Грузовик мчался на полной скорости

Обширной агентурной сетью советской политической разведки среди русской военной эмиграции в центральном аппарате разведки руководил Сергей Михайлович Шпигельглас. В судьбе Плевицкой и Скоблина он сыграл особую роль.

Шпигельглас родился в Варшаве в 1897 году, окончил реальное училище, поступил на юридический факультет Московского университета. Прямо со студенческой скамьи его призвали в царскую армию, он был прапорщиком в запасном полку. После революции служил в Московском военном комиссариате.

В 1918 году Сергея Шпигельгласа взяли в особый отдел (военная контрразведка) ВЧК. Работал в контрразведывательном и оперативном отделах, потом попал в Иностранный отдел, поскольку свободно говорил по-немецки, по-французски и по-польски. Жена одного из разведчиков описывала его так: «Шпигельглас — толстый, светловолосый маленький человек с выпуклыми глазами».

Он был умелым и изобретательным разведчиком. Бумаги, подписанные Шпигельгласом, выдают в нем смелого и решительного оперативника и очень отличаются от сухих и лишенных налета интеллекта донесений его коллег по разведке. В середине 1930-х годов он подолгу нелегально жил в Западной Европе, в том числе и в Париже, чтобы непосредственно руководить наиболее важной агентурой. Сергей Михайлович ценил Плевицкую и Скоблина, сам ими занимался.

Шпигельглас выбрал себе оперативный псевдоним, который сегодня кажется, мягко говоря, странным — «Дуче». Так именовали вождя итальянских фашистов Бенито Муссолини. Но в начале 1930-х слово «дуче» не звучало так одиозно. Советский Союз поддерживал с фашистской Италией полноценные отношения.

Когда разгорелись страсти из-за разоблачений полковника Федосеенко, Шпигельглас находился в Париже. Ему и пришлось гасить скандал вокруг Скоблина и Плевицкой. Он требовал выяснить, по чьей вине лучшие агенты оказались под угрозой разоблачения, и наказать виновных.

Его возмущенные послания поступали в 7-й (иностранный) отдел Главного управления госбезопасности НКВД, где на их основе составили справку:

«Дуче сообщает, что в „Возрождении“ в № от 27 января 1935 года появилась статья о разоблачениях Федосеенко. 13-му угрожает провал, ибо Федосеенко нашел защиту в лице Эрдели. Дуче пишет, что его многочисленные и настойчивые просьбы в течение двух лет подвергнуть формальному расследованию данные о том, что 13-й был выдан врагу сотрудником нашего органа, остаются без внимания. Считаясь с необходимостью твердо знать, при каких обстоятельствах в свое время разгласили государственную тайну, настаивает на привлечении виновного к ответственности.

Наше решение Дуче просит сообщить».

Руководитель 7-го отдела оставил резолюцию: «Запросите Дуче, что он предполагает предпринять. Мы не знаем, что опубликовано, поэтому трудно дать директиву».

В справке отметили: «Дуче сообщили, что из-за отсутствия статьи о Федосеенко дать директиву не можем, он запрошен о предпринятых им мерах к сохранению 13-го».

Иначе говоря: решай сам, что делать.

Тем временем ветераны Корниловского полка вступились за Скоблина. 30 января 1935 года в русских газетах появилось письмо корниловцев:

«Мы, корниловцы, слишком хорошо знаем служебную, общественную и личную жизнь нашего возглавителя, чтобы у кого-нибудь могла возникнуть хоть небольшая тень сомнения в безукоризненной преданности его тому делу, ради которого мы стойко переносим все невзгоды изгнания в полной уверенности, что наши силы под руководством нашего доблестного начальника еще понадобятся в борьбе за нашу родину.

Мы, корниловцы, все, как один, встанем на защиту доброго имени того, кто в течение всего боевого периода Гражданской войны вел нас для выполнения нашего долга. Все мы воодушевлялись примером нашего неизменного начальника. Мы умеем повиноваться, но мы сумеем и защитить нашего начальника.

Наш начальник вне подозрений. Сам факт расследования оскорбителен для нас, корниловцев, тем более, что оно было бы выполнено по клеветническому выступлению большевистского агента.

Это письмо подписано старшими корниловцами, находящимися в Париже, но оно направляется от имени всех решительно корниловцев, не потерявших связи с своими знаменами, бережно хранимыми генералом Скоблиным.

Начальник группы корниловцев во Франции и в Париже полковник Трошин

Полковой адъютант штабс-капитан Григуль».

Изложившее историю Федосеенко «Возрождение» — ежедневная газета, выходившая в Париже с 1925 года. Издавал ее меценат и общественный деятель Абрам Осипович Гукасов, младший брат крупного нефтепромышленника Павла Осиповича Гукасова. О Федосеенко написали и «Последние новости», самая популярная в эмиграции газета. Она издавалась в Париже с апреля 1920 года, на ее страницах печатались все заметные писатели-эмигранты. Редактором был Павел Николаевич Милюков, бывший депутат Думы и министр иностранных дел во Временном правительстве.

Полковник Федосеенко не рассчитывал на такого рода популярность, которая ему самому принесла больше вреда, чем пользы. Через две недели после статьи в «Возрождении» собрались офицеры Марковского полка.

Девятого февраля 1935 года агент по кличке «Юркий» информировал своего куратора из парижской резидентуры:

«В связи с появлением в „Возрождении“ статей о провокаторе в руководстве РОВС среди марковцев отмечается значительное оживление. 6 февраля состоялось собрание марковцев, специально посвященное этому вопросу. Зачитывалось обращение Миллера к марковцам с призывом не верить „темным силам“, стремящимся сеять раздор среди руководства РОВС. Миллер призывает не верить провокатору, пытающемуся очернить Скоблина и т. д. Среди собравшихся господствовало настроение озлобления против Федосеенко и мнение о том, что он — провокатор, желающий скомпрометировать Скоблина.

Полковник Щавинский утверждает, что Федосеенко в свое время был завербован полковником Магденко из Берлина. Вообще в РОВС’овских кругах полагают, что вся работа советской агентуры ведется из Берлина. После собрания хотели собрать группу марковцев с целью пойти избить Федосеенко на стоянке его такси (Федосеенко — ночной таксист, имеет постоянную остановку на Пляс Пигаль).

Вообще дело Федосеенко сильно переполошило и оживило как круги марковцев, так и „Белой идеи“, причем руководство и того, и другого прилагает все усилия использовать это обстоятельство для подъема духа и активности. Параллельно с почти единодушным возмущением по адресу Федосеенко в этих кругах усиливается недоверие к нынешнему руководству РОВС’ом. Марковцы по призыву полковника Щавинского отказались от взносов в „фонд спасения родины“ в знак того же недовольства».

Подполковник Вадим Всеволодович Щавинский в Гражданскую воевал в составе марковской артиллерийской бригады. В эмиграции нашел место чернорабочего на фабрике, потом стал таксистом. Со временем именно он возглавит 1-й отдел РОВСа.

Сергей Шпигельглас в Париже бил тревогу и требовал активных действий. В Москве же сохраняли завидное спокойствие.

Тринадцатого февраля 1935 года в 7-м отделе составили очередную справку:

«Дуче в ответ на его запрос сообщено, что поднятая Эрдели шумиха является повторением полностью истории, которая в свое время была предметом обсуждения в РОВС’е, в результате чего Федосеенко был исключен из состава полка как провокатор. Насколько нам известно, это было санкционировано Миллером. Поднятая кампания сейчас никаких новых моментов не выдвигает.

Мы понимаем, что обстановка для 13-го во много сложнее, ибо за дело взялся Эрдели, но вместе с этим положение 13-го у Миллера сейчас значительно солиднее, нежели в момент возникновения всей истории в прошлом. Исходя из того, что в этом деле ничего сейчас не выдвигается, считаем что 13-й должен решительно придерживаться прежних позиций, которые привели его в свое время к реабилитации. Еще раз повторяем, что о 13-м Магденко не мог знать от Олега.

Дуче предложено принять исключительные меры предосторожности при встречах с 13-м, ибо допускаем за ним наблюдение».

Мимо громкой истории не мог пройти известный журналист Владимир Львович Бурцев, разоблачитель знаменитых агентов охранки Евно Фишелевича Азефа, руководителя боевой организации партии эсеров, и Романа Вацлавовича Малиновского, бывшего члена ЦК и главы фракции большевиков в Государственной думе.

Владимир Львович Бурцев родился 29 ноября 1862 года. В 20 лет за участие в студенческой сходке был арестован и отправлен в ссылку. Из ссылки бежал. Во Франции издавал журналы и сборники по истории революционного движения. После революции вернулся в Россию. Власть большевиков не признал, обвинял их в тайных связях с Германией. В октябре 1917 года был арестован. Когда его освободили, уехал за границу. Обосновался он в Париже и неутомимо искал в среде эмиграции агентов Кремля.

Владимир Бурцев жил в гостинице, в небольшой комнате, заваленной книгами, газетами, журналами, бумагами. Бурцев был человеком «своебразным и каким-то несуразным», как описал его Дмитрий Мейснер, сотрудник газеты «Общее дело».

«Вскоре мне пришлось побывать в Париже, — писал Мейснер, — и увидеть Бурцева дома, тогда уже старого, высохшего человека. Жил он в крохотной комнатке третьеклассной гостиницы, у него было холодно, бедно, грязно, неустроенно…

Бурцев издавал вначале ежедневную газету, ставшую потом еженедельной; позже он перешел на журнал, еще позже на маленький журнальчик, выходивший от случая к случаю, когда заводились деньги. Бурцев был тщеславен, но бескорыстен. Он предпочитал голодать, но от своей фантастической „миссии“ отказаться не мог… Я и сейчас помню его комнатку, кипы газетных вырезок на двух стульях, которые он тщетно стремился разгрузить, чтобы посадить гостя и сесть самому».

Бурцев возмущался пассивностью французской полиции в борьбе с большевистскими агентами в Париже. Особенно его поражало нежелание французов искать советский след в похищении генерала Кутепова.

— Ясно же, что генерал был похищен большевиками! — внушал Бурцев всем, кто желал его слушать. — Начали следствие, были многочисленные допросы, исписали груды бумаги. Но никто из большевиков не был привлечен к делу. Не только никого не арестовали или обыскали, но никого даже не осмелились допросить в качестве свидетеля!

Что же удивляться, заключал Бурцев, что большевики могут и похищать людей, и убивать их, и сухими выходить из воды.

Агент по кличке «Аллигатор» сообщил парижской резидентуре:

«4 февраля 1935 года к Бурцеву явился полковник Федосеенко и попросил выслушать его, чтобы затем, если Бурцев сочтет это нужным, выступить на его защиту.

Федосеенко рассказал всю свою историю относительно своей работы с большевиками, с которыми он связался в Берлине через посредство своего знакомого, а также о том, как он узнал, что с большевиками же работает и генерал Скоблин. Рассказ Федосеенко ничем не отличается от тех по этому делу данных, которые приведены в газете „Последние Новости“. Заявил также Федосеенко Бурцеву и о том, что он подал начальнику 1-го отдела РОВС’а генералу Эрдели подробный письменный по этому делу доклад, требуя назначения расследования.

Впечатление, которое получилось у Бурцева от рассказа Федосеенко, таково, что Федосеенко как будто бы искренен, но, несомненно, в его рассказе есть некоторые неточности и преувеличения, может быть, даже и непонимание сущности того дела, в которое он ввязался. Но не это важно для Бурцева. Для него самым существенным является то, что члены РОВС’а продолжают вести двойную игру с большевиками, действуя при этом не только с ведома, но и, несомненно, даже по указаниям своих высших начальников. Такую игру Бурцев всегда считал недопустимой и преступной, ибо, по его мнению, лица, вступающие в такого рода сношения с большевиками, не могут не сообщать им весьма важные сведения, не получая от них взамен решительно ничего, кроме денег.

По мнению Бурцева, нет никаких сомнений, что именно такого рода двойную игру с ведома Миллера вел и генерал Скоблин, которого теперь разоблачает Федосеенко, который, несомненно, в своей игре с большевиками зашел очень далеко и затем сам испугался, чем только и можно объяснить его признание во всем Миллеру.

Бурцев считает, что так оставить дело нельзя и необходимо печатно протестовать против такого рода приемов руководителей РОВС’а, но для подобного выступления у Бурцева пока средств нет. После 4 февраля Бурцев ожидал к себе опять Федосеенко, но до сегодняшнего дня он к нему не явился. Тем не менее Бурцев не теряет надежды вызвать к себе Федосеенко и получить от него дополнительные сведения для выступления в печати с обвинением руководителей РОВС’а».

Участие в этом скандале еще и Бурцева, к которому в эмиграции прислушивались, тревожило Сергея Шпигельгласа. Он хотел выяснить намерения знаменитого разоблачителя.

Семнадцатого февраля 1935 года к Владимиру Львовичу Бурцеву наведался Павел Павлович Дьяконов. Как он выразился, «для совершенно секретного разговора». Генерал и журналист познакомились давным-давно и были друг с другом откровенны.

Рапорт агента по кличке «Аллигатор» незамедлительно поступил в парижскую резидентуру советской разведки:

«Бурцев сообщил Дьяконову подробности. Федосеенко, видимо, был не особенно доволен приглашением Бурцева и сначала держал себя очень сдержанно, но затем, после заверений Бурцева, что он преследует только одну цель — осветить это дело всесторонне, при чем в нем он считает главными виновниками вовсе не Федосеенко или Скоблина, а руководителей РОВС’а — генерала Миллера и Шатилова, которые не в первый уже раз провоцируют своих подчиненных на ведение двойной игры с большевиками, начал откровенничать и рассказал Бурцеву всё, прося его защитить от тех нападок, которым он в настоящее время подвергается.

Федосеенко сообщил, что в связь с большевиками он вошел по предложению и через посредство некоего полковника Магденко, который заверил его, что в борьбе с большевиками все средства хороши, а потому необходимо использовать имеющуюся возможность войти с ними в связь, чтобы, во-первых, получать от них деньги, а во-вторых, постараться одновременно получить от них сведения, которые могли бы оказаться полезными для борьбы белых с Советами.

Для установления контакта с представителями большевиков Федосеенко был вызван в Берлин, причем деньги на дорогу были ему заранее высланы. Здесь он познакомился с тем, кто должен был являться его руководителем в работе, получил от него задания и возвратился в Париж. Никому решительно из руководителей РОВС’а и вообще кому бы то ни было он в то время о своей связи с большевиками не говорил. Затем в одно из свиданий со своим руководителем он узнал от последнего, что в Париже готовится покушение на президента Думера, причем исполнителем этого покушения должен явиться „полусумасшедший русский эмигрант“. Это заявление очень встревожило Федосеенко, и он тогда же решил предупредить об этом французские власти и послал такого рода предупреждение в виде анонимного письма в Сюрте Женераль.

После убийства Думера, совершенно потерявши голову и очень напуганный, Федосеенко решил рассказать обо всём Миллеру, к которому он и явился. Однако Миллер, выслушав его, не дал ему никаких практических указаний, а только посоветовал ему прекратить всякую связь с большевиками, при этом обещав решительно никому о своей беседе с ним не говорить.

Федосеенко через несколько дней вызвали к генералу Скоблину, который являлся его начальником как глава корниловского объединения. Скоблин сразу же заявил ему, что знает решительно всё относительно его истории от Миллера, но что он не только не советует ему бросать свою работу с большевиками, но, наоборот, очень убеждает его продолжить поддерживать связь с ними, чтобы попытаться получить от них ценные для белых сведения. Одновременно же Скоблин сам заявил Федосеенко, что в этих самых целях он также состоит в связи с большевиками.

Федосеенко решил было последовать совету Скоблина, но через несколько дней, к своему большому удивлению, он получил по почте приказ по корниловскому объединению. Почти одновременно же прервали с ним связь и большевики, и на свои к ним письма он никакого ответа не получал. Такие совпадения событий Федосеенко ставит в определенную связь со своим разговором со Скоблиным и считает, что именно он и предупредил большевиков относительно двойной игры Федосеенко.

В результате всего этого Федосеенко подал генералу Эрдели как начальнику 1-го отдела РОВС’а письменный доклад с подробным изложением всей его истории и с просьбой назначить расследование относительно и его самого, и генерала Скоблина.

Бурцев отправил Эрдели письмо, в котором в очень корректных выражениях просил его с ним повидаться, чтобы переговорить о деле Скоблина раньше, чем он выступит в печати. В ответ последовал телефонный звонок. Бурцева вызвал состоящий при Эрдели корнет Кирилл Анатольевич Половцев и заявил, что Эрдели просит его повидаться с Бурцевым и от его имени дать все ответы на вопросы. При этом Половцев добавил, что в данном случае он является наиболее доверенным лицом генерала Эрдели.

Это свидание состоялось на другой же день на квартире у Бурцева. Из разговора с Половцевым выяснилось следующее:

Эрдели, получив рапорт Федосеенко, доложил его Миллеру и заявил при этом, что он не считает возможным оставить это дело без последствий и полагает, что необходимо назначить по нему расследование. Миллер первоначально категорически отказал в этом, но затем вновь вызывал к себе Эрдели и сообщил, что он признает возможным поручить расследование этого дела уволенному бывшему прокурору Григорьеву как специалисту подобного рода дел. Однако с таким решением вопроса Эрдели не согласился и ответил Миллеру, что подобного рода келейное разбирательство дела никого не удовлетворит и что необходимо произвести более широкое расследование при непосредственном участии лиц, которые пользуются доверием военных кругов, чтобы успокоить возбуждение, в кругах этих, несомненно, растущее. С такого рода постановкой вопроса Миллер не согласился, и на этом всё дело пока и застопорилось.

На вопрос Бурцева — известно ли что-либо Эрдели относительно позиции, которую предполагает занять Скоблин, Половцев ответил, что у них имеются сведения, что Скоблин считает себя выше всяких подозрений и обвинений, а потому просто никому и никаких по этому делу объяснений давать не намерен.

Половцев сообщил, что Эрдели смотрит на Бурцева в данном деле как на своего союзника и рассчитывает на его поддержку в своих требованиях относительно полного расследования дела Скоблина. Из разговора Бурцев вынес впечатление, что Эрдели находится в нерешительности и не знает, что ему надо делать дальше. Видимо, он очень рад, что за дело это взялся Бурцев.

Сам Бурцев считает, что главным действующим лицом во всей этой истории является не сам генерал Скоблин, а его жена Плевицкая.

В 1918 году, во время борьбы Красной армии с белой, Плевицкая находилась в СССР и в качестве народной певицы разъезжала по фронту, давая свои концерты, чтобы подбодрить красноармейцев на борьбу с белыми. Во время одной из таких поездок она вместе с отрядом красных, где она давала свой очередной концерт, попала в плен к белым и немедленно же перекрасилась в антибольшевичку. Здесь она и познакомилась со Скоблиным, сошлась с ним, а затем и вышла за него замуж.

В Константинополе, в период перехода Слащёва к красным, Плевицкая упорно уговаривала Скоблина последовать его примеру, убеждая его тем, что она как русская народная певица легко может там хорошо устроиться и продвинуть и своего мужа. Однако Скоблин на это не согласился.

Ходили затем слухи о сношениях Плевицкой с большевиками и в парижской эмиграции. В частности во время ее поездки по Америке лица, организовавшие эту поездку, убедились, что в этом деле участвуют большевики, и порвали с Плевицкой. Тогда же эти лица предупреждали Бурцева о подозрительности Плевицкой, но Бурцев за неимением достаточно основательных фактических данных выступать против нее не счел возможным.

Бурцев предполагает, что если обвинения Скоблина правильны, то в деле связи его с большевиками главную роль играла Плевицкая. Даже может быть, что сам Скоблин и ни при чем, но Плевицкая вследствие своей близости к мужу знала о всех делах и могла сама всё передавать большевикам. Во всяком случае, по мнению Бурцева, огромное значение имеет тот факт, что по точным имеющимся у него сведениям до похищения Кутепова Скоблин с женой очень бедствовали, а затем у них неизвестно откуда появились крупные средства, и они начали вести широкий образ жизни».

Всё это представляло большую опасность для Плевицкой и Скоблина.

Но сказалась своего рода корпоративная солидарность. Эрдели слишком явно хотел играть первую скрипку в РОВСе и настроил против себя бывших командиров частей Добровольческой армии. Преследование Скоблина воспринималось как недостойная попытка вывести из игры влиятельную фигуру. Большинство генералов заняли сторону Скоблина.

Сергей Шпигельглас писал из Парижа 6 марта 1935 года:

«Опасность, угрожавшая 13-му, принудила нас к исключительной выдержке, а возникавшие варианты контрмер подвергались многократному анализу и в конце концов отпадали, признавались несостоятельными, не говоря уже о тех, которые мы не в силах были осуществить.

Ряд способов (телефонные звонки, анонимки) воздействия на командный состав в смысле „разоблачения“ Ивана Эрдели казались действенными, но от них пришлось отказаться, потому что все они имели и свою обратную сторону. Лучшим оказалось выжидание. Положение 13-го теряет постепенно свою остроту, но остается по-прежнему опасным. Метод „тихой сапы“ Эрдели, просачиваясь наружу и становясь ощутимым для головки РОВС’а, превращается в свою противоположность, создавая угрозу для самого Эрдели.

Есть некоторые шансы, что как только Миллер до конца осознает „вредительскую“ линию Эрдели, он предложит ему оставить пост начальника 1 отдела».

Для Скоблина и Плевицкой одна неприятность следовала за другой. Поздно вечером 27 февраля 1935 года супруги попали в автокатастрофу.

О случившемся парижская резидентура узнала из газеты «Последние новости», где было написано, что Надежду Плевицкую и Николая Скоблина извлекли из автомобиля в бессознательном состоянии и доставили в больницу. 1 марта газета сообщила:

«Известная певица Н. В. Плевицкая и ее муж ген. Скоблин стали третьего дня жертвами тяжелой автомобильной катастрофы.

В среду, около 10 часов вечера, Н. В. Плевицкая и ее муж возвращались из Парижа в Озуар-ла-Феррьер в своем автомобиле. Близ Венсена на машину их наскочил грузовик, неожиданно выехавший на дорогу слева. Удар был так силен, что автомобиль сплющился.

Н. В. Плевицкая и ген. Скоблин были извлечены из машины в бессознательном состоянии и доставлены в госпиталь, где им была оказана первая помощь. Вчера утром ген. Скоблина перевезли в клинику „Мирабо“, где его должны радиографировать. Состояние его не внушает опасений. В клинике „Мирабо“ находится и Н. В. Плевицкая, получившая ряд сильных ушибов и общее сотрясение. Популярная артистка надеется, что, несмотря на полученные ранения, ей удастся выступить 7 марта в концерте в пользу строящейся в Озуар-ла-Феррьер церкви».

Центр потребовал разъяснений от парижской резидентуры: что случилось со столь важным агентом? И вообще что это — случайность или покушение?

В личном деле Скоблина появилась справка: «Дуче сообщено, чтобы он немедленно сообщил подробности катастрофы с 13-м, состояние его здоровья и причины его молчания по этому случаю».

Шпигельглас сам рвал и метал:

«Я умышленно не осведомил об этом несчастном случае по телеграфу, ибо опасно доверить шифру такого рода сообщение. Я сижу, как на иголках, ни позвонить по телефону, ни посетить их не могу. Рассчитываю, что она (Плевицкая. — Л. М.), выписавшись из больницы первой, найдет способ со мной связаться. Но предположение, что именно 13-й будет назначен Миллером центральным руководителем всей активной работы, становилось уже совсем реальным, но временно отпало из-за того несчастья, которое постигло 13-го».

Шпигельглас доложил, что грузовик мчался на большой скорости и автомобиль Скоблина разбит всмятку. Уцелели Надежда Васильевна и Николай Владимирович только потому, что дверца машины от удара открылась, и они выпали на мостовую прежде, чем машину сдавило так, что от сидений ничего не осталось. Плевицкая выпала первой и отделалась ушибами. Скоблину сделали радиографию, как тогда именовалось рентгенологическое обследование. Диагностировали перелом руки, трещины лопатки и ключицы. Лечение обошлось им в кругленькую сумму.

Скоблин чувствовал себя виновным в том, что произошло в тот вечер. Конечно, в реальности виноват был водитель грузовика, но Николай Владимирович думал: если бы они выехали чуть позже, если бы он вовремя свернул. Если бы… Словом, переживал, что подверг опасности жизнь Надежды Васильевны.

Шпигельглас нашел способ навестить Скоблина в больнице.

Написал в Центр 9 марта 1935 года:

«Видел 13-го. Правая рука, лопатка и ключица пострадали. Из строя он вышел на недели три. Она в синяках — и ничего больше. Паломничество к ним — непрерывное.

Миллер бегает к нему чуть ли не каждый день — за советом: привязан он к нему необычайно. Он сознался 13-му, во-первых, в том, что всю работу Жолондковского он свертывает, во-вторых, в том, что он готов все средства мобилизовать на северное направление с тем, чтобы к маю перебросить к нам через Финляндию группу террористов, в-третьих, в том, что он вынужден Харжевского направить на место Подгорного только потому, что он Харжевского просто боится, зная, что Харжевский — демагог, от которого можно ждать не только скандала, но и гадости. Поэтому, он говорит, нужно Харжевского купить, нужно платить ему хотя бы 400–500 франков в месяц».

Необходимо пояснить, о ком и о чем идет речь.

Полковник Владимир Ефремович Жолондковский окончил Псковский кадетский корпус и Константиновское артиллерийское училище, служил в Марковской артиллерийской бригаде. В эмиграции жил в Бухаресте и руководил переброской агентуры через румынскую границу. Капитан 1-го ранга Яков Иванович Подгорный служил на Черноморском флоте, эвакуировался с эскадрой в Тунис. В Чехословакии руководил группой галлиполийцев. В 1939 году, после оккупации Чехословакии вермахтом и раздела страны, он возглавит отдел РОВСа в протекторате Чехии и Моравии.

Северное направление, то есть переброска боевиков РОВСа через финскую границу, было предметом постоянного беспокойства чекистов. Этим маршрутом пользовался один из самых заметных в эмиграции боевиков — капитан Ларионов.

Виктор Александрович Ларионов в 1917 году был выпущен прапорщиком из Константиновского артиллерийского училища. После октябрьского переворота поехал на Дон и присоединился к Добровольческой армии. Участник Ледяного похода, он был ранен в первых же боях. После эвакуации из Крыма капитан Ларионов уехал в Финляндию, где у него были родственники. Но искал он не тихий приют, а плацдарм для боевых действий против большевиков.

Первого июня 1927 года Ларионов беспрепятственно перешел советскую границу, а вместе с ним ученики русской гимназии в Гельсингфорсе (Хельсинки) — Сергей Соловьев и Дмитрий Мономахов. 7 июня в Ленинграде — в лекционном зале Центрального партийного клуба на набережной Мойки, дом 59, они бросили гранаты в участников собрания агитационно-пропагандистского отдела коммуны. Ранили 26 человек. И благополучно ушли в Финляндию.

Ларионов в 1931 году выпустил книжечку под названием «Боевая вылазка в СССР» о том, как он взорвал Центральный партклуб:

«„Ответный террор против коммунистической партии“ — вот лозунг, наиболее действенный в борьбе с палачами… Было восемь вечера и три четверти. Белый вечер, сырой и теплый… У подъезда Партклуба стоит милиционер. Он скосил на нас взгляд и отвернулся. Поднимаемся наверх, идем по коридору… Дверь распахнута. Я одну-две секунды стою на пороге и осматриваю зал… Столик президиума посреди комнаты… Вдоль стен — ряды лиц, слившихся в одно чудовище со многими глазами… На стене „Ильич“ и прочие „великие“, шкафы с книгами. Вот и всё, что я увидел за эти одну-две секунды.

Я говорю моим друзьям одно слово: „можно“ — и сжимаю тонкостенный баллон в руке. Дмитрий и Сергей возятся на полу над портфелями, спокойно и деловито снимая последние предохранители с гранат. Сергей размахивается и отскакивает за угол. Секунда тишины, и вдруг страшный нечеловеческий крик:

— Бомба!

Я кинул баллон в сторону буфета и общежития и побежал вниз по лестнице. На площадке мне ударило по ушам, по спине, по затылку звоном тысячи разбитых одним ударом стекол: это Дима метнул свою гранату».

Теракт в лекционном зале Центрального партийного клуба в Ленинграде превратил Виктора Ларионова в кумира радикальной эмигрантской молодежи. Во Франции он создал боевую группу «Белая идея», исповедовавшую фашистские идеи. Боевое прошлое и репутация бесстрашного героя помогли ему отобрать в «Белую идею» 20 молодых людей, которых он учил стрелять, бросать гранаты, изготовлять и закладывать взрывчатку, ориентироваться на местности и маскироваться.

Ларионов занимался с ними даже русским языком: они должны были отвыкнуть от привычных «старорежимных» слов и обогатить словарный запас новой, послереволюционной лексикой, принятой в Советской России. Боевики «Белой идеи» пытались переходить финскую границу, чтобы раствориться в Ленинграде.

Представителем РОВСа в Финляндии был генерал-майор Северин Цезаревич Доливо-Добровольский. В Гражданскую войну он служил в Архангельске военным прокурором у генерала Миллера, когда тот возглавлял правительство Северной области.

По личному поручению Миллера Скоблин ездил в Финляндию и обсуждал с генералом Добровольским планы разведывательных и диверсионных акций против Советского Союза. Когда Скоблин заблаговременно узнавал о планах капитана Ларионова, сообщал советской разведке. Иностранный отдел предупреждал пограничников, и боевиков перехватывали уже на границе.

Виктор Ларионов подозревал, что где-то есть предатель. Поэтому парижская резидентура пыталась отвлечь внимание от Скоблина, а если удастся, то и перевести стрелки на самого Ларионова, чтобы возбудить против него подозрения в штабе РОВСа.

Тридцать первого августа 1935 года сотрудник парижской резидентуры информировал Центр о придуманной им оперативной комбинации.

«Дал задание 13-му, чтобы он в очередной беседе с Миллером (это будет, очевидно, в понедельник) высказал свои подозрения в отношении Ларионова как о возможном виновнике всех провалов.

Мотивы и доказательства:

Ларионов недоволен своим положением. Честолюбивые замыслы руководят поступками. Не исключена возможность, что его действиями руководят лица, находящиеся в оппозиции к руководству РОВС’а. Например: Шатилов, находящийся в хороших отношениях с Ларионовым, или Туркул.

Это общие тезисы для беседы Скоблина с Миллером.

Ваше мнение по существу изложенного телеграфьте. Во всяком случае, пуская эту версию, я никакому другому вашему решению вреда не принесу».

В 1938 году французское правительство выслало Ларионова в нацистскую Германию. В 1939 году он создал там Национальную организацию русской молодежи. В 1941-м в роли корреспондента газеты «Новое слово» поехал в оккупированный немцами Смоленск. Служил у генерала Власова в Русской освободительной армии. После разгрома Германии чекисты до него не добрались. Он дожил до преклонных дет и умер в Мюнхене…

Когда Плевицкая и Скоблин оказались в больнице, все увидели, как Миллер привязан к своим друзьям. Несчастье в определенном смысле пошло Надежде Васильевне и Николаю Владимировичу на пользу. Эмиграция сочувствовала певице и ее храброму мужу.

Еще 18 февраля 1935 года уверенный в себе Скоблин, кипя праведным гневом, подал рапорт Миллеру с просьбой передать рассмотрение дела Федосеенко в суд чести. Но это было даже излишним. Миллер ответил отказом, заявив генералу Витковскому, что у Скоблина «безупречная репутация». Николай Владимирович настаивал. 11 июня Миллер всё же приказал суду чести разобрать дело. Председателем суда назначил генерал-лейтенанта Стогова.

Николай Николаевич Стогов Первую мировую войну закончил начальником штаба Юго-Западного фронта. Вступил в Красную армию и был назначен начальником Всероссийского главного штаба. 13 апреля 1919 года его арестовали чекисты, подозревали, что он затеял антибольшевистский заговор. Стогов бежал к белым. Стал начальником штаба Кубанской армии. Был комендантом Севастополя в момент эвакуации Крыма. В 1930 году Миллер сделал Стогова начальником канцелярии председателя РОВСа. Кусонский являлся его заместителем.

Допросили свидетелей. 6 июля 1935 года суд признал «возведенные г. Федосеенко обвинения против генерал-майора Скоблина необоснованными и ничем не подтвержденными». 10 июля довольный Миллер написал Скоблину: «Примите от меня сердечные приветствия по случаю окончания этого неприятного для Вас, Надежды Васильевны и всех нас дела».

Но неприятности буквально подстерегали Скоблина и Плевицкую.

Сотрудник парижской резидентуры доложил Шпигельгласу 10 ноября 1935 года:

«Над 13-м навис „злой рок“: одна беда ползет следом за другой. На прошлой неделе у него украли машину. Увели ее около галлиполийцев. 13-й подозревает, что это дело рук туркуловской банды. Был он этим случаем сильно удручен, но понемногу успокоился. Машина застрахована, и ему, очевидно, возместят ее фактическую стоимость.

Теперь недостает, чтобы у меня сперли машину. Я решил устроить в ней потайной замок к контакту, всё же меньше шансов, что ее сопрут. Ну и дела!»

С Туркулом советская разведка здорово промахнулась. Пути Скоблина и Туркула разошлись. Антон Васильевич, охваченный желанием свергнуть руководство РОВСа и взять власть в свои руки, превратился в вождя радикалов. В этом качестве он напрочь раздружился со Скоблиным и, как считали разведчики, делал ему всякие гадости.

В Париж ушла еще одна шифровка, а в личное дело Скоблина положили короткую справку: «Дуче сообщено, чтобы он обратил внимание на вновь начавшийся разговор о материальном положении 13-го, источниках его дохода и пр. (ИНД от 11 февраля), а также необходимо подготовить 13-го к возможному объяснению и предложить ему войти в рамки бюджета с таким расчетом, чтобы получаемое от нас содержание не проявлялось для посторонних».

Шпигельглас быстро ответил Центру:

«Финансовая сторона 13-го меня не беспокоит. У 13-го всё подсчитано, сведены все его расчеты, начиная чуть ли не с 1922 года. У него должны быть в сейфе деньги, акции или ценные бумаги.

Чтобы показать Миллеру и только Миллеру, а не подпоручикам Ивановым, с какими деньгами она (Плевицкая. — Л. М.) возвращается из турне, я купил здесь к тем леям, какие 13-й привез с собой, еще 100 000 лей (это 8000 франков). Пакет солидный, мы показали Миллеру, потом произвели обмен на франки. Потеря ничтожная. Я считаю нужным купить на 25 000 франков (минимум) — ценных бумаг (скажем, французскую ренту) и положить их в сейф 13-го (у него есть в банке сейф).

Я прошу вас разрешить мне самостоятельно распоряжаться железным фондом во всех случаях, когда я по ходу дела вижу необходимость производить денежные комбинации. Ведь в самом деле опыт показал, что я деньгами не швыряюсь — раз, что в моих же интересах — быть сугубо осторожным — два, что запросы по телеграфу не всегда для вас понятны, ибо исчерпать по телеграфу все „за“ и „против“ невозможно, — три.

Наконец, с точки зрения оперативной, мой железный фонд должен быть эластичным, он должен служить нашему делу, в противном случае он превращается в мертвый груз, который, пожалуй, безопаснее хранить у вас, чем у меня».

Но откуда в Центре вообще узнали, что руководство РОВС проявляет нездоровый интерес к материальному положению Плевицкой и Скоблина? И что означает аббревиатура ИНД, которая всё чаще стала встречаться в шифропереписке парижской резидентуры с Центром? Это длинная история, связавшая Плевицкую и Скоблина с еще одним видным в эмиграции человеком.