бы иметь за них уже сейчас ценные сведения, интересные документы и т. д.».

История так называемой Промпартии — одна из самых громких в начале 1930-х годов.

Одиннадцатого ноября 1930 года в московских газетах было опубликовано обширное обвинительное заключение по делу контрреволюционной организации «Союз инженерных организаций» («Промышленная партия»). Самый известный из обвиняемых — профессор Леонтий Константинович Рамзин, директор Теплотехнического института, участник ленинского плана ГОЭЛРО, электрификации всей страны.

Обвинения были предъявлены не мнимым «вредителям» в какой-то одной отрасли, а старым специалистам, высококвалифицированным инженерам, которые не разделяли авантюрных идей малограмотных советских руководителей, технократам, критиковавшим пятилетний план. Лучших инженеров страны обвинили в подрыве советской экономики, сотрудничестве с иностранными разведками и подготовке военной интервенции в Советскую Россию.

Это была хорошо спланированная акция. Она должна была показать стране, что повсюду действуют вредители, они-то и не дают восстановить промышленность и вообще наладить жизнь. А вредители — бывшие капиталисты, белые офицеры, старые специалисты. Некоторые из них — агенты империалистических разведок.

За две недели до этого, 25 октября, политбюро сформировало комиссию «для просмотра в кратчайший срок показаний вредителей об интервенции» в составе самого Сталина, наркома иностранных дел Максима Максимовича Литвинова, наркома по военным и морским делам Климента Ефремовича Ворошилова, председателя ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского и прокурора РСФСР Николая Васильевича Крыленко.

Двадцать первого ноября политбюро образовало комиссию для непосредственного руководства ходом судебного процесса: те же Сталин, Литвинов, Ворошилов, Менжинский, Крыленко и им в помощь — глава правительства Вячеслав Михайлович Молотов и нарком юстиции РСФСР Николай Михайлович Янсон.

Двадцать пятого ноября в Москве открылся процесс по делу Промпартии.

Читая обвинительное заключение, советские люди узнавали о том, что чекисты наконец-то обнаружили центр всей вредительской деятельности в стране.

Промпартия объединила «все отдельные вредительские организации по различным отраслям промышленности и действовала не только по указаниям международных организаций бывших русских и иностранных капиталистов, но и по прямым указаниям правящих сфер и генерального штаба Франции по подготовке вооруженного вмешательства и вооруженного свержения советской власти».

Деятельностью вредителей из-за рубежа руководил Торгпром — находящееся в Париже объединение «крупнейших заправил дореволюционной промышленности, поставившее своей задачей политическую работу по борьбе с советской властью за возвращение своих бывших предприятий».

Руководители Торгпрома Денисов и Третьяков значились в списке кандидатов на пост министра торговли и промышленности в правительстве, которое будто бы предлагалось сформировать после свержения советской власти.

Николай Хрисанфович Денисов, инженер-путеец, до революции был директором правления Троицкой железной дороги. В Париже Денисов стал председателем Российского торгово-промышленного и финансового союза. Сергей Николаевич Третьяков был у него заместителем.

Главный обвиняемый профессор Рамзин на допросе рассказывал:

— Третьяков сказал, что при использовании войск Польши, Румынии, Прибалтийских стран и врангелевской армии — около ста тысяч человек — интервенция будет располагать прекрасно оборудованной армией, что, по мнению многих бывших промышленников, при морской поддержке на юге и севере можно рассчитывать на успех даже с небольшой армией.

Всё это была сплошная липа. К моменту начала процесса над Промпартией Сергей Третьяков уже год работал на советскую разведку. В ОГПУ прекрасно знали, что Торгпром, названный прокуратурой главным центром вредительства, фактически уже не существовал, а вредительской работой не занимался никогда.

Но Третьяков и Денисов уже прочно вошли в список врагов.

Писатель Алексей Николаевич Толстой отправил своей третьей жене Наталии Васильевне Крандиевской-Толстой письмецо из Парижа, куда приехал из Лондона: «Я ночевал в Сент-Джеймском парке в нашем посольстве, и в 7 часов меня разбудили соловьи под окном. В 10 часов сел в поезд, в купе, где сидел старый, гнусный мышиный жеребчик, всё прихорашивался, и с ним девчонка с собачонкой. Это был Н. Х. Денисов, глава антисоветского движения, наш лютый враг. Мы сделали вид, что не узнали друг друга».

После революции Алексей Толстой несколько лет жил в эмиграции. Потом вернулся в Москву. Обласканный советской властью, демонстрировал неприязнь к прежним знакомым. Даже в личных письмах (предполагая, что они читаются не только адресатом) Толстой возмущался заграницей, хотя не упускал ни одной возможности побывать в Европе. Поделился с женой:

«Париж — это какой-то город призраков, мертвецов. Вчера я прошел пешком по С. Мишелю и Монпарнасу, мимо залитых светом кафе, глядел на некрасивые (красивых здесь нет, еще не видел) лица, на жесты, на всё поведение бесчисленного множества людей, — и меня охватила такая отчаянная тоска, что я с недоумением остановился… Жизнь — без цели, без заботы, без связи друг с другом. Они сидят, пьют, ходят, смеются, — потому что другого они не знают, а это — не весело, это — с погасшими глазами… На Монпарнасе в новых, огромных, как целая площадь, кафе — страшные лица сутенеров, потенциальных и явных преступников, усталые девки. И ни одного живого лица, призраки под призрачным светом всевозможных реклам из красных, синих светящихся трубок.

Париж переживает страшный кризис — моральный и материальный… У людей потухшие глаза. Умерла радость жизни. Я встретил Саломею. Она расспрашивала о России, как о стране чудес, как бы мертвые расспрашивали о жизни. Я чувствую, что мы морально другого склада, мы высшие — чем здесь».

На следующий день после публикации обвинительного заключения по делу Промпартии из Иностранного отдела ОГПУ в Париж специальной почтой было отправлено следующее письмо:

«В обвинительном заключении по делу Промпартии существенное место отводится связям отдельных членов Промпартии за границей, в особенности во Франции. Связи ведут в Торгпром, и в заключение перечисляется поименно головка Торгпрома и, как увидите, и „Иванов“.

Как вам известно, „Иванов“ до сих пор ничего нам о своем участии в переговорах с рядом лиц, приезжавших из СССР, не говорил. Теперь когда это написано черным по белому, „Иванов“ сможет убедиться, что все его „старания“ показать нам свою „лояльность“ на деле не оправдываются. Его нужно зажать самым суровым образом.

Следует ему поставить ультиматум — или он немедленно с фактами и документами в руках доказывает нам свое желание и в дальнейшем вскрывать работу Торгпрома, его связи, работу отдельных активных лиц, или мы раскрываем его участие в разработке дела текстильщиков. Следует его уверить, что имеющиеся у нас документы (письма), в свое время нами от него полученные, смогут на предстоящем процессе эффектно быть использованными, а выводы, которые последуют вслед за эффектом со стороны французов и белой эмиграции, он сможет себе представить сам. Именно сейчас этот момент следует использовать и „Иванова“ попытаться „поставить на место“. Затяжка в проведении нажима на него будет объяснена им только нашей слабостью.

Мы должны быть исчерпывающе информированы о настроениях, контрмерах и мероприятиях Торгпрома, просьба уделить особое ваше внимание этой разработке».

На следующую встречу со связным Сергей Николаевич Третьяков принес свою исповедь, которая интересна прежде всего тем, что позволяет лучше понять этого человека:

«Для пишущего эти строки эмигрантский период начался очень рано. В 1918 году в декабре месяце после совещания в Яссах делегация от русских общественных организаций на юге России прибыла в Париж. Таким образом в декабре этого года будет 11 лет моего здесь пребывания. Из этого периода времени надо исключить лишь месяцы, которые я провел в Сибири, будучи членом правительства адмирала Колчака.

Можно было, конечно, за весь этот период многому научиться, многое осознать, на многое смотреть иными глазами, но я не хочу писать воспоминаний или исторических трактатов, тем более, что жизнь идет быстро и сегодняшний день интереснее и злободневнее вчерашнего.

Русская эмиграция прожила целый ряд этапов своей жизни за границей, причем, как общее правило, этап последующий был всегда бледнее, неинтереснее, хуже предыдущего. Объясняется это двумя причинами. С одной стороны, неправильной концепцией, что русский народ не принял и никогда не примет советскую власть, а с другой, тем, что самый состав эмиграции и культурный ее уровень падает с каждым днем. Последняя большая волна эмиграции была волной врангелевского поражения, и она дала чрезвычайно разнокалиберный, некультурный клубок, элемент, не ставящий себе никаких широких задач и не строящий никаких планов будущей жизни на родине. Этот элемент расслоил и разжижил эмиграцию 1919–1920 годов.

Эмиграция как таковая переживала целый ряд периодов, и до тех пор, пока в России шла борьба с советской властью и пока существовали генералы, боровшиеся против нее, было хотя и не полное, но хоть видимое объединение. Власть и сила манили.

После победы большевиков эмиграция разбилась на целый ряд групп и группировок, да это и вполне понятно: впереди ничего определенного, советская власть справилась с белым движением, Европа в недоумении. Началось дробление и деление на секты. В сущности, с этого момента эмиграция, по-моему, потеряла всякое значение. Вражда, борьба между собой, злоба и злословие — вот характеристика этого периода, продолжающегося до сих пор. С этого момента эмиграция потеряла какое-либо значение в смысле борьбы с советской властью и в смысле влияния на политику иностранных государств. И если некоторые террористические акты против советской власти имели место как за границей, так и в России, — это дело рук отдельных лиц или маленьких группировок, но не эмиграции как таковой.

С каждым днем, с каждым месяцем эмиграция теряет свое значение, и сейчас она его утеряла окончательно. С ней никто не считается, ее никто не слушает, и те истины, которые она ежедневно повторяет в своей прессе, созданной на последние трудовые гроши старых беженцев (молодые русские газет не читают), никого не волнуют и не убеждают. Эмиграция умирает уже давно, духовно она покойник.

Торгово-промышленный союз создан не без моего участия в конце 1919 года Н. Х. Денисовым. Цель — объединение торгово-промышленного класса с заграницей, защита своих интересов и борьба с большевиками. Последняя цель — скорее конспиративная, и в уставе она не упоминается.

Несколько слов о Денисове — человек без общественного стажа, нажившийся на войне, уехавший из России накануне большевистского переворота, сумел сделать деньги в Англии в начале 1919 года. Он продал большой пакет акций Сибирского банка и получил до миллиона фунтов стерлингов. Веря в скорое падение большевиков и желая создать себе имя, этот человек стал бросать деньги направо и налево, не забывая и себя самого. Он имел жену, двух любовниц, тратил огромные деньги на кутежи и на спорт (охота), но в то же время создал так называемый Торгово-промышленный союз. Был куплен в Париже на Плас дю Пале Бурбон — против палаты депутатов — прекрасный дом, отданный даром в распоряжение Союза. Были приглашены сотрудники с хорошими окладами, устраивались завтраки и обеды для привлечения членов, и, само собою, работа закипела.

Я лично подошел к Союзу лишь в конце 1920 года, после приезда из Сибири, и так как в Союзе не было элементов, прошедших большой общественный стаж, я скоро стал в организации персоной грата. Первое время меня мало посвящали в интимные дела, но после съезда 1921 года и после внесения мною на нужды Союза ста тысяч франков я стал одним из главных действующих лиц этой организации. В течение целого ряда лет она пользовалась большим влиянием в эмигрантских, а иногда и во французских, правящих кругах.

У организации были две цели: одна — доказывать несостоятельность и временность советской власти перед иностранными правительствами путем подачи докладных записок, публичных докладов, замаскированного участия в конференциях (Генуя, Гаага) — это, так сказать, борьба открытая, а другая борьба — конспиративная. Второе действие было в руках президиума, куда входили Николай Денисов, Павел Гукасов, Степан Лианозов, Густав Нобель и Третьяков.

В этой борьбе надо отметить желание устройства террористических актов в России, так как такого рода акты за границей считались нецелесообразными. Были сделаны две крупные попытки — одна с Эльвенгреном, другая с Савинковым. О первой попытке должен сказать, что всё это дело совершенно точно было изложено в советских газетах того времени. Что же касается Савинкова, то могу сказать, что он стоил Союзу не менее трехсот тысяч старых франков и пользы никакой не принес, потратив эти деньги на женщин и на игру на скачках».

Необходимо уточнить. Георгий Евгеньевич Эльвенгрен, штаб-ротмистр лейб-гвардии Кирасирского полка, сражался в армии генерала Юденича против большевиков. В эмиграции — соратник Савинкова. В 1926 году перешел советскую границу и был арестован. Его судили по обвинению в шпионаже и подготовке терактов. 9 июня 1927 года расстреляли. «Известия» напечатали выдержки из его признательных показаний на следствии. Эмиграция не поверила в их подлинность. Петр Струве утверждал: «Нравственными и иными пытками Эльвенгрен был доведен до сумасшествия и расстрелян он был душевнобольным».

Но продолжим исповедь Сергея Третьякова:

«После краха всех этих начинаний Президиум обратил свое внимание на Кутепова, но, принимая во внимание прежний горький опыт, деньгами не бросается. Я лично не знаю ни одной выдачи денег Кутепову от Союза, но думаю, что некоторые состоятельные члены Союза (Нобель) деньги ему давали, и даже крупные.

В данное время Союз не имеет никакого значения. Он захирел, денег у него нет, находится он в маленьком помещении на рю Николо, 3. Служащих двое, да и те не знают, получат ли они свое жалованье первого числа, но так как председатель Союза Денисов — человек энергичный и щедрый, он может устроить какое-либо выгодное для себя дело. Сейчас он без денег».

Переписка со старыми знакомыми, оставшимися в России, — Нольде и Суздальцевым, переданная Третьяковым советской разведке, пригодилась, когда начались заседания Специального присутствия Верховного суда СССР. Председательствовал Андрей Януарьевич Вышинский. Обвинение поддерживал прокурор РСФСР Николай Васильевич Крыленко, старый большевик, первый главнокомандующий Красной армией.

На вечернем заседании 1 декабря Вышинский просил коменданта пригласить свидетеля Александра Нольде, который покорно поведал суду, что по указанию Торгпрома занимался вредительской деятельностью в льняной промышленности и что инженер Суздальцев участвовал в финансировании вредительства…

Тем временем в Париже Сергей Третьяков принес на очередное свидание со связным подробный доклад. Он уже знал о московском процессе и сказал:

— Я утверждал и утверждаю, что никого из обвиняемых по делу Промпартии я лично не видел и разговоров с ними не вел.

Доклад Третьякова о Торгпроме переслали в Москву:

«1. Краткая справка

С августа 1928 года я ушел с того места, которое занимал в Торгпроме, так как задумал заниматься другими делами. Я был управляющим делами, ведал кассой и счетоводством и вел всю переписку Торгпрома. Товарищем председателя я остался и недавно опять был выбран на этот пост.

В середине 1928 года денежные дела союза были очень неблагополучны; еще в 1927 году Денисов за гроши продал свой дом А. О. Гукасову, а в 1928-м Гукасов выгнал Союз, и ему пришлось поместиться в двух меблированных комнатах, и уже после было снято помещение на рю Николо.

В это же время произошла крупная ссора между Денисовым и А. Гукасовым, которая лишила возможности Союз получать от него деньги на текущую работу и заставила П. Гукасова совершенно покинуть свою работу в Союзе и снять с себя звание зам. председателя. Союз всё это время нуждался в деньгах, и его поддерживали исключительно нефтяники и Нобель.

Мое участие в жизни Союза за это время было небольшим, и лишь в конце 1929 года я стал часто бывать и на заседаниях, и регулярно видеться с руководителями организации. С марта 1930 года опять наступил небольшой перерыв, а с августа я опять стал входить в курс всех дел.

2. Внешняя работа Торгпрома сводилась всё это время к обыкновенной переписке, писанию протоколов и резолюций, собиранию всяких материалов, созыву экономических совещаний и т. д., причем всё время внешне Союз нуждался в деньгах. Внутренняя скрытая работа Союза, конечно, была, но я лично не мог следить за ней ежечасно — по причинам, о которых говорил выше. Мне придется в этом докладе говорить главным образом о деятельности Союза в связи с делом Торгово-промышленной партии. Я утверждал и утверждаю, что никого из обвиняемых я лично не видел и разговоров с ним не вел.

В 1923 или 1924 году Кутепов пригласил Денисова, П. Гукасова и меня позавтракать в ресторан с ним и какими-то двумя лицами, приехавшими из России и будто бы офицерами Красной армии. Разговор, как всегда, свелся к тому, что Красная армия накануне восстания, но только нужны деньги, а люди имеются. Из моей памяти изгладились физиономии этих людей и их вымышленные фамилии, знаю лишь одно, что денег на месте они не получили. Больше личных свиданий у меня не было.

Откуда брались деньги и было ли замешано в этом деле французское правительство? С момента организации Торгпрома, то есть с 1920 г. деньги притекали главным образом от Денисова, тогда очень богатого человека, а затем, после промышленного съезда 1921 г., от целого ряда лиц, в частности и от меня. В те времена они расходовались широкою рукою. В 1920–1924 годах Савинков получил около 200 000 франков, Кутепов — не менее 250 000 франков. Начиная с 1924 года, средства Торгпрома стали истощаться, и старые эмигранты стали придерживать карманы. Я утверждаю, что в это время мы от французского правительства не получали денег.

Настроение текущего момента. Оно очень приподнято. Руководители Торгпрома полагают, что всё внимание эмиграции обращено на них, они имеют прекрасную рекламу, и им нужно действовать быстро и решительно».

Упомянутый Третьяковым Павел Осипович Гукасов — крупный нефтепромышленник, председатель Совета съездов представителей бакинских нефтепромышленников, член Государственного совета, председатель совета Русского торгово-промышленного банка. А его младший брат Абрам Осипович Гукасов — меценат и общественный деятель. Во Франции издавал газету «Возрождение».

Упоминание на процессе в Москве имени Третьякова чуть было не привело к его провалу.

На вечернем заседании 4 декабря после окончания судебного следствия Специальное присутствие перешло к прениям сторон. Сначала слово было предоставлено государственному обвинителю.

По классическим правилам Крыленко должен был проанализировать доказательства, улики, подтверждающие преступную деятельность обвиняемых.

— Какие улики могут быть? — задавал сам себе вопрос Крыленко. — Есть ли, скажем, документы? Я спрашивал об этом. Оказывается, там, где они были, там документы уничтожались… Конечно, такие документы, как письма Торгпрома и другое, были уничтожены… Я спрашивал: может быть, какой-нибудь случайный остался? Было бы тщетно на это надеяться… Преступник, естественно, уничтожает улики. А почему он преступник? Потому что арестован и сознался. Ни с того ни с сего ОГПУ не арестовывает…

Председательствующий Вышинский вполне удовлетворился логикой государственного обвинителя. Это же была его главная идея — признание и есть царица доказательств.

Но Крыленко лихо выкинул свой главный козырь:

— Но всё же не все документы были уничтожены… В материалах, касающихся деятельности текстильной группы, имеются письма Третьякова Лопатину и Лопатина Третьякову.

Инженер-механик Измаил Николаевич Лопатин, происходивший из ярославской купеческой семьи, до революции состоял членом правления Товарищества мануфактур «Иван Коновалов с сыном», это было одно из процветающих предприятий дореволюционной России, хозяева которого прославились на всю страну заботой о фабричных рабочих. После революции Лопатин трудился в Высшем совете народного хозяйства, который управлял всей отечественной индустрией. Он умер в 1927 году, за три года до процесса, поэтому не попал на скамью подсудимых, но на процессе его назвали одним из главных руководителей вредителей.

Московские газеты приходили в Париж с опозданием. 11 декабря в полпредство доставили газеты с обвинительной речью Крыленко. Парижский резидент, занимавшийся Третьяковым, решил почитать газету на сон грядущий.

Добрался до фразы о письмах Третьякова и не поверил своим глазам… Утром отправил письмо в Центр:

«Вчера ночью, прочитывая блестящую речь Крыленко, я весь похолодел, когда прочел заявление Крыленко, что в его распоряжении имеются письма Лопатина к Третьякову и письма Третьякова к Лопатину. Первая моя мысль была о Поле, и я немедленно же ему отправил телеграмму — прекратить всякую связь с „Ивановым“ до свидания со мной.

Чего я никак не могу понять, это почему вы, принимая решение о том, что Крыленко сделает на процессе такое заявление, не посчитали нужным предупредить об этом нас для того, чтобы мы сумели к этому подготовиться. Подготовиться нам нужно было или в порядке прекращения всякой связи с „Ивановым“, или же, если бы вы решили, что окончательно рвать с ним, несмотря на заявление Крыленко, не стоит, то надо было его об этом предупредить, чтобы он подготовил себе ответы для Торгпрома о том, каким образом письма Лопатина к нему попали к нам.

Судя по немецкой прессе, выступление Крыленко состоялось 5 сего месяца. Если предположить, что уже 6-го об этом знали в Париже, то не подлежит никакому сомнению, что или „Иванову“ по линии Торгпрома был устроен допрос с пристрастием, или же там было принято решение об установке за ним наблюдения.

Можно, конечно, допустить, что из этой истории „Иванов“ как-нибудь выпутается и оправдать себя сумеет, но, принимая во внимание всеобщую подозрительность в эмиграции ко всем и ко всему и то обстоятельство, что это были единственные документы, которые были названы на процессе, то не подлежит никакому сомнению, что отношение к нему со стороны эмиграции теперь станет более чем настороженным. Не менее важным моментом является дальнейшее отношение „Иванова“ к нам. Если мы до этого у него не пользовались особенной любовью, то сейчас его отношение к нам перейдет в зверскую озлобленность.

Независимо от того, как и чем это дело кончится, я всё же не могу понять, почему вы не посчитали необходимым предупредить меня о том, что Крыленко сделает на процессе такое заявление».

Парижский резидент занялся ликвидацией ущерба. Доложил в Центр:

«После получения вашей телеграммы, а затем письма относительно „Иванова“, я решил с ним повидаться лично. Свидание это продолжалось часа три, и единственным результатом этого свидания будет то, что кроме Поля „Иванов“ сейчас знает и меня.

Я могу лишь подтвердить характеристику, данную Полем „Иванову“, что более поганого и злостного источника, чем „Иванов“, ему на своем веку видеть не приходилось.

Ту работу, которую мы приписываем Торгпрому, он не ведет. Вообще „Иванов“ сильно сомневается в правдивости того, что написано в наших газетах о том, что членам Промпартии были пересланы такие большие суммы. „Помилуйте, господа, откуда, откуда? Ведь не только я, даже такие лица, как Денисов, еле перебиваются на насущную жизнь“. К делу Промпартии он, понятно, не имеет никакого отношения, о существовании такой организации понятия не имел, никогда ни с кем не виделся, и всё то, что ему приписывается членами этой организации, — плод фантазии этих людей.

На всю эту наглую и нахальную галиматью я ему ответил, что если у него хотя бы на минуту создастся иллюзия, что я поверил хоть одному слову из тех, что он произнес, то он жестоко ошибается. Никаких данных верить этому у нас нет оснований потому, что о его действительной роли в Торгпроме мы достаточно хорошо осведомлены, и лучшим подтверждением правильности тех сведений, которыми мы располагаем, служат показания членов Промпартии. Тут же я ему в соответствующей форме указал, что так как на войне действуют, как на войне, и всякая дальнейшая связь с ним совершенно бесполезна, то мы себе не откажем в имеющем для нас чрезвычайно большое значение опубликовании на процессе тех сведений и писем, которые он нам в свое время передал.

Сразу он на это не реагировал, у него забегали быстрее крысиные глаза на его иезуитском лице, а через полчаса, когда я ему это еще раз подтвердил, он ответил:

— Что же, хотите — публикуйте.

Временами я был готов усомниться, действительно ли он ведет в Торгпроме ту роль, которую мы предполагаем. А может быть, это не совсем так?

Что он свои деньги потерял и почти все — сомнению не подлежит. Одна его внешность чего стоит. Изможденное от недоеданий и недосыпаний и беготни по целым дням с впадинами лицо, потертый костюм, какой редко встретишь в этом городе, дрянное пальтишко. Все его друзья знают, что он добывает себе кусок хлеба (и только) мелкой службишкой. Причем характер этой службишки таков, что приходится бегать по целым дням по разным учреждениям и клянчить по разным вопросам. В таком материальном положении действительно трудно быть вхожим в соответствующие круги и быть в курсе основных вопросов.

Но когда этот гад имеет наглость не только отрицать свою роль в Торгпроме, но и роль Торгпрома как такового по части работы на нашей территории, у меня всякие сомнения о его роли и его отношении к нам окончательно рассеиваются. Мало того, под конец свидания я с ним беседовал об общеполитическом положении в Европе и положении у нас. Вот его мнение. Наши страхи об интервенции, подготовляемой Францией, ни на чем не основаны. Бриан — сторонник мира и продолжает начатую им политику Локарно. Кто же против вас, он спрашивает, будет воевать?

Эмиграция переживает подъем, какого уже не было несколько лет. Уверенность в нашем близком падении у них очень большая, и они уверены, что в ближайшее время им придется паковать чемоданы. „Иванов“, очевидно, также живет этими настроениями, и ему думается, что в случае чего ему удастся вывернуться и реабилитировать себя за ту предательскую роль в отношении белых, какую он играл.

Расстались мы с ним со следующим. Он просит дать ему несколько недель времени, и он уверен, что за этот срок ему удастся удовлетворить наши желания. Так как для этого ему всё же нужны деньги, то я велел присутствовавшему Полю выдать ему жалованье из расчета второго жалованья, то есть 200 долларов.

Какие у „Иванова“ после беседы со мной произойдут решения о дальнейших действиях, продолжать ли старую политику с нами, то есть водить нас за нос и ничего не давать, или же всё же кое-что нам давать — сказать затрудняюсь. В одном же я почти уверен, что если он примет решение кое-что нам давать, то это ни в коем случае не будут фамилии, явки и тому подобные факты о работе вредителей на нашей территории. На этот счет я себе никаких иллюзий не строю и вам не советую.

Довольно характерным было прощание. Сделав мне комплимент, что встреча со мной ему доставила удовольствие, потому якобы, что со мной очень интересно беседовать на политические и прочие темы, он меня спросил, увидит ли он еще меня. Ответил я ему, что если к тому будет надобность или пожелание с его стороны, то я ничего против такого свидания иметь не буду. Тогда он нахально задает вопрос: а вы живете в этом городе постоянно? Ответил я ему, что кому же не интересно жить в таком прекрасном городе».

Резидент был искренне возмущен словами Третьякова. Его раздражало, что Третьяков всё отрицал. И вот вопрос, на который сейчас уже, видимо, невозможно получить ответ: неужели руководители ведомства госбезопасности, которые читали шифровки из Парижа и всё знали, искренне верили в реальность Промпартии?

За рубежом с изумлением констатировали, что все обвиняемые по делу Промпартии сознались в чудовищных преступлениях, хотя на процессе не было представлено ни одного доказательства их вины!

Обвиняемые, действуя по разработанному в ОГПУ сценарию, нарисовали грандиозную картину разрушения «вредителями» экономики страны, создавая Сталину алиби, которого хватило на десятилетия.

В студенческие годы я встречал людей старшего поколения, которые помнили процесс Промпартии и говорили, какой ущерб нанесли стране такие вредители, как профессор Рамзин. Они и не подозревали, что профессор, так хорошо подыгравший чекистам, был помилован и восстановлен в правах решением политбюро от 4 апреля 1936 года, вернулся к любимой работе и даже получил в 1943 году Сталинскую премию за свои исследования.

«Господин Рамзин позволил себе принять участие в известной комедии — с орденоносным хеппи-эндом и ведром прописной морали, вылитой по этому поводу на головы зрителей и слушателей», — писал поэт и прозаик Варлам Тихонович Шаламов, которого впервые посадили в 1929 году, а отпустили только в 1956-м, коллеге по перу и несчастью Александру Исаевичу Солженицыну, проведшему в неволе 11 лет.

Некоторое время советские разведчики опасались встречаться с Третьяковым. Но обошлось. Никакого волнения в эмигрантских кругах по поводу заявления Крыленко не наблюдалось. В Париже никто и не предположил, что чекисты получили письма непосредственно от Третьякова. Эмиграция решила, что их переписка была конфискована после смерти Лопатина…

Парижская резидентура — Центру 5 января 1931 года:

«Поля ждут некоторые неприятные объяснения с „Ивановым“ относительно выступления Крыленко. Я велел Полю занять следующую позицию в беседе с ним.

„Иванову“ мы не можем объяснить, что Крыленко о его связи с нами ничего не знает. За две недели до выступления Крыленко я с ним имел соответствующую, вам известную беседу, в которой заявил, что если он не станет работать, то мы из этого сделаем соответствующие выводы с вытекающими из этого последствиями. И поскольку в обещанный семидневный срок соответствующие материалы о деятельности Торгпрома по линии Промпартии нам не дали, мы считали, что он решил занять по отношению к нам враждебную позицию, и сделали из этого соответствующие выводы.

Как-нибудь иначе из этого положения вывернуться мы возможности не видели. Выступление Крыленко, если не провалит „Иванова“, может иметь даже положительные результаты, ибо покажет „Иванову“, что если мы о чем-нибудь разговариваем, то не шутим».

Пройдет совсем немного времени, и резидент сам убедится в том, что всё приписанное Торгпрому не имеет отношения к реальности. Посылая в Центр очередной отчет Третьякова, он отметит: «Подробный его доклад о Торгпроме пришлю со следующей почтой, хотя там настолько мертво, что интереса какого-либо этот материал не представит».

Связной (Поль) выполнил поручение резидента и провел беседу с Третьяковым, о чем резидент сообщил в Центр:

«С „Ивановым“ Поль виделся дважды. Настроение у него мрачное. Фирма, где он служил, лопнула (что не так уж для нас плохо). О выступлении Крыленко он не заикнулся. Тогда Поль посчитал нужным его об этом спросить. Он ответил, что не читал.

Поль на это заметил, что это есть первый результат беседы с ним, „Ивановым“, что так как „Иванов“ после этой беседы своего обещания не выполнил, то выступление Крыленко пусть он рассматривает как первое легкое предупреждение ему. Если его позиция…

Тут „Иванов“ побледнел, прервал Поля:

— Не продолжайте, мы друг друга понимаем.

Я думаю, что после потери службы и этого разговора он окончательно склонится к тому, что надо начать по-настоящему работать».

Между тем Третьяков приносил только точную информацию. Другие агенты сообщили, что генерал Павел Николаевич Шатилов и военный министр во Временном правительстве Александр Иванович Гучков организовали некую Национальную революционную партию.

Третьяков встретился с Гучковым и доверительно с ним поговорил. Сообщил связному: «Гучков вопросами внутреннего террора в России больше не интересуется, ибо убедился в их бесполезности, так как при теперешнем положении там всё мало-мальски активное загнано в глубокое подполье, а больше занимается вопросами международной политики в связи с русскими делами».

Докладывая Центру, резидент укоризненно напомнил: «Между прочим, в свое время на основании некоторых материалов в нашем учреждении раздавались голоса за то, что именно Гучков есть то лицо, которое возглавляет террористическую работу на нашей территории»…

Опять вернулись к вопросу о деньгах для Третьякова:

«Как ни странно, но обстоятельства сложились так, что, прежде чем говорить о нем как об агенте, прежде чем говорить о его работе, нужно решить, сколько ему платить. Авансом ему уплачено по сто долларов в месяц. Продолжать в таком духе — невозможно. Он плачет, ноет, всё в нем устремлено к деньгам. Он просит, клянчит. Так нельзя. Я знаю, что, как бы никчемен он ни был, вы от него не откажетесь.

Значит, нужно:

1) скостить всю задолженность;

2) платить ему максимум 140–150 долларов в месяц.

Сообщите мне ваше решение.

Об „Иванове“ как об агенте — я уже могу сказать:

1) что он воспитан так, что к каждому свиданию он преподносит донесение.

2) что это последнее ему хочется передать нам с маленьким присовокуплением: „очень важно“, „получил только на короткое время“.

3) что сам, конечно, он прекрасно знает, что этим донесениям — грош цена.

4) наконец, он не всегда отдает себе отчет, зачем нам всё это нужно.

Однако „Иванов“ может стать полезным ориентировочными и регулярными сообщениями о галлиполийцах. Посылаемое мною его донесение о туркуловском докладе (см. информацию 13-го — более исчерпывающую) интересно только лишь в части его разговоров на эту тему с Нобелем.

Как бы то ни было, нам следует излечить „Иванова“ от навязчивой идеи: „деньги, деньги и деньги“, так как иначе о работе с ним не может быть и речи».

Процесс над Промпартией закончился, и разведка могла бы продолжить нормальные контакты с Третьяковым, но 2 января 1931 года из берлинской резидентуры, где концентрировалась значительная часть работы с белой эмиграцией, в Париж поступила информация:

«А/15 вернулся из поездки в Париж. А/15 сообщает, что в связи с процессом Промпартии в Торгпроме была большая паника: наблюдалось недоверие друг к другу, боязнь высылки из Франции, все важные документы были спрятаны в банковский сейф, посетителей принимали недоверчиво, ключи от всего помещения и шкафов были переданы управделами. Префектурой была поставлена охрана внутри помещения Торгпрома и наблюдение извне. РОВС предложил офицеров-добровольцев, но это по соглашению с префектурой было отклонено.

А/67-му удалось нащупать существование при Торгпроме так называемого „специального сектора“. Основную роль в этом секторе играет якобы С. Н. Третьяков».

В Центре заподозрили Третьякова в обмане и запросили Париж:

«Мы не имеем от „Иванова“ самого таких же подробных и интересных данных, как от А/67-го. Вот тут-то опять возникает ряд вопросов.

1) Действительно ли организован так называемый „спец. сектор“.

2) Работает ли действительно „Иванов“ в этом секторе.

3) Соответствует ли действительности персональный состав комиссии.

Наряду с этими вопросами возникает и основной: сообщил ли вам „Иванов“ о спец, секторе? Если проверкой через „Иванова“ подтвердятся данные источника А/67-го, то необходимо будет развить разработку „спец. сектора“ и установить действительные связи Торгпрома в СССР».

Оказалось, что сообщения о «спецсекторе» — липа. Некоторые агенты кормились с того, что придумывали громкие истории, дабы набить себе цену.

В начале января 1931 года с Третьяковым встретился парижский резидент:

«Вчера я вернулся из своего последнего путешествия. Мои переговоры с „Ивановым“ приняли совершенно неожиданный для нас оборот, и содержание этих переговоров я не счел возможным доверить даже курьерской связи (на случай провала).

По мере возможности я постараюсь почти стенографически вам передать содержание моих с ним двух бесед, которые длились по нескольку часов.

Встретились, сели в машину и поехали. Я ему говорю:

— А мы с вами, оказывается, товарищи по несчастью.

— Почему?

— Да вы, оказывается, старый ишиатик, и я болею тем же. Нельзя ли узнать, чем вы его лечите?

— Нет, ишиасом я давно не болею. А вот геморрой мне очень докучает.

— Почему же вы его не оперируете?

— Где же деньги взять? За квартиру нечем платить, где уж тут об операции думать!

— А почему же не обращаетесь к вашему другу и приятелю профессору Алексинскому? Товарищ по партии и работе, неужели он с вас деньги потребует?

— Ну, знаете, к Алексинскому обращаться почти бесполезно. К нему надо за несколько месяцев записаться в очередь. И к тому же вообще неохота сейчас этим заниматься. А что он мне товарищ по работе — это я от вас впервые слышу. Насколько мне известно, Алексинский никакой работы не ведет.

— Ну, как не ведет! Ведь он у вас состоит председателем организации помощи семьям борцов, погибших в борьбе с большевиками.

— Состоять-то он, может быть, и состоит, да толку никакого от этого состояния. Чтобы помогать, нужно иметь деньги, а положение такое, что с колоссальным скандалом, когда угрожали выбросить наше учреждение на улицу, мы еле-еле достали двести долларов на уплату за наем помещения.

— Кстати, не знаете, какова партийная кличка Алексинского? Ведь у вас тоже, как и в других партиях, у каждого существует кличка.

— Нет, понятия не имею и думаю, что никакой клички у Алексинского не имеется.

В промежутке всяких других разговоров я его спрашиваю, знает ли он адмирала Ермакова.

— Как же, старый друг и приятель! Неужели и он вас интересует?

— Ну, а что вы про него знаете?

— Беженец, как и все. Голодает и чем пробавляется, неизвестно. В свое время, когда больше денег бывало, при каких-либо съездах или прочих торжественных случаях Ермакову всегда поручалось разместить гостей, наблюдать за сервировкой и прочее. А сейчас он и того не делает. Но если вас интересуют подробности, что он делает, то мне это не составит труда узнать.

— Насколько мне известно, ваше учреждение совсем недавно проектировало привлечь Ермакова для работы по некоторым вопросам, и, как будто, вам должно быть об этом известно.

— Нет, ничего подобного мне не известно. Он, правда, иногда заглядывает к нам. Не исключено, конечно, он там по линии своих связей подкапывается под одного из наших секретарей, чтобы сесть на его место. Но о привлечении его к работе в наше учреждение, насколько мне известно, никогда вопрос не поднимался.

Дальнейшая беседа происходила уже в кафе. Я поставил вопрос относительно переговоров с министерством страны его проживания. Обычно всегда спокойный и выдержанный „Иванов“, никогда и ни в каких случаях не меняющий выражения своего лица, услыхав этот вопрос, заерзал на стуле, лицо у него залилось всеми красками — от багрово-красного до зеленого, мундштук во рту забегал от одного угла рта до другого до того, что папироса из него выпала. Смотрел он минуты полторы уже не прямо на меня, а в сторону, несколько раз повторил сам вопрос: „переговоры с министерством, переговоры с министерством“, а потом, придя немного в себя, сказал:

— Нет, относительно таких переговоров мне ничего не известно. Да и кто их мог вести? Нобель? Его сейчас нет здесь. Остается только лишь Денисов. Знаете, может быть, переговоры и были, но я о них впервые от вас слышу. Обещаю вам сделать всё возможное, чтобы об этом узнать. Попытаюсь переговорить лично с Денисовым.

Из материалов 67-го видно, что лично „Иванов“ вел переговоры с министерством. При виде его состояния, когда я ему задал этот вопрос, я решил, что материалы, данные нам 67-м, верны. „Иванов“ о них знает, он вел переговоры с министерством.

Я его спросил, что у них сейчас нового в учреждении:

— Какие заседания и совещания происходили за последнее время? Что обсуждалось в связи с процессом? Кстати, кто председательствует на этих собраниях? Есть ли постоянный председатель? Или попеременно? Как часто вы лично председательствуете?

— Собрания происходят почти регулярно раз в неделю. На обсуждение, как правило, ставятся вопросы о положении в СССР. Причем к каждому такому собранию кто-либо подготавливает доклад.

Главари почти никогда не председательствуют. Что же касается его лично, то он не председательствовал на каких-либо собраниях уже года полтора-два.

— Так и не председательствовали?

— Нет, полтора года как я не председательствовал ни на одном собрании.

Я решил, что дальнейшую игру в прятки с ним нет никакого смысла вести. Если верны материалы 67-го, если верно то, что говорилось на процессе, то в лице „Иванова“ мы имеем самого злостного двойника и игра эта может кончиться только лишь тем, что он нас, хорошенько разработав, предаст.

Мне ничего не оставалось, как заявить ему следующее:

— Всё то, что вы мне сейчас рассказывали о деятельности вашего учреждения, и все ваши ответы на мои вопросы, есть явная чепуха. Такой игры с нами мы никому не позволим вести. Силой работать с нами мы вас не заставляли, вы добровольно на это согласились, поэтому будьте добры или работать по-настоящему, или же совсем отказаться от работы с нами. Сегодняшний вечер мы с вами должны договориться в одну или другую сторону. Вам предстоит решить вопрос, или окончательно закрепить свою дружбу с нами, или же с нами рассориться со всеми вытекающими отсюда для вас последствиями. В нашем распоряжении имеются данные, не подлежащие никакому сомнению, о той настоящей роли и той работе, которые вы ведете в вашем учреждении. Этих данных вы нам не сообщаете, а, приходя на свидание, рассказываете нам детские сказки, не представляющие для нас никакого интереса. В вопросах денежных взаимоотношений с вами, возможно, были созданы не те отношения, которые соответствовали бы вашей работе, и мне предлагается этот вопрос коренным образом пересмотреть. Я имею довольно широкие полномочия. И при первых же доказательствах с вашей стороны о наличии доброй воли к дружественным взаимоотношениям с нами я вам выдам сегодня же вечером в порядке аванса 25 тысяч. Я вам предлагаю следующее. Вы мне сообщаете двадцать процентов того, что вам известно, и я вам выплачиваю обещанную сумму.

При упоминании двадцати пяти тысяч „Иванов“ также заерзал на стуле, как и при вопросе о переговорах с министерством. Свой ответ мне он и начал с денег, ибо денежный вопрос у него вообще всегда занимает половину времени его свиданий с нами.

— Слушайте, двадцать пять тысяч! Да представляете вы себе, какой это для меня капитал! Ведь он меня сразу выводит из всех бед и ставит во всех отношениях на ноги. Какой из меня сейчас работник, когда я принужден бегать в поисках маленького займа. А при таких деньгах…

Тут он назвал целый ряд „имен“, отношения с которыми, если бы у него появились деньги, сразу бы улучшились.

— На всё то, что вы мне сказали, я вам могу ответить следующее. Вы говорите, что у вас имеются неопровержимые данные о моей роли и работе. Я вам должен заявить следующее. А вы, как хотите, — верьте или не верьте. Смерти я не боюсь. В моем теперешнем положении она мне не страшна. Я прекрасно знаю, что достаточен с вашей стороны нажим кнопки — и единственное, что мне остается, — это пуля в лоб. Но я вам заявляю, что за всё время моей связи с вами я еще никогда не был во всех отношениях вашим человеком, как я есть сейчас. Вы ссылаетесь на имеющиеся у вас данные. А я считаю, что вы вообще переоцениваете эмиграцию и ее органы. И раньше они, с моей точки зрения, ничего существенного из себя не представляли, а при теперешнем политическом положении в Европе это одна пыль. Положение у нас кислее кислого. Что же касается моей работы, то я вам сообщаю абсолютно всё, что мне известно. Выдумывать для вас — я не выдумывал и впредь это делать не буду, ибо считаю, что такой путь взаимоотношений может быть для меня самым пагубным. Я — ваш приказчик, а вы — мой хозяин. Обязанности приказчика и хозяина я, как вам известно, очень хорошо знаю… И вот как приказчик я честно делаю для вас всё, что в моих силах. Это всё, что я могу вам ответить.

Тогда я ему заявляю, что это очень красивые слова, но чтобы он себе иллюзий не строил, что его словам поверят. Замечание это он, очевидно, понял по-своему и заявляет мне следующее:

— Знаете что, если вам нужны более реальные доказательства моей преданности вам, то если вам нужно, чтобы мое учреждение вело переговоры со здешним министерством, то я вам напишу, что такие переговоры оно вело. Пожалуйста!

Я ему отвечал, что это нам не интересно, а нам нужно знать только то, что есть на самом деле. Закончилось свидание моим заявлением, что я готов дать ему несколько дней на обдумывание нашего разговора. Поэтому пусть он себе иллюзий насчет последствий не строит. Не обошлось, конечно, без выплакивания денег, и я решил пожертвовать еще 100 долларами. Следующее свидание произошло дней через пять-шесть. После разговоров на общие темы он первый начал беседу по существу:

— Я могу вам только лишь повторить то, что сказал при предыдущем свидании. Для большего доказательства, что я полностью ваш человек, я вам принес (вынимает из кармана и передает) чистый лист бумаги с моей подписью. Можете там написать всё, что захотите. Больше того, если хотите, чтобы я собственной рукой написал там то, что вам нужно, я это сделаю. Если и после этого вы мне не поверите, что я — ваш преданный приказчик, то бо?льших доказательств уже вам дать не могу…

Такой оборот в действиях „Иванова“ я менее всего предвидел, и признаться, выкинутый им номер произвел впечатление. Однако я положил бумагу на стол и заявил, что не это нам нужно, а то, что я ему говорил при предыдущем свидании. Минут двадцать продолжалась прежняя волынка — я свое, он свое, и в конечном счете я убедился, что продолжать эту волынку совершенно бесполезно. Тут „Иванов“ отправился на пару минут в уборную, и я это использовал для того, чтобы положить бумагу к себе в карман.

А еще минут через пятнадцать он мне заявляет следующее:

— Слушайте, душу человека очень трудно распознать. Вы, например, не знаете, какую большую роль в вопросе моей связи с вами сыграла моя озлобленность против моих вчерашних друзей. Сейчас говорить об этом еще не время. Но знайте, если в ваших государственных интересах, чтобы я написал кое-какие вещи и их подписал, то я согласен это сделать. Я полагаю, что мое положение еще не подмочено (прошу обратить внимание на это заявление, которое он впервые делает).

Я всё более начинал склоняться к тому, что мы „Иванова“ переоценивали. Он ничего не знает о деятельности своего учреждения или же почти ничего не знает. И для меня стало ясным, что материалы, данные нам 67-м или же 15-м, надо рассматривать на 99 процентов как липу. Я дал ему еще три тысячи монет (120 долларов). Он начал клянчить: ну, хоть еще пятьсот дайте. И клянчил он так нахально, что пришлось ему отдать почти последние деньги, которые были в кармане.

Выводы, которые я могу сделать на основании своей троекратной встречи с „Ивановым“, следующие:

1. За деньги „Иванов“ продаст всё и что угодно.

2. В серьезную работу, проводимую учреждением „Иванова“, он не посвящен. Если бы он был в курсе этой работы, он бы нам если не всё, то почти всё докладывал бы, тем паче при перспективе получения за это больших денег.

3. „Иванова“ и его возможности мы переоценивали с первого же момента нашей связи с ним.

4. Сейчас он может быть использован только как второстепенный источник, и делать ставку на него как на генерального осведомителя по линии его учреждения было бы заблуждением.

Или „Иванов“ — гениальнейший артист, который ведет какую-то очень неплохую, тонкую и с дальним прицелом двойную игру. Последнее предположение не имеет никакой логики под собой. Ведь он ни минуты не сомневается в том, что в случае разрыва с нами мы его немедленно провалим. Он знает, что он нам передал в свое время вещи, которые пахнут кровью, и что за такие вещи, какая бы там ни была с нами большая или маленькая игра, даже по поручению его учреждения, ему не простят — никто и никогда. Поэтому я более чем убежден, что правильны мои предположения.

В этом случае возникают следующие вопросы: с какой провокацией мы имеем дело? Есть ли эти материалы — липа одного 15-го или же совместно с 67-м? Если в этой провокации участвовал и 67-й, то не имеем ли мы здесь дело с чрезвычайно тонкой провокацией — поймать и уличить „Иванова“ как нашего агента?»

Эта беседа, особенно эпизод с подписанным Третьяковым чистым листом бумаги, не могла не произвести впечатления на руководителей разведки. Третьяков, во-первых, доказал, что он будет сообщать Москве только то, в чем полностью уверен. Не подсунет сомнительную информацию. Не введет в заблуждение. И, во-вторых, продемонстрировал искреннюю преданность Советской России. Подписав чистый лист, он рисковал абсолютно всем. Его подписью можно было воспользоваться для самого громкого дела.

Москва немедленно откликнулась:

«Ваш подробный доклад о встрече и разговорах с „Ивановым“ и ваши выводы в отношении него дают нам ясную картину того, кого мы имеем перед собой в качестве источника, и подтверждают наши законные сомнения в подлинности материалов источника А/15 и А/67-го.

„Иванову“ следует назначить месячное жалованье в удовлетворяющем его размере. Очень „зажимать“ его в денежном отношении нам не хочется, и даже выгодно нам известное время быть в отношении него „джентльменами“. Воспитывая его как нашего работника, освободив его от мелких материальных тревог, поставив ему задачу поднять свой общественный вес, мы надеемся, что он из второстепенной личности сможет выйти на „роли“ и взять соответствующую инициативу в организации в свои руки».

Но сотрудники парижской резидентуры по-прежнему испытывали к Третьякову неприязнь. Постоянно жаловались в Центр.

Семнадцатого февраля 1931 года: «Всё, что можно было написать об „Иванове“, уже исписано. Нового ничего не скажешь. И, к моему величайшему сожалению, я должен констатировать, что моя точка зрения о нем была верной. Он или ни черта не знает, или давать не желает. Следующим письмом я напишу подробнее о нем и о тех предложениях, которые мы имеем для его дальнейшего использования».

Тринадцатого апреля 1931 года: «С „Ивановым“ всё то же. Ничего он не дает. После того, как он начал от нас получать те деньги, о которых он раньше и не мечтал, он еще больше обнаглел в этом отношении и вечно просит пару сот франков, как он любит выражаться. Подробнее на нем не буду больше останавливаться. Я лично пришел к окончательному и последнему убеждению, что его надо беспощадно выгнать. Жаль тех 200 долларов, которые он совершенно зря получает. Ничего из него не выйдет».

Москва на это отвечала: «Мы всё же считаем, что пока тех мер, которые вы предлагаете, то есть ликвидации — проводить не нужно. Мы остаемся при нашей старой точке зрения, что „Иванова“ можно будет заставить работать».

Но тут возникла новая опасность.

Связной Третьякова 25 августа 1931 года сообщил в Москву:

«В свое время, когда я принимал „Иванова“, меня просили ему передать, чтобы он порвал всякие отношения с неким Окороковым, который его в свое время с нами свел.

Год „Иванов“ Окорокова не видел. Некоторое время тому назад Окороков опять стал к нему приходить. Сначала он заявил ему, что получил письмо с родины, его просят повидаться с „Ивановым“ и передать задания. „Иванов“ ответил, что он с нами не работает и работать не желает и просил Окорокова оставить его в покое. Однако Окороков продолжал являться и в последний приход сообщил „Иванову“, что он, Окороков, откроет скоро в Париже дело и хочет взять „Иванова“ на службу и хорошее жалованье. В виде задатка предложил 100 франков. „Иванов“ денег не взял.

Я велел „Иванову“ переезжать на другую квартиру и тем самым исчезнуть из поля зрения Окорокова. Я полагаю, что Окороков связан с каким-либо нашим аппаратом, и т. к. он думает, что „Иванов“ с нами не работает, хочет нам его „продать“ вторично. Если это так, предпишите соответствующему аппарату оставить „Иванова“ в покое».

Москва дала иные рекомендации:

«Думаем, что „бегать“ от встречи с Окороковым не дело, ибо в конце концов эта встреча все-таки произойдет. Для того же, чтобы обезопасить себя со стороны Окорокова, по нашему мнению, нужно проделать следующее.

При ближайшей встрече „Иванов“ должен обрушиться на Окорокова с руганью за те „гнусные предложения“, которые он ему делал в свое время о работе с нами. Иванов должен заявить, что он не только никогда не согласится на такое позорное сотрудничество, но при ближайшем же случае взорвет Окорокова как большевистского агента.

Нам кажется, что такой оборот может дать нам соответствующую страховку и, может быть, убедит Окорокова, что „Иванов“ действительно с нами не работает. Сообщите ваши соображения».

Связной Третьякова предупредил Центр 18 октября 1931 года: «Насчет Окорокова прошу учесть следующее соображение „Иванова“: Окороков не скрывает своих общений с советскими учреждениями, его все считают большевицким агентом и стараются бойкотировать».

В Москве не понимали, что происходит:

«По вопросу настойчивых подходов Окорокова к „Иванову“. Нам так же, как и вам, в этом деле ничего не понятно. Мы срочно по этому вопросу запросили тамошний аппарат. Мы считаем этот вопрос весьма серьезным, так как в свое время мы давали категорические указания аппарату ни в коем случае не реализовывать Окорокова по этому делу. Исходя из этого, мы сомневаемся, рискнул ли наш аппарат без нашей санкции на такую операцию, имея наше запрещение. Мы боимся, что здесь дело более серьезное и что Окороков действует по своей собственной инициативе, а, быть может, и что-либо похуже.

При получении ответа оттуда мы вас срочно поставим в известность. Пока что дайте указания „Иванову“ ни в коем случае не встречаться с Окороковым».

Первая же проверка насторожила Центр:

«Оказывается, наш аппарат никаких указаний Окорокову по этому вопросу не давал, никаких записок мы не писали, и Окороков, у коего осторожно выясняли этот вопрос, утверждает, что после получения им в прошлом году директив не связываться с „Ивановым“ как с „провокатором“, он эти наши директивы строго соблюдает и никаких подходов к „Иванову“ не делал.

Как вы видите, дело становится весьма серьезным. Здесь мы допускаем, что Окороков — провокатор, выясняющий сейчас по заданиям противника, связан ли с нами „Иванов“ или нет. Каких-либо данных, кроме сообщенных вами фактов о подходах, против Окорокова у нас нет; наоборот, за последнее время он более или менее прилично работал как средний информатор.

Учитывая важность всего этого дела, мы со своей стороны приняли меры к детальной разработке Окорокова и устанавливаем за ним наблюдение. Вас просим дать указания „Иванову“ ни в коем случае ни на какие провокации — звонки и записки — не идти».

Окороков утверждал, что вовсе не преследует Третьякова:

«Третьяков был привлечен к сотрудничеству мною. Это было еще в 1930 году. Я изредка встречался с Третьяковым, который меня информировал по некоторым вопросам. Третьяков по обыкновению, нуждаясь в деньгах, просил взаимообразно.

Третьяков теперь часто уезжает из Парижа в Швейцарию, так как он каким-то образом установил, что у швейцарской фирмы „Броун Бовери“ находится около полутора миллионов франков, переведенных фирмой Третьякова из Москвы в 1916 году.

Но, начиная с июня 1931 года, я встречаться с Третьяковым избегаю, так как мне передали предостережение, чтобы избегать Третьякова вследствие его нелояльности».

Связной Третьякова доложил в Москву:

«Окороков не только не оставил „Иванова“ в покое, но продолжает засыпать его угрожающими письмами. Вы в свое время говорили мне, что Окорокова можно забрать домой. Я полагаю, что это единственный исход и необходимо сделать это немедленно, иначе возможны самые неожиданные последствия.

Окороков, как я вам говорил, просто жулик, который хочет заставить „Иванова“ работать на себя. Сам он никаких сведений иметь не может. Я настаиваю на том, чтобы вопрос этот был решен немедленно. Не забывайте, что из-за какого-то Окорокова ставится под удар целая организация».

Но парижский резидент своего мнения о Третьякове не изменил:

«Получаемые им от нас сейчас сравнительно большие деньги его только еще больше развратили, и деньги, которые мы на него тратим, просто-напросто выброшены на ветер. Из „Иванова“ ничего путного не выйдет.

Мне совершенно непонятно, чем вы руководствуетесь, когда вы с такой патетичностью утверждаете, что из него может выйти источник и что его можно заставить работать, в то время, когда мы, то есть те, кто с ним непосредственно связан, категорически утверждаем обратное. Я отнюдь не хочу этим сказать, что правда на нашей, а не на вашей стороне, не такие я и Поль умники, чтобы не грешить и не ошибаться, но если бы вы были более последовательны, то после того, как мы в течение почти года не сумели его заставить работать, вам надо было бы его от нас забрать и передать кому-либо другому, ибо наша связь с ним, с нашей точки зрения, никаких результатов не даст.

Я сейчас больше, чем когда-либо, убежден в том, что связь эта ничего не даст, не потому, что „Иванов“ не хочет, а только лишь потому, что „Иванов“ ничего не знает. Цепляться за выдохшегося источника — это политика страуса. Источник давно выдохся и просится на покой, а мы за него держимся. А под боком вырастает заговор… Выдохшегося источника надо безжалостно ликвидировать.

Ни я, ни Поль заставить „Иванова“ работать, очевидно, не сумели. Ежемесячно платить 200 долларов и ничего не получать — полная бессмыслица. Поэтому если вы уверены в том, что из него можно сделать источника, вам надлежит его передать кому-либо другому».

Москва ответила нейтрально: «„Иванова“ в дальнейшем будем именовать УЖ/1. За последнее время мы отмечаем то, что материалы УЖ/1 стали гораздо более интересными и конкретными».

Связной Третьякова доложил в Москву:

«Прилагаю очередной доклад „Иванова“ и обращаю ваше внимание на следующие обстоятельства:

1) „Иванов“ сильно пил и начал постепенно опускаться, чему способствовала нужда (он у меня в авансе в размере двухмесячного оклада, который я думаю ему теперь простить, иначе он не выпутается), он содержит две квартиры и две семьи.

Удалось привести его опять в нормальный вид, он бросил пить и с известным рвением принялся за работу.

2) Избрание Нобеля главой Торгпрома, с одной стороны, укрепило положение „Иванова“, а с другой, подняло престиж Торгпрома. В эмиграции к людям с деньгами питают всегда уважение, и к ним стекаются всегда всякие дела и предложения. Поскольку такие предложения теперь будут попадать к „Иванову“, то он может приобрести известный интерес.

С первым деловым предложением обратился к „Иванову“ генерал Туркул („Иванов“ дружен с Витковским и Туркулом — у последнего почти ежедневно завтракали). Туркул жаловался на бездеятельность РОВСа, на ничтожество Миллера и т. п. Им в противовес он ставил группы „молодых генералов“, которые действительно могут кое-что сделать, посылают людей в СССР и т. п. Они имеют людей, способных на теракты. Туркул спросил „Иванова“, может ли последний помочь им получить деньги на эти дела у Нобеля.

Передаю „Иванова“ Дуче».

Вот это решение оказалось удачным. Приехавший во Францию Сергей Михайлович Шпигельглас превратил Третьякова в ценнейший, незаменимый источник информации. У него возникла идея, реализация которой сделала Третьякова одним из самых ценных агентов в Париже.

Шпигельглас пришел к разумному выводу, что Торгпром и в самом деле не представляет реального интереса для советской разведки. Сосредоточиться надо на главном противнике — Русском общевоинском союзе. Именно Третьяков открыл разведке повседневный доступ к секретам РОВСа. И помог Скоблину с Плевицкой…