Сведение счетов

Ровно за неделю до вынесения приговора Надежде Васильевне Плевицкой в Москве поставили точку в жизненном пути человека, который решил ее судьбу.

Седьмого декабря 1938 года народный комиссар внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопасности Николай Иванович Ежов перестал быть наркомом. Арестуют его только через четыре месяца, но он уже был обречен. Николай Иванович и Надежда Васильевна покинут сей мир в один год. Талантливая певица умрет в своей камере. Бывшего наркома пустят в расход недавние подчиненные.

А бывшего генерал-лейтенанта царской армии и председателя Русского общевоинского союза Евгения Карловича Миллера расстреляют раньше — 11 мая 1939 года во внутренней тюрьме Главного управления государственной безопасности НКВД. Он содержался в тюрьме под именем Петра Васильевича Иванова. Под этим именем и был приговорен к смерти.

Когда он пришел в себя в тюрьме, то попросил следователя разрешить ему написать записку жене. Ему дали карандаш. Генерал спешил успокоить жену: «Как и что со мной случилось, что я так неожиданно для самого себя уехал, даже не предупредив тебя о более или менее возможном продолжительном отсутствии, Бог даст, когда-нибудь расскажу, пока же прошу тебя поскольку возможно взять себя в руки, успокоиться, и будем жить надеждой, что наша разлука когда-нибудь кончится. О себе, конечно, ничего писать не могу».

Евгений Карлович наивно полагал, что весточку передадут жене. В старой России узникам не возбранялось писать родным. Но его письмо просто положили в дело. Как и записку, адресованную начальнику канцелярии РОВСа Кусонскому. Генерал беспокоился из-за того, что не будут исполнены его обещания помочь разным людям. И он скрупулезно перечислил, кому именно и сколько денег следует передать и где эти суммы взять.

Миллер пытался спастись. Дал показания. На допросах рассказывал всё, что знал.

В начале октября 1937 года написал подробную записку «Повстанческая работа в Советской России». Объяснил, что генерал Врангель, у которого он был начальником штаба, к подобным авантюрам относился отрицательно. Рассказал, что какое-то время состоял при великом князе Николае Николаевиче, который когда-то был его командиром в лейб-гвардии Гусарском его величества полку. Затем помогал Кутепову. При Александре Павловиче «заведовал денежными средствами», поэтому о боевой работе эмиграции точно знает лишь с 1930 года, когда сменил похищенного Кутепова и возглавил военную эмиграцию.

Миллер поведал, как однажды к нему пришел председатель эмигрантской организации «Крестьянская Россия» Сергей Сергеевич Маслов и призвал объединить усилия. Он умудрялся переправлять в Россию своих людей и литературу. Маслов, эсер по взглядам, в Гражданскую войну был членом Северного правительства у Чайковского.

Новый начальник дальневосточного отдела РОВСа генерал Дитерихс писал Миллеру о «большом повстанческом движении» в Приморье, Приамурье и Забайкалье, просил командировать к нему желающих принять участие в боевых действиях, а также присылать оружие и деньги. Но в штабе РОВСа пришли к выводу, что помочь ничем не могут.

Генерал-майор Борис Владимирович Геруа (Первую мировую окончил начальником штаба 11-й армии) просил Миллера помочь его организации в Румынии, имевшей, как он уверял, мощную агентурную сеть на юге России…

Миллер объяснял чекистам, что РОВС вовсе не располагал разветвленной агентурной сетью внутри СССР. Да и победные реляции руководителей других эмигрантских организаций не более чем самореклама: «Я предвижу опять упреки, что я ничего сенсационного не сказал о деятельности РОВС: да, потому что ничего такого не было. Я враг всяких бессмысленных авантюр, и за время моего пребывания в эмиграции и у других не видел еще ни одной, из которой вышел толк. Я поставил задачей по мере моих сил и возможностей выполнить завет генерала Врангеля. Его последние слова были: „Берегите армию!“».

Десятого октября 1937 года Миллер обратился с личным письмом к наркому Ежову. Изъявлял готовность использовать свое влияние, чтобы способствовать возвращению эмигрантов в Советскую Россию. Объяснил, что к эмиграции должны обратиться те, кому верят:

«Такими лицами сейчас являются ген. Кутепов (со времени моего нахождения на территории СССР я раза три слышал, что ген. Кутепов жив и нашел способ выйти из своего положения пленника Советской власти) и я, мнения которых для чинов РОВС и для других офицерских и общественных организаций несомненно авторитетны…

Если бы нам дана была возможность лично убедиться объездом вместе хотя бы части страны в том, что население не враждебно к власти, что положение его улучшается и что оно не стремится к перемене власти и общегосударственного порядка, то наш долг был бы об этом сообщить эмиграции, дабы открыть новую эру возвращения русских людей в Россию… Но нужны по крайней мере два голоса — Кутепова и мой, чтобы эмиграция хотя бы непредубежденно поверила или по крайней мере прислушалась… Тогда вопрос о русской эмиграции ликвидируется сам собой в течение нескольких лет».

Миллера обманывали, рассказывая о том, что Кутепов жив и даже на свободе. Пробуждали в Миллере надежду: послужишь нам и тебя отпустим.

Нарком Ежов пожелал на него взглянуть. 28 декабря 1937 года зашел к нему в камеру вместе со свитой, но не представился. Только потом следователь объяснил Миллеру, какой высокий гость у него побывал. Надо полагать, Ежов докладывал Сталину о предложении Миллера. Но вождя оно не заинтересовало. Обнародовать присутствие председателя РОВСа в Москве — значит признать, что он был похищен. Французское правительство возмутится. А лишний международный скандал не нужен.

Да и много ли пользы от миллеровского призыва к эмигрантам вернуться в Россию? Еще неизвестно, кто откликнется на его слова и приедет: желающие действительно начать новую жизнь или враги советской власти, которые получат легальную возможность пересечь границу?..

Если поначалу и был какой-то интерес к играм с участием Миллера, то он быстро пропал. Евгений Карлович вновь и вновь просил разрешения написать жене. Но ответа не последовало.

Шестнадцатого апреля 1938 года он написал митрополиту Московскому Сергию:

«Будучи длительно изолирован от внешнего мира, я особенно болезненно ощущаю невозможность посещения церкви. Условия, при которых я покинул свой дом, не позволили мне взять с собой даже Евангелие, чтение которого, особенно в настоящие дни, было бы для меня большим утешением. Поэтому примите милостиво мою покорнейшую просьбу и подарите мне Евангелие на русском языке.

Всё мое время я посвящаю чтению книг, получаемых из местной библиотеки, но был бы счастлив, если бы мог часть времени из немногих оставшихся мне лет (мне 71-й год) посвятить возобновлению и расширению моих познаний Библии и Житий Святых. Эти две книги я решаюсь просить у Вас, высокочтимый Владыко, во временное пользование на 2–3 месяца, а по прочтении обязуюсь их Вам возвратить».

Генерал верил, что его не станут держать за решеткой до бесконечности. Отпустят… А то, что его просто убьют, это и в голову не приходило.

Двадцать седьмого июля 1938 года Миллер обратился к Ежову. Приписал: «В собственные руки»:

«На этих днях минуло 10 месяцев с того злополучного дня, когда, предательски завлеченный в чужую квартиру, я был схвачен злоумышленниками в предместье Парижа, где я проживал как политический эмигрант по французскому документу, под покровительством французских законов и попечением Нансеновского Офиса при Лиге Наций, членом коей состоит СССР. Я ни одного дня не был гражданином СССР, и никогда моя нога не ступала на территорию СССР. Будучи тотчас связан — рот, глаза, руки и ноги — и захлороформирован, я в бессознательном состоянии был отвезен на советский пароход, где очнулся лишь 44 часа спустя — на полпути между Францией и Ленинградом.

Таким образом для моей семьи я исчез внезапно и бесследно 22 сентября прошлого года. Моя семья состоит из жены 67 лет и трех детей 38–41 года. Хотя в первые дни по прибытии в Москву я еще очень плохо соображал под влиянием исключительно сильной дозы хлороформа, мне всё же ясно представлялось, какой удар, какое потрясение, какое беспокойство должно было вызвать мое исчезновение у моей жены и детей.

Что я был похищен агентами Советской власти, в этом, конечно, никаких сомнений у моей жены быть не могло: пример Кутепова был слишком понятен, да и все эти семь с половиной лет со дня вступления моего в должность председателя РОВ Союза сколько раз возникали эти опасения и разговоры, причем положение пленников Сов. власти всегда рисовалось в самых ужасных красках, что ныне должно было вызвать у моей жены худшие опасения за мою дальнейшую судьбу.

Первое движение мое поэтому по прибытии в тюрьму было — дать знать моей жене, что я жив и здоров и пока что физически благополучен. Краткое письмо моей жене с этим известием я передал в начале октября допрашивавшему меня следователю. Не получив его обещания послать письмо по назначению, я в начале ноября передал Начальнику Тюрьмы при особом заявлении маленькую записку аналогичного содержания без подписи и без указания, где именно я нахожусь, прося добавить к моей записке какой-нибудь промежуточный адрес, по которому моя жена могла бы мне ответить о состоянии здоровья своего, детей и внуков.

Не получив никакого отклика на это заявление от 4-го ноября (как и на другие заявления от того же числа касательно похищенных у меня денег, принадлежащих другим лицам), я в личной беседе с Вами просил Вас настойчиво связать меня с моей женой, дабы ее успокоить относительно условий моего существования и самому получить сведения о ней и детях. 28 декабря в дополнение к личному разговору, а затем в конце марта и в апреле и моим заявлениям к Вам, я к Вам обращался вновь с этой просьбой, но никакого ответа не получил.

Прошло 10 месяцев, и я ничего не знаю о моей семье, и семья моя, видимо, ничего не знает обо мне.

Я вполне понимаю, что усердие не по разуму Ваших агентов, решивших похитить меня с нарушением всех международных законов и поставивших Вас перед „совершившимся фактом“, поставило Вас и все Сов. правительство в затруднительное положение и в необходимость впредь, до нахождения приличного выхода из создавшейся обстановки, скрывать мое нахождение в СССР, но всё же я не могу не обратиться к Вашему чувству человечности — за что Вы заставляете так жестоко страдать совершенно невинных людей — мои жена и дети никогда никакого участия в политике не принимали. Особенно же меня беспокоит состояние здоровья моей жены, всю жизнь страдавшей большой нервностью, выражавшейся в болезненных приступах при всяком волнении и беспокойстве. Моя жена — родная внучка жены А. С. Пушкина, урожденной Гончаровой, бывшей вторым браком за Ланским, и унаследовала, как и ее мать, и сестры, большую нервность, свойственную семье Гончаровых… Меня берет ужас от неизвестности, как отразилось на ней мое исчезновение. 41 год мы прожили вместе.

Никогда, ни в какие эпохи самой жестокой реакции ни Радищев, ни Герцен, ни Ленин, с историей которых я ознакомился по их сочинениям, изданным Институтом Ленина и Академией, не бывали лишены сношений со своими родными. Неужели же Советская власть, обещавшая установить режим свободы и неприкосновенности личности с воспрещением сажать кого-либо в тюрьму без суда, захочет сделать из меня средневекового Шильонского узника или второе издание „Железной маски“ времен Людовика XIV — и всё это только ради сохранения моего инкогнито?

Убедительно прошу Вас посмотреть на мою просьбу в данном случае с точки зрения человечности и прекратить те нравственные мучения мои, кои с каждым днем становятся невыносимее. 10 месяцев я живу под гнетом мысли, что я, может быть, стал невольным убийцей своей жены и всё это вследствие своей неосторожной доверчивости к гнусному предателю, а когда-то герою гражданской войны в Добровольческой Армии…

Надеюсь, что Вы найдете время ответить и на другие вопросы и просьбы, содержащиеся в моих заявлениях и письмах. Надеюсь также, что Вы отнесетесь благожелательно ко всему вышеизложенному, я — Ваш пленник — буду ждать с понятным нетерпением Вашего решения и приближающегося годового срока моего заключения».

Никто и не думал отвечать Миллеру. Ежову, чье пребывание на посту наркома приближалось к концу, уже было не до бывшего царского генерала. Чиновникам ниже рангом никто не поручал им заниматься. Так что его обращения были гласом вопиющего в пустыне. Он просидел в тюремной камере еще год. Никто им не интересовался. Потом кто-то вспомнил. Оформили смертный приговор.

Одиннадцатого мая 1939 года председатель Военной коллегии Верховного суда СССР армвоенюрист (специальное звание, приравненное к генеральскому) Василий Васильевич Ульрих подписал указание начальнику комендантского отдела административно-хозяйственного управления НКВД капитану госбезопасности Василию Михайловичу Блохину: «Предлагается немедленно привести в исполнение приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР над Ивановым Петром Васильевичем, осужденным к расстрелу по закону от 1 декабря 1934 г.».

«По закону от 1 декабря» — это вершина беззакония. Дело рассматривалось в ускоренном и упрощенном порядке, без участия прокурора и адвоката; прошения о помиловании по таким делам не принимались, приговоренных к высшей мере наказания сразу же казнили.

Расстреливая заключенных, Василий Блохин получит высшие ордена и сам станет генералом. Сталин высоко ценил тех, кто не гнушался грязной работы.

Начальник внутренней тюрьмы Главного управления государственной безопасности НКВД капитан госбезопасности Александр Николаевич Миронов приписал на документе: «Выданная личность Иванов под № 110 — подтверждаю».

Без ведома нового народного комиссара внутренних дел СССР Лаврентия Павловича Берии на Лубянке ничего не делалось. Со своей стороны он распорядился:

«Только лично

Начальнику внутренней тюрьмы

ГУГБ НКВД СССР

Предписание

Предлагается выдать арестованного Иванова Петра Васильевича, содержащегося под № 110, коменданту НКВД тов. Блохину».

Миронов написал: «Арестованного Иванова № 110 выдал коменданту НКВД».

Блохин расписался: «Одного осужденного принял».

Расстреляв генерала Миллера, они же вдвоем, как положено, составили акт:

«Приговор в отношении поименованного сего Иванова, осужденного Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР, приведен в исполнение в 23 часа 5 минут и в 23 часа 30 минут сожжен в крематории.

Комендант НКВД Блохин.

Начальник внутренней тюрьмы ГУГБ НКВД Миронов».

Вдова Евгения Карловича Миллера, Наталья Николаевна, не знавшая, как завершился его жизненный путь, умерла в 1945 году, дочь, Софья Евгеньевна, вскоре последовала за ней — ушла из жизни в 1946-м.