Певица и генерал дают подписку

Срочное послание от резидента в Вене было расшифровано на Лубянке в порядке очередности. Листок из шифровального блокнота передали машинистке, допущенной к работе со сверхсекретными материалами. Заложив три копии, она стремительно перепечатала телеграмму. Высокий молодой человек сложил листки в картонную папку с завязками и отправился в кабинет заместителя начальника Иностранного отдела ОГПУ.

В принесенной им папке лежала короткая телеграмма из Вены: «ЕЖ/10 вернулся в Вену из Парижа. Жена генерала согласилась работать для нас. Имеем подписку и первые сведения. Подробности будут сообщены почтой. Почтой жду подробных указаний».

Письмо из Вены от 1 октября 1930 года не заставило себя ждать. Третий пункт обширного послания гласил:

«При сем пересылаю доклад „Сильвестрова“ о его поездке в Париж. Генерал пошел на всё и даже написал на имя ЦИК’а просьбу о персональной амнистии. По моему мнению, он будет хорошо работать. Жалко только, что до сих пор нет от вас никаких инструкций.

Подписка Скоблина писана симпатическими чернилами „пургеном“ и проявляется аммоняком (летучая щелочь). Беда в том, что когда аммоняк улетучивается, то снова письмо теряется. Пусть у нас его проявят какой-либо другой щелочью после первого чтения.

Визитная карточка служит явкой (пароль). Генерал будет разговаривать с любым посланным от нас человеком, который предъявит ту же визитную карточку. Прошу срочно указаний. Месячное жалованье, которое желает генерал, около 200 американских долларов».

В сентябре 1930 года советская разведывательная сеть в Париже пополнилась еще одним агентом. Вернее, двумя, потому что Надежда Васильевна Плевицкая принимала участие во всех делах мужа. И в первой же телеграмме о большом успехе особо отмечалась вербовка Плевицкой.

Личное дело генерала, которое хранится в архиве внешней разведки, начинается короткой справкой:

«Скоблин Н. В., бывший офицер царской армии. Участник империалистической войны. В 1917 году будучи штабс-капитаном был в составе отдельного ударного отряда 8-й армии. Был в Корниловском ударном полку, Славянском ударном полку. Участник Гражданской войны. Участник корниловского „Ледяного похода“. Служил в Корниловском ударном полку вместе с белой армией. Эмигрант. Эвакуировался вместе с белой армией. В 1921–25 году избран в члены Совета Правления общества галлиполийцев. Был на Галлиполи. Является руководителем корниловского объединения за рубежом. В 1929 году привлекался „Крестьянской Россией“ к руководству военной работой. Член РОВС. После назначения ген. Миллера и исчезновения Кутепова якобы привлекался к руководству и работе РОВС по разведке.

Женат на известной артистке Плевицкой Н. В.

Постоянно находится во Франции. Имел небольшую ферму на Юге Франции, которую сейчас продал и переехал в Париж, где приобрел участок земли под Парижем в Озуар-ла-Феррьер, где и живет».

Вот, собственно, и всё, что в 1930 году в Москве знали о генерале.

Впоследствии, когда в среде эмигрантов любовь к Плевицкой и уважение к Скоблину сменятся ненавистью и злобой, станут уверенно говорить, что они купили дом 345 на авеню маршала Петена в городке Озуар-ла-Феррьер на деньги советской разведки.

Но это не так. Дом они приобрели в рассрочку еще до вербовки, на деньги, полученные за концерты Надежды Васильевны, которая многие годы собирала полные залы. Два младших брата Скоблина, тоже покинувшие Советскую Россию, постоянно жили вместе с ними: Феодосий Владимирович, бывший подпрапорщик Корниловского полка, и Сергей Владимирович — ему было всего 23 года, и он писал стихи…

Историки должны быть благодарны Петру Григорьевичу Ковальскому, имевшему склонность к эпистолярному жанру. Он оставил полное описание встреч с Плевицкой и Скоблиным, встреч, которые определили их судьбу.

Ковальский отправился во Францию 1 сентября 1930 года. Так началась одна из самых успешных операций советской разведки. Поздним вечером 2 сентября он прибыл в Париж. Большие вокзальные часы показывали четверть двенадцатого. На привокзальной площади Ковальский взял такси и велел отвезти его, как ему было предписано в Вене, в отель «Монсени».

Петр Георгиевич провел беспокойную ночь. Незнакомый город, где говорят на языке, которого он не знает… И главное: как его встретит старый знакомый после почти десятилетнего перерыва? Ответное письмо Николая Владимировича, полученное в Вене, было вполне доброжелательным. Он с явным удовольствием пригласил в гости бывшего сослуживца. Но какой будет реакция Скоблина, когда дело дойдет до откровенного разговора? Как поведет себя генерал? Возмутится? Потребует уйти? Вызовет полицию? Или затеет двойную игру и даст знать своим из контрразведки РОВСа?

Волнения были напрасны.

Потом, вернувшись с победой, Петр Георгиевич подробно расскажет сотрудникам венской резидентуры, как именно он нашел подход к Скоблину и Плевицкой, и 16 сентября 1930 года составит детальный письменный отчет:

«3 сентября в 11 часов я отправился в „Zerbason“ (rue de Grommont) с целью получить адрес Скоблина, так как в предыдущем письме Скоблин для связи указал мне вышеозначенный адрес (Zerbason — это русское концертное бюро, возглавляемое князем Церетели). Здесь мне сказали, что адреса Скоблина не знают, но знают, что он приехал из своего хутора под Ниццей и живет во вновь строящемся городе в 30–40 километрах от Парижа, город этот называется Ozoir la Ferriere.

Я немедленно отправился на вокзал и поехал по указанному мне проблематичному адресу. Приехал я на станцию Ozoir la Ferriere в 5 часов вечера (я должен сообщить, что станция расположена в лесу и отстоит от города в трех километрах), и так как я не владею французским языком, то, естественно, не пытался расспрашивать, где находится город, а тем более, где живет Скоблин, а решил сам, без помощи найти город, а там, в мэрии, узнать и адрес Скоблина. Выйдя со станции, я повернул в совершенно противоположном направлении и, пройдя три километра, обнаружил, что ухожу от города и что до города осталось уже шесть километров. Установив ошибку, я зашагал обратно и случайно по дороге встретил трех человек, говорящих между собой по-русски. Я немедленно обратился к ним с просьбой указать адрес Скоблина. Они любезно проводили меня до строительной конторы, где я с трудом получил адрес Скоблина, а также и план города (при сем прилагаю). Адрес Скоблина: Ozoir la Ferriere, Seine et Marne, M-el Petain.

Прибыв по указанному адресу, я Скоблина не застал, но, прождав минут пятнадцать, я добился своего и увидел подъезжающий автомобиль, а в нем цель моих устремлений — генерал Скоблин. Встреча со Скоблиным носила самый дружеский характер. Он сейчас же познакомил меня с „Надюшей“ со словами:

— Это тот Петя, о котором я тебе так много говорил.

Вместе с Скоблиным из Парижа приехал и Плевицкий, бывший муж жены Скоблина — Надежды Васильевны Плевицкой. Весь вечер разговор вели на отвлеченные темы, а больше всего я вспоминал со Скоблиным наши „ротные дела“ и друзей по полку, а также и по Добрармии.

Из разговора я выяснил, что Скоблин организовал четыре года назад хутор в ста километрах от Ниццы и что благодаря неурожаю виноград прогорел и аренду больше не возобновляет; что они (то есть Скоблин и Плевицкая) купили дом, уплатив десять тысяч франков, и каждый месяц в течение десяти лет должны уплачивать 800 франков.

Когда же Плевицкая стала меня расспрашивать, как поживает брат Скоблина Владимир, то Скоблин резко оборвал ее и перевел разговор на тему о жизни в Вене, и, как оказалось после, Скоблин хотел скрыть перед бывшим мужем Плевицкой, что я имею отношение к его братьям, а тем самым и к СССР.

В разговорах мы досиделись до одиннадцати часов вечера и пропустили последний поезд, и мне пришлось ночевать у Скоблина. 4 сентября рано утром я уехал в Париж. Условившись с Скоблиным, что он 5 сентября в одиннадцать часов приедет ко мне в Париж и тогда я ему передам письмо брата и поговорю с ним, так как присутствие Плевицкого мешало остаться наедине с Скоблиным.

5 сентября в одиннадцать часов Скоблин пунктуально был у меня. Скоблин приехал с женой, так как она его никуда со мной одного не отпускала (боялась, чтобы не удрал). Со Скоблиными я поехал делать покупки, так как они ожидали 6 и 7 сентября гостей. В час дня Плевицкая заявила, что она голодна, и я предложил ей поехать пообедать, на что она мне ответила:

— Я с удовольствием поеду, но вы знаете, что мне ехать в какой-нибудь ресторан неудобно, ведь меня здесь все знают.

Я на это сказал, что, конечно, я превосходно понимаю, что такой звезде не место обедать в столовках, и мы решили ехать обедать в Эрмитаж».

Полностью этот парижский ресторан назывался так: «Большой Московский Эрмитаж». Он был модным и дорогим, оттого Надежда Васильевна его и предпочла. Точнее было бы назвать его рестораном-кабаре. Здесь пели такие известные в ту пору певцы, как Юрий Морфесси, Александр Вертинский, Алеша Дмитриевич, выступал цыганский хор. Открыл ресторан — для живущих в Париже русских и для всех поклонников русской кухни — Алексей Васильевич Рыжиков, который когда-то руководил и московским «Эрмитажем». Поваром пригласил Федора Дмитриевича Корнилова. Его представляли как личного повара последнего русского императора. Он им не был, а работал в столичном ресторане «Европа», и его не раз приглашали в Царское Село на большие торжества. Потом Корнилов открыл свой ресторан «Осетр» на Пляс Пигаль.

Вернемся к отчету Петра Ковальского:

«Пообедав в Эрмитаже, мы отправились бриться, и в парикмахерской Скоблин попросил меня передать ему письмо. Вручая письмо, я ему сказал, что по существу письма хочу с ним немедленно переговорить, но считаю, что парикмахерская — не место для разговоров. Мы условились с Скоблиным поговорить немедленно по приезде к нему. Я поехал вместе со Скоблиными в Ozoir la Ferriere.

По приезде я предложил Скоблину пойти со мной погулять и, когда мы прошли в глухие улицы города, я прямо заявил Скоблину, что приехал специально спросить его, думает ли он бросить затеянную им авантюру и не прекратит ли он играть в солдатики и согласен ли он вернуться как солдат в ряды „родной“ армии?

Скоблин был огорошен поставленным ему вопросом и спросил, на каком основании я задаю ему подобный вопрос. На это я ему ответил:

— Мы решили еще раз предложить всем тем, кого считаем полезными, прекратить белую авантюру и вернуться в ряды новой „русской“ армии.

На это Скоблин меня спросил:

— Кто это „мы“?

— Генеральный штаб СССР! — последовал мой ответ.

— Но если я возвращусь, то там создадут показательный процесс или просто меня расстреляют.

На это я ему ответил:

— Коля! Ты ведь не маленький и должен превосходно знать, что ты не представляешь из себя более или менее крупной величины, а являешься просто военным спецом и показательный процесс над тобой не представляет никакого интереса, а расстреливать тебя — это только поднять международную шумиху, так что, если ты здраво рассудишь, то поймешь, что ты сказал глупость. А тем более я тебе даю гарантию Генштаба, что ты будешь цел и невредим. Конечно, я тебе не говорю, что ты получишь строевую часть. Из тебя сначала надо выкурить твой белый дух, перевоспитать тебя в духе нашей новой армии, а тогда допустить к строевым должностям. Но что ты получишь должность в штабе, то это я тебе гарантирую. Помни, Коля, что я превосходно знаю твой патриотизм и любовь к нашей великой России. А когда поднялся вопрос о твоей вербовке у нас в штабе, то раздались голоса, что Скоблина можно просто купить, предложив ему пару долларов. А я на это возразил, что Скоблин не продается и если он пойдет к нам, то только во имя служения Родине и родной армии. И теперь я жду от тебя прямого ответа: ты с нами или против нас?

Скоблин с дрожью в голосе и со слезами ответил:

— Петя, я всегда считал тебя своим лучшим другом и осуждать тебя за твое поступление в Красную армию не имею права. Каждый по-своему смотрит на вещи, но в данный момент ответить тебе на твой прямой вопрос я не могу, так как это коренная ломка моих убеждений, да и кроме того я связан присягой и тесной дружбой с моими подчиненными, разбросанными по всему свету, которые слепо верят мне и готовы со мной идти в огонь и воду. А еще я связан с Надюшей (его жена), и без нее я не решаюсь дать тебе тот или иной ответ.

Учтя то, что Скоблин находится всецело под влиянием и в экономической зависимости от жены, я решил перенести весь огонь на другой фронт, а именно повести наступление на фронте Плевицкой и, прекращая наш разговор с Скоблиным, я ему сказал:

— Меня удивляют твои рассуждения о присяге, ведь присягу ты давал не личности, а своему народу, и я тебя зову служить народу, и этим самым ты не только не нарушаешь присяги, а больше ее подтверждаешь, разрывая с врагами народа. Что же касается подчиненных тебе чинов, то мы никогда не думали, чтобы ты рвал с ними. Я глубоко убежден, что честные по твоему указанию будут нами завербованы и в Москве будут вместе с тобой служить русской армии.

На этом наш разговор прекратился, и я, дождавшись, когда Скоблин уедет в ближайшую деревню за молоком, энергично взялся за Плевицкую.

Я начал доказывать (предварительно узнав от нее самой ее происхождение), что она как дочь крестьянина, дочь трудящегося должна служить трудящимся, ей не место распевать песни горя русского народа по кабакам Парижа, что ее песня должна воодушевлять стройку новой свободной жизни, что только там (то есть в СССР) ее знают и понимают и ждут ее. Одним словом, залил столько, что „моя баба“ разревелась и заявила мне, что у меня „дивная чисто русская душа“ и что я ей внес своими словами бодрость и что она со мной согласна, что ей место не здесь, а там с „родным народом“, что она из народа и несет песню народа, которую здесь не могут понять, ведь это могут понять только такие „чистые русские души“, как моя, и добавила, что она готова хоть сейчас возвратиться на родину, но боится за самое дорогое в ее жизни — это Колечку. А ведь если он возвратится, то его непременно расстреляют.

Почувствовав, что мое сражение выиграно и что надо действовать энергичнее, я заявил Плевицкой, что я говорил с Колечкой и что стоит ему только заявить, что он согласен служить у нас, его полная безопасность гарантирована, и что я считаю, что она должна повлиять на него. Плевицкая дала мне слово переговорить со Скоблиным, но от себя добавила, что она уверена, что раз я говорю, что „Колечке“ ничего не угрожает, то он согласится „работать“ с нами.

Закончив на этом наш разговор, я вечером уехал из Ozoir la Ferriere, но Плевицкая взяла с меня слово, что я вернусь 7 сентября и пробуду у них два дня и тогда мы всё выясним.

7 сентября я приехал в двенадцать часов, но переговорить с Скоблиным и Плевицкой мне в течение целого дня не удалось, так как у них были гости. Но за эти дни я присмотрелся к жизни Скоблиных и увидел, что материально положение их неважно и что они очень нуждаются.

8 сентября мы поехали автомобилем в Париж. Когда в Париже я остался наедине с Плевицкой, а Скоблин пошел по делам своей дачи, Плевицкая начала мне жаловаться на свое тяжелое материальное положение и сказала:

— Петр Георгиевич, ведь вы понимаете, что я большая артистка и мне нужны туалеты, а для туалетов нужны деньги, а вот их-то и нет.

На это я сказал, что мне важен ответ Скоблина, а деньги — это мелочь. Если она будет связана с нами, то это, пожалуй, удастся урегулировать. По приходе Скоблина мы отправились обедать опять в Эрмитаж, и Плевицкая сказала, что она очень рада, что имеет возможность хоть сейчас по-человечески посидеть в хорошем ресторане.

Из Парижа на автомобиле мы отправились домой к Скоблиным. По приезде я прямо заявил Скоблину, что время у меня ограничено и я хочу знать его прямой ответ: да или нет. Тогда Скоблин мне сказал, что он не знает, что он сейчас может делать в СССР — в Штабе он работать не хочет, а другой работы принять не может, так как ничего не умеет делать. На это я ему возразил, что это мелочь и мне важно знать в принципе согласие его работать с нами. Да и о его отъезде говорить преждевременно, так как нам необходимо официально оформить его возвращение, а на это потребуется не менее шести — восьми месяцев, и что за это время мы присмотримся к нему и он докажет здесь, на месте свою лояльность и преданность СССР, и что я считаю, что он сейчас принесет гораздо больше пользы здесь, чем в СССР.

На это последовал вопрос Скоблина:

— Где я буду числиться на службе?

Я ответил:

— В Генштабе СССР.

— А в каком отделе?

— Не будь, Коля, мальчиком, конечно, в Разведывательном Управлении Республики.

— А что это такое и какое отношение имеет Разведывательное Управление к ГПУ?

Я ответил, что это средняя организация между Штабом и ГПУ.

— А скажи мне, пожалуйста, не предлагали ли вы Туркулу (бывший начальник Дроздовской дивизии, живет в Болгарии) работать с вами?

— Коля, не задавай глупых вопросов. Ты превосходно знаешь, что я из себя представляю и что подлинного ответа ты не получишь, — был мой ответ.

— У меня имеются сведения, что вы говорили с Туркулом и только не сошлись в цене, — говорит Скоблин.

— Хорош русский офицер, который за дело служения родине понимает торг. Но это не важно, и я хочу слышать твой прямой ответ, — работаешь ли ты с нами или нет?

Пауза минуты две:

— Я переговорил с Надюшей, и я согласен, но есть некоторые вопросы, какие я хотел бы выяснить.

— Мне важно было получить прямой ответ на мой вопрос, а детали не играют существенного значения. Получив твой прямой ответ, я готов заслушать и детали, говори.

— Первое, я хочу получить персональную амнистию, второе, я превосходно сознаю, что здесь я принесу гораздо больше пользы, чем в СССР, но ставлю обязательным условием, что я хочу держать связь только с тобой и знать только тебя. Не хочу связываться с вашими работниками в Париже, так как они себя скомпрометировали и немедленно провалят и меня. Ведь у нас довольно сильная, личная контрразведка в Париже; да, кстати, должен тебе сказать, что одно время генерал Миллер предлагал мне стать во главе контрразведывательной работы в СССР, но я отказался. И последнее — если вы будете воевать с Польшей и Румынией, я должен немедленно быть в рядах действующей армии, хотя бы и рядовым, и колотить эту сволочь. А остальное — мелочи, и о них поговорим после. Хорошо, что приехал ты, приехал бы другой с двумя письмами братьев, я бы поступил с ним иначе и, пожалуй, ему бы не поздоровилось здесь, во Франции. А тебя я знаю как честного человека и как моего друга и верю тебе, как самому себе.

На этом наш разговор на интересующую меня тему окончился, и мы разошлись, условившись, что оформим наше дело 9 сентября.

9 сентября утром я поехал в Париж и хотел там остаться, но Плевицкая решительно запротестовала, и я, получив деньги по почте, пообедав с Скоблиным в гостинице, возвратился опять к ним.

Всю дорогу Плевицкая жаловалась мне на недостаток средств не только для приобретения нарядов, но и для существования. Плевицкая просила меня содействовать ей в получении визы в Польшу, так как ей кто-то сказал, что ей не дают визы, так как наше правительство не согласно на это. Я обещал ей по силе возможностей содействовать во всем. Плевицкая предложила мне 10 сентября осмотреть окрестности Парижа, и я согласился.

10 сентября утром я предложил Скоблину оформить его согласие и для большей конспирации предложил Скоблину писать свое заявление пургеном. Когда была написана Скоблиным первая часть заявления, я сказал, что для полной гарантии Скоблин должен дать и подписку, и продиктовал ему подписку (заявление с подпиской — при сем прилагаю).

Но написав заявление, Скоблин спохватился и спросил меня:

— А как же я должен сейчас поступать? Я дал подписку, что не буду выступать активно и пассивно, а тем не менее остаюсь в рядах белой армии. Теперь меня могут обвинить в новом предательстве. Я хочу иметь какой-либо оправдательный документ, что я в данный момент уже не занимаюсь предательством.

Дабы успокоить Скоблина, я написал ему пургеном следующую записку: „Предлагается вам активизировать вашу работу в РОВС. Петр. Париж 10 сентября 1930 г.“. А карандашом поверх написал совершенно безопасную записку.

Написав заявление, Скоблин спросил меня, а что он должен теперь делать и как себя вести в отношении монархистов ОВС (Обще-Воинского союза), своего полка и партии „Крестьянская Россия“, которая его зовет в свои ряды.

Вместе с этим Скоблин добавил, что у него натянутые отношения с генералом Миллером из-за заигрывания Миллера с монархистами и что он, Скоблин, уже просил освободить его от командования полком. Я сказал, что он не должен порывать ни с кем, активизировать свою работу среди РОВС и ждать наших дальнейших инструкций.

Как явочный документ для связи я получил от Скоблина его визитную карточку (которую при сем прилагаю) и сломанный карандаш, половина которого хранится у Скоблина. Но, передавая всё это, Скоблин опять просил держать связь только со мной.

Вручая мне всё это, Скоблин сказал мне следующее:

— Ты сам понимаешь, что я всех знаю и меня все хорошо знают, я могу принести вам (не вам, а теперь нам — поправил я его) пользу. Но для этого необходимо возобновить знакомства, а возобновить знакомства, начать принимать у себя людей стоит очень дорого, а теперь мы сидим без копейки.

Я его перебил и сказал:

— Коля, всё я понимаю хорошо и прошу назвать сумму, которая бы тебя удовлетворила, я смотрю на тебя не как на человека, который будет нас случайно снабжать документами, а как на нашего постоянного работника. Поэтому прошу назвать сумму, которую ты хочешь получать ежемесячно.

Скоблин начал мяться, и видно было, что он боится продешевить. Скоблин спросил меня, сколько я получаю. На что я ему ответил, что получаю столько, сколько мне необходимо для жизни.

После долгих колебаний Скоблин сказал, что ему лично ничего не нужно. Но для жены, так как ей надо покупать наряды, и для приемов он просил доплачивать ему двести пятьдесят долларов и здесь же добавил, что кроме этого у него есть личная просьба ко мне, а именно: он просит до 5 октября выдать единовременно пять тысяч франков, так как ему необходимо платить по векселю. На всё это я ответил, что я не имею полномочий говорить о суммах и сообщу куда следует, что же касается пяти тысяч франков, то это я постараюсь ему сделать по приезде в Вену.

10 сентября после упомянутого разговора мы отправились осматривать Булонский лес.

В лесу Скоблин сказал, что он считает целесообразным завербовать и его адъютанта Копецкого, который сейчас находится в Праге. На это я сказал Скоблину, что я думаю, что по его указанию мы завербуем много кирилловцев, но Скоблин подчеркнул, что он будет только указывать людей, а вербовкой будем заниматься мы сами.

11 сентября вечером по желанию Плевицкой мы отправились ужинать в Эрмитаж. Здесь Плевицкая, чокнувшись со мной и Скоблиным, на уход предложила выпить за „наше общее дело“. В Эрмитаже Плевицкая познакомила меня с сыном графа Л. Толстого. Представляя меня, она сказала:

— Это Петя, наш друг — один из пионеров Добровольческого движения, сподвижник генерала Корнилова.

В этот день на память от Плевицкой я получил ее книгу.

Вечером я хотел остаться в Париже и на следующий день выехать в Вену, но Плевицкая заявила, что она боится ехать одна назад домой (был час ночи), и просила меня проводить их, и таким образом мне пришлось задержаться в Париже до 13 сентября.

12 сентября днем Скоблин начал разбирать свою корреспонденцию и среди писем обнаружил письмо „Крестьянской России“. Я просил дать его мне. Сначала Скоблин не соглашался, но, получив от меня слово, что я, сфотографировав его, немедленно возвращу, вручил мне таковое.

При прощании Скоблин просил меня выполнить его просьбу и прислать ему не позже 5 октября пять тысяч франков.

13 сентября я выехал из Парижа через Страсбург, Мюнхен, Зальцбург и 14 сентября в 9.30 приехал в Вену».

Невероятно довольный своим успехом, Петр Ковальский с удовольствием рассказывал, как ловко он исполнил задание и уговорил генерала Скоблина перейти на сторону советской власти. Сам Ковальский сделал этот выбор девять лет назад, когда в Варшаве позвонил в дверь советского полномочного представительства. Едва его впустили, он сразу всё выложил дежурному: готов делать всё, что понадобится, лишь бы простили и разрешили вернуться на родину.

Но Ковальский порвал с прошлым и перешел на другую сторону от безденежья, тоски и вообще полной безысходности. А у Скоблина — любимая жена, налаженная жизнь в благополучном Париже, положение, машина, загородный дом, они с Плевицкой по нескольку раз в год путешествуют по всей Европе. Вот если бы Скоблин, одинокий и нищий, хотя бы на день оказался в 1921 году в Польше, Ковальский не сомневался бы в успехе своей миссии.

Только расставшись с Надеждой Васильевной и Николаем Владимировичем, Ковальский вздохнул с облегчением. Дело сделано! Он справился с заданием! Завербовал генерала Скоблина, крупнейшую фигуру в русской эмиграции. За такой успех Москва расщедрится на награду. А лучшей наградой для Ковальского была бы длительная заграничная командировка — и вместе с семьей, скучавшей по нему в Харькове.

За вербовку Скоблина его, конечно, похвалили. Хотя находившиеся в Вене разведчики пока не представляли, какого рода информацию сможет поставлять им бывший белый генерал.

Удовлетворение от вербовки Скоблина Ковальскому несколько подпортило отсутствие писем из дома, из-за чего Петр Григорьевич закатил истерику сотрудникам венской резидентуры. И отправил весточку жене:

«Дорогая Рая!

Ты представить себе не можешь, как я зол на наших „ребят“, которые выкинули следующий номер: прислали извещение, что пересылают твои письма, а письма пересланы не были — такого свинства я никак не ожидал; и, таким образом, я уже около двух месяцев не знаю, что с вами делается и как вы живете, так как получил последнее письмо — N 4, написанное в начале июня.

В данный момент меня очень беспокоит твое материальное положение, а также я обеспокоен топливным вопросом, ведь наши газеты сообщают о перебоях на топливном фронте, а учитывая работу нашего ХЦРК (Харьковский Церабкооп, то есть Центральный рабочий кооператив. — Л. М.), я боюсь, чтобы не получился перебой в снабжении топливом в Харькове и вы не остались на зиму „на бобах“. Сообщи немедленно, как поступили „ребята“ с продлением моей командировки, и освети этот вопрос в следующем письме. Возможно также, так как если я совсем снят, то с „Радяньской спилкой“ надо произвести полный расчет, а для этого надо переслать мои командировки, по которым ты получишь.

Пиши о себе и о детях более подробно и больше, а также я ожидаю карточку всей троицы: мама, Вита и Ляля. О себе писать я не буду, так как в предыдущих письмах уже писал слишком много. Одно могу сообщить, что за лето я поправился на восемь кило, то есть на двадцать фунтов. Ты себе представить не можешь, как мне надоела эта лакейская Европа, как хочется увидеть вас всех, как хочется поругаться на заседаниях райбюро ХЦРК, как хочется быть с вами вместе и дышать вашим, правда, сейчас довольно тяжелым, но здоровым воздухом.

Вам, находящимся там, вам, строящим новую жизнь, не видно той гигантской работы, какую вы совершаете, а мне здесь, наблюдающему за вами со стороны, следящему за каждым вашим шагом, читающему газеты всего мира, видно, как вы с каждым днем превращаетесь в гиганта, и даже та наглая свора, которая вас здесь каждый день травит, которая готова вас всех разорвать на клочки, и она сейчас признает ваш колоссальный рост и начинает трубить тревогу.

Я знаю, что ты скажешь: хорошо тебе, находящемуся в довольстве, со стороны так рассуждать. Я знаю, Раек, что эта стройка новой жизни не приходится легко, что пояса довольно туго подтянуты, но, Раек, всё не делается сразу — надо немного потерпеть. А что касается меня, то ты должна знать, что сижу здесь я не ради удовольствия и развлечения, а ради дела и, как только буду свободен, сейчас же примчусь к вам.

Все мы делаем маленькое дело стройки большой жизни.

Дорогой Раек, пиши подробней и больше о вашей жизни и о жизни всех.

Целую вас всех».

Неустанная забота Ковальского о семействе и о собственном материальном благополучии раздражала не только резидента в Вене, но и начальника отделения Иностранного отдела ОГПУ, ведавшего борьбой с белой эмиграцией. Украинские чекисты все проблемы семьи Ковальского перекладывали на Москву.

Харьков информировал Москву: «Жена „Сильвестрова“ обратилась к нам с просьбой назначить ей жалованье, так как она обременена большой семьей. Для сведения сообщаем, что до августа месяца она получала по прежней службе „Сильвестрова“ 250 рублей в месяц».

И заодно переслали письмо, которое Раиса Ковальская адресовала своему мужу. Прочитав письмо, в Иностранном отделе составили ответную шифровку в Харьков:

«Переданное вами нам для передачи „Сильвестрову“ письмо от его жены нами не передано ввиду его содержания.

В дальнейшем считаем необходимым продолжить выдачу жене „Сильвестрова“ 250 рублей в месяц, отнеся расходы за наш счет.

Просьба принять соответствующие меры к тому, чтобы в будущем письма такого содержания не посылались. Считаем, что с выдачей 250 рублей в месяц вопрос будет соответствующим образом урегулирован и „настроение“ изменится».