Почему решили завербовать Скоблина и Плевицкую?

Когда же на самом деле Плевицкая и Скоблин стали помогать советской разведке? Как это произошло? Они сами изъявили такое желание? Или их завербовали? И почему выбор пал именно на них?

Заранее продуманного плана у руководителей внешней разведки не существовало. Имя генерала Скоблина всплыло случайно. О Плевицкой на Лубянке и вовсе не думали.

Началось с того, что Иностранный отдел ОГПУ попросил украинских коллег передать им одного из своих секретных агентов для расширения закордонной работы. Государственное политическое управление Украины, как и другие правительственные организации, находилось в Харькове, который был тогда столицей Советской Украины. Начальники иностранного и контрразведывательного отделов украинского ГПУ ответили москвичам: «Посылаем автобиографию нашего с/с „Сильвестрова“. Вы обратились к нам с просьбой подыскать сотрудника, который мог бы выполнять работу в Юго-Славии. Мы решили рекомендовать вам для этой цели „Сильвестрова“. Последний является проверенным человеком, весьма толковым, решительным и настойчивым».

Даже в шифротелеграммах и служебных письмах, которыми обменивались между собой различные структуры госбезопасности, запрещалось называть подлинные имена. Секретный сотрудник ГПУ Украины, фигурировавший под псевдонимом «Сильвестров», — это бывший штабс-капитан царской армии Петр Георгиевич Ковальский, к которому проявили интерес в Москве.

Украинцы предупреждали:

«В 1927 году „Сильвестров“ был связан с Богомольцем в Бухаресте, и у нас имеются основания полагать, что Богомолец относился к нему с недоверием. Однако мы считаем, что это не может помешать работе „Сильвестрова“ в Югославии.

О вашем решении просим срочно нас известить, так как, если вы не найдете возможным использовать „Сильвестрова“ по Юго-Славии, мы его отправим на другую работу».

Упомянутый в письме из Харькова Виктор Васильевич Богомолец — известная фигура в мире спецслужб. Родился он в Киеве, в царской армии служил врачом. После Гражданской войны эвакуировался в Константинополь. Начал работать на британскую разведку, которая его отправила в 1922 году в Бухарест. Женился на румынке, выучил язык. Высокий жизнерадостный блондин, он легко устанавливал доверительные отношения с нужными ему людьми. Жадный до денег, был готов служить кому угодно. Предложил свои услуги румынской Службе секретной информации. И это не последний его наниматель. После войны Богомолец согласится работать и на советскую разведку.

А кто такой «Сильвестров», который сыграет решающую роль в судьбе главной героини этой книги?

Второго декабря 1929 года Петр Ковальский составил для нового начальства подробнейшую автобиографию. Чекистов интересовал не столько его жизненный путь, сколько знакомства в среде эмиграции, то есть интересные разведке люди, с которыми он, оказавшись за границей, мог бы возобновить отношения:

«Родился я 29 июня 1897 года в семье железнодорожника. Всю свою жизнь до 17 лет, то есть до 1914 года, я находился на иждивении моих родителей и под их неослабным родительским попечением. Таким образом, выросши в семье с мелкобуржуазной психологией, в семье, которая всё время тянулась к „великим мира сего“, и будучи воспитан как семьей, так и школой (я окончил 7 классов Миргородской мужской гимназии) в духе „российского патриотизма“ с „верой в царя и отечество“, я встретил 1914 год.

Волна патриотических манифестаций, я в то время был в Чернигове, взвинтила меня, и я, правда, при очень малом сопротивлении родителей оставил гимназию и поступил в Одесское военное училище, которое и окончил в чине прапорщика в 1915 году 1 мая. По окончании училища я в июне месяце 1915 года попал на фронт в 4-й пограничный Заамурский полк. Вот, собственно, с этого момента и начинается моя самостоятельная жизнь.

В полку я был „баловнем судьбы“, а именно: прибыл в полк в июне месяце 1915 года, в октябре месяце 1916 года я уже был произведен в штабс-капитаны, то есть получил три чина и имел восемь боевых наград, правда, будучи в это время три раза ранен. Моя личная храбрость меня близко придвинула к руководящей верхушке полка, а потом штаба дивизии и корпуса.

И таким образом я встретил, будучи командиром батальона, революцию 1917 года. Будучи совершенно политическим безграмотным, я долго не мог разобраться в сущности переворота. С одной стороны, среда, в которой я вращался, сразу враждебно отнеслась ко всему случившемуся, с другой, я увидел ликующую массу солдат. Очутившись между двух лагерей, но будучи органически связан с первым — я плыл по течению, митинговал, был членом полкового комитета, но определенного своего лица не имел. Как ни стыдно признаться, я только после февральского переворота узнал о существовании разных политических партий и о их существовании.

Но события развивались, начали поговаривать о формировании ударных отрядов, и меня как одного из лучших офицеров дивизии выделили на формирование ударного батальона, который влился в состав „отдельного ударного отряда 8-й армии“, которым тогда командовал генерал Корнилов.

С отрядом я участвовал в галицийском наступлении, после которого отряд был отведен на стоянку в Проскуров, где он переформировался в отдельный ударный полк имени Корнилова. В августе месяце 1917 года полк был спешно погружен и, как тогда говорили, направлен в Ленинград (на самом деле в Петроград. — Л. М.) на стоянку, но по прибытии в Могилев-губернский нас разгрузили и разместили в казармах, которые находились в непосредственной близости к ставке.

На следующий день начался Корниловский переворот, в котором полк принимал самое деятельное участие. По „окончании переворота“ полк был отправлен Временным правительством на ссылку — район станции Печановка. Здесь на основании приказа Временного правительства полк был переименован в „Первый Славянский ударный полк“ и влит в состав 2-й Чехо-Словацкой дивизии. Здесь произошли перевыборы полкового комитета, и я попал в председатели полкового комитета».

Необходимы некоторые пояснения к рассказу Ковальского.

Чехи и словаки жили под властью австрийского императора. В Первую мировую войну массово переходили на сторону России, чтобы воевать на стороне Антанты и заслужить право на независимость. 4 сентября 1914 года император Николай II благожелательно принял делегацию чехов и словаков, обещал помочь им создать свое государство. Российский военный министр подписал приказ о создании чешских воинских частей (см.: Военно-исторический журнал. 2010. № 6). Штаб Киевского военного округа сформировал «Чешскую дружину» из четырех рот.

Дело закипело, когда в апреле 1917 года в Россию приехал будущий первый президент Чехословакии Томаш Масарик. Начался набор добровольцев для чешско-словацких (так тогда говорили) войсковых частей. Развернули две дивизии, в одну из которых и попал Ковальский.

«Работая в полковом комитете, — продолжал Петр Ковальский, — я ближе подошел к солдатской среде, но всё же это не была моя среда. Но мой „демократизм“ вызвал враждебное отношение ко мне некоторых из моих товарищей.

Приблизительно в 20-х числах октября к нам в полк „прилетел“ комиссар Временного правительства Иорданский, созвав митинг, начал упрашивать полк забыть те обиды и недоверие, которое было высказано ему Временным правительством, и согласиться взять на себя охрану Киева от „анархо-большевистской“ опасности.

Полк уговорили, и 28 октября с боем мы взяли станцию Киев у петлюровцев и, заняв вокзал, передали его для охраны чехословакам, а сами разместились в военном училище на Печерске. Начался бой: со стороны арсенала на нас наступали большевики, со стороны зверинца — петлюровцы. Продержавшись в такой блокаде два дня, полк по настоянию полкового комитета заявил, что он прибыл в Киев не для разрешения силой оружия политических споров, а для несения охранной службы, а посему предложил командованию прекратить „братоубийственную бойню“. После такого заявления командир полка приказал арестовать президиум полкового комитета, председателем которого был я, на что последовало заявление полка, что при аресте хотя бы одного из членов полкового комитета полк арестует весь командный состав. Чувствуя реальную угрозу и не сговорившись с юнкерами и казачьей батареей, которая в то время стояла также в училище, командный состав резко изменил свое решение и предложил мне провести переговоры о прекращении боя одновременно с арсеналом и гайдамаками. Заключив соглашение как с теми, так и с другими, полк в полном составе, погрузившись в вагоны на станции Киев, ушел опять в район станции Печановка.

Здесь полк начал распадаться, и, войдя в связь с генералом Калединым, офицерский состав начал переправляться на Дон, на это была санкция командования Юго-Западным фронтом, в числе которых были генералы Лукомский, Романовский, Махров. При организации этой переброски я близко познакомился с генералом Махровым.

Прибыв на Дон, офицеры Славянского полка восстановили прежнее название полка и составили основное ядро Добровольческой армии — Корниловский полк. Вращаясь среди „сливок“ Добровольческой армии в 1917–1918 годах, я хорошо познакомился с Калединым, семьей Корнилова, семьей Алексеева, Родзянки, Лукомским, Романовским и другими организаторами армии.

Работал я всё время по организации железнодорожного транспорта и, проведя железнодорожную летучку, во время боя под Таганрогом был ранен и по эвакуации Ростова и Новочеркасска был оставлен в Новочеркасске с документами унтер-офицера летчика. Выздоровев после ранения, я через Таганрог, Лозовую, Полтаву пробрался в зону немецкой оккупации (1918 г.) к отцу, служившему в то время начальником станции. Возвратясь домой, я решил совершенно бросить военную службу и продолжать учиться, мне был тогда 21 год.

Но благодаря настоянию отца и хороших знакомых я занял должность помощника начальника уезда (время гетмана). Пробыв в этой должности два месяца, я уже полусознательно начал ощущать отвращение ко всей политике тогдашних спасителей России, но другого пути я не видел. Призрак ЧК и „ужасы большевизма“ брали свое, и я, хотя и ушел с этой должности, но всё же с окружающей средой не порвал и продолжал жить у отца, готовясь в университет до октября 1918 года. В октябре 1918 года я был мобилизован гетманом и попал в отряд генерала Глазенапа.

С этим отрядом я дрался против петлюровцев, после бежал в Киев, имея целью пробраться на Дон. Попав в Киев, я пошел по линии наименьшего сопротивления, а именно: явился в штаб Петлюры, к самому атаману и заявил, что хочу служить в его армии и прошу отправить меня на Южный фронт — фронт против Одессы.

Я был немедленно произведен в полковники и отправлен в распоряжение генерала Грекова как старший оперативный адъютант. По прибытии на станцию Раздельная, где стоял штаб, я был вызван к полковнику Хилобоченко (Греков уже не командовал фронтом) и был назначен генерал-квартирмейстером Южного фронта».

Вновь надо внести ясность в рассказ Ковальского.

Полковник царской армии Петр Владимирович Глазенап присоединился к белой армии, где быстро стал генералом. Генерал-майор царской армии Александр Петрович Греков окончил Николаевскую академию Генерального штаба, во время Первой мировой служил начальником штаба армейского корпуса на Юго-Западном фронте. Одним из первых выразил готовность служить независимой Украине, где постоянно менялась власть. На короткое время ее возглавил еще один бывший царский генерал Павел Петрович Скоропадский, которого провозгласили на староукраинский манер гетманом. Его довольно быстро сменил Симон Васильевич Петлюра. Генерал Греков поддержал Петлюру и с декабря 1918 года командовал украинскими войсками в Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерниях. В январе 1919 года стал военным министром Украинской народной республики. Хилобоченко служил у Грекова. Генерал-квартирмейстер — высокая штабная должность, говоря сегодняшним языком, начальник оперативного управления.

«Пробыв в этой должности дней пятнадцать, — пишет Петр Ковальский, — я однажды был послан Хилобоченко вместо него на прямой провод для разговоров со Штабом головного атамана и принял такую телеграмму (говорил Киев): „Немедленно арестуйте Ковальского и доставьте его под усиленным конвоем — это один из видных гетманцев“. Под угрозой расстрела я заставил телеграфиста не разглашать этой телеграммы, а сам первым отходящим поездом бежал в Одессу.

Прибыв в Одессу, я окончательно решил разделаться с военной службой, но большевики окружили Одессу, и призрак ЧК не позволил мне оставаться в Одессе, и я весной 1919 года уехал в Новороссийск.

Не служить в армии в то время, живя на территории Добрармии, в особенности мне, старому корниловцу, было нельзя, и я устроился в Органах Военных Сообщений. Служил помощником коменданта ст. Новороссийск, комендантом ст. Царицын.

Попав вторично в Добрармию и окунувшись в ее гущу, вращаясь в ее высших сферах, я увидел полный развал и безыдейность всей белой армии, но для меня возврата и выбора не было — я старый корниловец, мне приписывают работу в карательных отрядах, я один из пионеров Добрармии — за всё это меня ЧК по головке не погладит, но, с другой стороны, служить и работать в Добрармии я больше не мог, и поэтому я решил всеми возможными средствами доказывать свою лояльность перед большевиками.

Первый раз это удалось мне сделать в Полтаве. Ко мне как к коменданту привели четырех коммунистов-чекистов, арестованных (справка об этом есть в моем деле, которое находится в делах ГПУ Полтавы) на территории станции, это были железнодорожники, сослуживцы моего отца, — я, недолго думая, пригласил их к себе в вагон и заявил: „Я иду на станцию, через три минуты вернусь, и уже после этого мы с вами посчитаемся“. Уходя, запер все двери, кроме выходящей в сторону мастерских. Возвратясь через три минуты, я моих арестантов не застал, — все они и сейчас служат в Полтаве.

Второй — это был перекос паровоза в поворотном кругу в Кременчуге во всё время переброски Шкуро из Днепропетровска в Харьков при прорыве красных у Купянска. Это задержало шкуровцев на 24 часа.

Итак, я пошел нога об ногу, хотя и один, но с Красной армией (1919 г.). После отступления армии ген. Бредова я был интернирован в Польше и, дабы избавиться от концлагеря, вступил в армию сначала Пермикина, в которой был три дня, а потом Булак-Балаховича, где служил, кажется, один месяц, занимая должность начальника военных сообщений. Здесь мною было освобождено сначала три, а потом два коммуниста. После интернирования армии Булак-Балаховича я поселился в Лодзи».

И вновь требуются пояснения.

Станислав Никодимович Булак-Балахович (Бэй-Булак-Балахович), сын польского крестьянина, ушел добровольцем на Первую мировую войну вместе с братом Юзефом. За храбрость получил три Георгиевских креста и пять орденов. Был пять раз ранен, произведен в офицеры.

После революции Булак-Балахович примкнул к большевикам, но в ноябре 1918 года перешел на сторону белых. В мае 1919 года с помощью воинских частей независимой Эстонии взял Псков, где перевешал местных коммунистов. Объяснил журналистам: «Я предоставляю обществу свободно решить, кого из арестованных или подозреваемых освободить, а кого покарать. Коммунистов же и убийц повешу до единого человека».

Вспоминали его в Пскове с ужасом: «Распоряжался повешением сам Балахович, доходя в издевательстве над обреченной жертвой почти до садизма. Казнимого он заставлял самого себе делать петлю и самому вешаться, а когда человек начинал сильно мучиться в петле и болтать ногами, приказывал солдатам тянуть его за ноги вниз».

Командовавший белыми войсками на Северо-Западе России генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич летом 1919 года произвел Балаховича в генерал-майоры. В мае 1920 года создатель независимой Польши маршал Юзеф Пилсудский затеял войну против Советской России. Булак-Балахович присоединился к полякам. 4 сентября взял город Пинск. Его дивизию развернули в Народно-добровольческую армию.

Двенадцатого октября 1920 года Польша и Советская Россия подписали перемирие. Булак-Балаховичу объяснили, что его войска должны либо уйти в Румынию, либо продолжить войну против большевиков, но не на польской территории.

Тогда объединились Булак-Балахович, генерал Борис Сергеевич Пермикин, прежде командовавший Северо-Западной армией (после Гражданской войны он жил во Франции, бедствовал, во Вторую мировую вступил в Русскую освободительную армию генерала Андрея Андреевича Власова и воевал на стороне Третьего рейха), и генерал Петр Семенович Махров, который был у Деникина начальником штаба (а его брат Николай Махров воевал по другую линию фронта, в Красной армии).

Под лозунгом независимости Белоруссии 6 ноября 1920 года они перешли в наступление. Войска Булак-Балаховича взяли Мозырь и провозгласили создание Белорусской народной республики. Через десять дней красные отбили Мозырь. Булак-Балахович ушел в Польшу. Борис Савинков назвал его «бандитом». Юзеф Пилсудский отозвался:

— Да, бандит, но не только. Сегодня он русский, завтра — поляк, послезавтра — белорус, а на следующий день — негр.

Рейды Булак-Балаховича превращались в грабежи и еврейские погромы. Его подчиненные насиловали женщин, садистски убивали евреев, сжигали дома. Об этом писала русская пресса в Риге и Берлине. Советские разведчики пытались до него добраться, но не сумели. 11 июня 1923 года убили его младшего брата Юзефа. Когда немцы в сентябре 1939 года напали на Польшу, Булак-Балахович воевал против немцев. Его застрелили 10 мая 1940 года в Варшаве прямо на улице…

Когда президент Юзеф Пилсудский подписал мир с Советской Россией, на территории Польши оказались различные русские военные формирования, с которыми он не знал, что делать. Остатки дивизии Булак-Балаховича. Русский корпус генерала Пермикина. Отдельная русская армия генерал-лейтенанта Николая Эмильевича Бредова.

«Наш полк присоединился к генералу Бредову, после некоторых боев мы пробились в Польшу, — вспоминал один из сослуживцев Ковальского. — В Польше нас интернировали. Отношение поляков к русским было плохое. Нас гоняли на работы, кормили впроголодь… Но вот поляки просят русских поступать к ним на службу, помочь им отогнать большевиков. Все русские с радостью принимают приглашение поляков помочь братьям-полякам и поступают охотно в армию. Сперва отношение поляков было хорошее, когда мы им нужны были, а потом отношение становится еще хуже, чем было в первое появление армии генерала Бредова. Нас интернировали…»

В эмиграции генерал Николай Бредов жил в Болгарии, в 1945 году был арестован сотрудниками НКВД. Его брат Федор Эмильевич Бредов, тоже генерал, служивший в Дроздовской дивизии, во время Второй мировой войны отправился в Сербию и вступил в Русский корпус генерала Штейфона, получил под командование батальон и — как этнический немец — звание гауптмана. После разгрома нацистской Германии шесть лет провел в плену.

Глава Польши Юзеф Пилсудский обещал французам, что соберет всех русских в концентрационных лагерях и будет их кормить, чтобы при случае они могли возобновить борьбу против большевизма. На самом деле судьба добровольцев поляков не интересовала. В лагерях для интернированных голодные русские солдаты десятками умирали от болезней.

Вот как описал один из добровольцев лагерь для российских солдат и офицеров: «Половина буквально раздеты, половина не имеют ни одеял, ни сенников и валяются на голых нарах в неотапливаемых сырых бараках-землянках. Настроение у всех подавленное в связи с невозможными условиями жизни: паек прогрессивно уменьшается, отопление бараков отсутствует».

«Голодовка и вши, — вспоминал другой бывший доброволец. — Поляки меня сделали заклятым врагом Польши и всего польского. Дай Бог, чтобы была с ними война, я тогда пойду им отомстить за все свои страдания».

Нигде русским, бежавшим из России, не приходилось так тяжко, как в Польше. Ковальскому удалось выбраться из лагеря. В Лодзи нашел работу — ночным сторожем на мануфактуре. Потом устроился техником в строительную контору. Ковальскому еще повезло. Он не голодал, не унижался, вымаливая милостыню. Бывших русских солдат, оставшихся без документов и денег, поляки презирали и унижали на каждом шагу, словно стараясь расквитаться с ними за три раздела Польши. Кто-то из офицеров Добровольческой армии еще мечтал о втором освободительном походе против большевиков, заботливо хранил форму на дне пустого чемодана, но Ковальский в этих разговорах не участвовал. Понял, что прежняя жизнь не вернется. Война против большевизма проиграна. Красные победили — и победили навсегда. Надо думать о себе. Ему было всего 24 года, из них почти пять лет он воевал.

Так что же делать? Оставаться в Польше, где он никому не нужен, просидеть всю жизнь техником в конторе на копеечном жалованье? Польское правительство мечтало избавиться от русских солдат. Ковальский пошел в российское полпредство.

«В конце 1921 года я явился в полпредство в Варшаве, кажется, к тов. Пляту и отдал себя всецело в распоряжение полпредства. В Польше я работал по линии военной и политической разведок под руководством тов. Кобецкого. Возвратился я из Польши в апреле 1923 года. После чего я служил в органах военных сообщений, в 49-м дивизионе войск ГПУ, а с октября 1925 года нахожусь в Харькове на гражданской службе и связан с ГПУ УССР».

Владислав Иосифович Плят, принявший Ковальского, заведовал консульской частью полпредства в Варшаве (до этого служил в Особом отделе ВЧК, в 1937-м его расстреляли). Казимир Кобецкий (настоящее имя Казимир Станиславович Баранский), завербовавший Ковальского, был резидентом внешней разведки. Работал в Варшаве под прикрытием секретаря советской дипломатической миссии (в ведомстве госбезопасности дослужился до майора госбезопасности, а в 1937 году его тоже расстреляли).

Бывшему штабс-капитану поручили сообщать, чем занимаются бывшие добровольцы в Польше. В первую очередь интересовали те, кто намеревался и дальше сражаться с советской властью, кто сотрудничал с польской разведкой. Петр Георгиевич для вида продолжал служить в конторе, но большую часть времени проводил в тех местах, где встречались бывшие русские офицеры, выспрашивая их о жизни и планах на будущее.

Через два года Ковальскому разрешили вернуться в Советскую Россию. В апреле 1923 года он уже был на родине. Его сразу призвали в Красную армию — по специальности, в органы военных сообщений. Затем перевели в 49-й дивизион войск ГПУ. И, наконец, разрешили демобилизоваться и поселиться в Харькове.

Оказавшись в бедственном положении, кто-то из бывших солдат и офицеров белой армии рискнул вернуться в Советскую Россию, рассчитывая на милосердие — ведь Гражданская война закончилась. Обычно просили принять их в ряды Красной армии. Иной профессии они не знали, да и полагали, что воинская служба — наилучший способ подвести черту под прошлым. Всего несколько человек согласились работать на ЧК. Для этой службы требовались не только желание, но и особые черты характера — умение вести двойную жизнь, располагать к себе, входить в доверие, а также готовность среди прочего доносить на недавних товарищей и сослуживцев. Петр Георгиевич Ковальский обладал всеми этими качествами в полной мере, потому и преуспел.

Украинские чекисты подыскали ему в Харькове официальную работу — для прикрытия — и использовали на агентурной работе. Ковальский трудился бухгалтером и одновременно секретным сотрудником Государственного политического управления Украины. Вторая, тайная служба давала дополнительные деньги и некое чувство уверенности.

Петр Георгиевич сознавал, что власть не забудет его офицерское прошлое. Он читал в газетах, как Государственное политическое управление находит бывших белогвардейцев и подвергает их репрессиям. Надеялся на то, что Иностранный отдел не даст его как ценного сотрудника в обиду, Ковальский подвел итог своей прежней жизни:

«В своей биографии я оттенял ту эволюцию, какая произошла во мне в период с 1914 года и до 1920 года, в период, когда я от бессознательного монархиста под влиянием исторического хода событий, окунувшись во всю грязь Белого движения всех оттенков, перешел на платформу Советской власти и отдал себя всецело в распоряжение ее передового авангарда — органа ГПУ.

Говорить о моих связях за границей очень трудно, так как утекло много времени, но я должен сказать, что всех главков периода 1917–1919 годов по Добрармии и 1919–1920 годов по Польше я знал довольно близко».

Шестого января 1930 года помощник начальника Иностранного отдела ОГПУ обратился к начальнику контрразведывательного отдела ГПУ Украины:

«По связи с нами на закордонной работе „Сильвестров“ нам известен, и посылка его за границу в принципе желательна. Но при этом необходимо учесть, что командировка его преследует совершенно определенную цель — вербовку, и в связи с этим следует выявить, насколько объективно и субъективно он соответствует этой прямой задаче.

Имеющиеся у нас сведения о „Сильвестрове“ и посланные вами его автобиография не дают достаточно материала для определения его возможностей за кордоном. Будучи связан с нами в Варшаве, по белым он не работал, а в своей автобиографии кроме „главков“ не дает фамилий лиц из своего ближайшего окружения в прошлом. Между тем эти указания помогли бы нам предварительно хотя бы в общих чертах ориентироваться в возможной обстановке и связях „Сильвестрова“ после его выезда за границу. Просьба поэтому подробнее опросить „Сильвестрова“ о его прежних знакомствах.

Кроме того, и с нами и, насколько можно заметить, и с вами он работал в качестве агента. Был ли он проверен вами в качестве вербовщика?

Эти сведения о „Сильвестрове“ просьба прислать дополнительно. Желательно также выяснить подробнее работу „Сильвестрова“ с Богомольцем и конкретизировать момент подозрений Богомольца по отношению к нему».

Шестнадцатого января 1930 года украинские чекисты переслали свой ответ в Москву:

«Согласно Вашего запроса при этом препровождается список знакомых „Сильвестрова“.

„Сильвестров“, работая с нами, никого за кордоном не вербовал, так как таких заданий от нас не имел. На советской стороне довольно удачно провел несколько вербовок.

Мы считаем, что при наличии имеющихся у него положительных качеств с заданиями по вербовке он вполне справится. С Богомольцем был связан около года, возглавляя шпионско-монархическую организацию. Данными, что „Сильвестров“ является нашим сотрудником, Богомолец не располагает, но предполагать может».

Фельдъегерская связь доставила из Харькова два исписанных Ковальским листа с перечислением его знакомых из числа офицеров бывшей Добровольческой армии, осевших в эмиграции. В Иностранном отделе ОГПУ читали и перечитывали список из восемнадцати фамилий. Каждую фамилию сверяли с картотекой. Ковальский предполагал, что эти люди смогут стать источниками информации для советской разведки. Кого-то из них он даже предполагал завербовать.

Кто же значился в списке бывшего штабс-капитана?

Петр Ковальский очень хотел получить новое задание, потому постарался и составил список всех видных офицеров белой армии, которых знал:

«1. ген. Кутепов — познакомился в общежитии Красного Креста, в Новочеркасске в 1917 году, где собиралось первое ядро Добрармии, очень часто встречался в общежитии. Когда шла оборона Ростова, Кутепов был в опале у Корнилова (Корнилов не любил бывших гвардейцев) и был младшим офицером в офицерской роте, от командования которой был отстранен за оставление Таганрога. В это время мы довольно часто встречались, но были довольно далеки.

2. ген. Скоблин Николай. Со Скоблиным я познакомился в 1917 году при формировании Отдельного ударного отряда VIII-й армии. В это время Скоблин был штабс-капитаном. Всё время мы с ним были большими приятелями. В течение почти года служили в одном полку. Отдельный ударный отряд VIII-й армии, Корниловский ударный полк, Славянский ударный полк, Корниловский ударный полк (Добрармии). После ранения встречался со Скоблиным: один раз гостил у него в Дебальцево, другой — в последний раз кутили в Харькове в „Астраханке“ в 1919 году.

3. ген. Скалон — бывший „императорский стрелок“, познакомился с ним в Кременчуге, когда он был назначен начальником обороны Кременчугского района. Были большими друзьями, часто пьянствовали, вместе отступали в Польшу. В Польше сидели в Щелковском лагере. Жили в одном бараке, часто пьянствовали и там. Последний раз виделся со Скалоном в 1920 году.

4. полк. Голубятников Константин — познакомился тогда же, когда и со Скоблиным, Голубятников был у меня младшим офицером в роте. Большой приятель. Последний раз встречались в Харькове в 1919 году. Голубятникова знаю еще поручиком.

5. подполковник Иванов Михаил Спиридонович. Бывший офицер 22-го Нижегородского полка. Мой двоюродный брат. Служил в Конной разведке Корниловского полка. Если удастся разыскать, то я уверен, что на все 100 процентов будет работать с нами.

6. ген. Шатилов — познакомился во время нахождения на Царицынском фронте, часто встречался в штабе Врангеля, близко знаком не был.

7. полк. Рижский-Корсаков, знаю еще капитаном по 4-му Заамурскому пограничному полку, первый раз встретился в 1915 году, до 1917 года служили вместе. Полк. Римский-Корсаков одно время был в царской армии, командовал у меня в батальоне ротой. Отношения с ним были товарищеские. В Добрармии не встречались.

8. ген. Глазенап — знаю еще полковником. Первый раз встречались в Миргороде. Когда Глазенап командовал Полтавским боевым участком против Петлюры, с Глазенапом у меня тогда были товарищеские отношения (в 1918 году). В 1920 году встретились в Польше большими приятелями. Последний раз виделись в 1921 году.

9. В то же время, когда я встретился с Глазенапом, я познакомился и с Бобылко. Встречался с ним в Польше — отношения довольно далекие.

10. Тогда же я познакомился с капитаном 1-го ранга Никифераки, с ним мы во время нахождения на Полтавском фронте были большими друзьями.

11. Во время пребывания в Польше я познакомился с ген. Булак-Балаховичем, а также с его братом Юзиком Балаховичем, с последним были большими приятелями, часто пьянствовали.

12. Там же познакомился с полк. Кузьминым-Караваевым, с ним были большими приятелями.

13. ген. Махров — познакомился с ним, когда Махров был начальником военных сообщений Юго-Западного фронта. Махров принимал деятельное участие в переброске офицеров Юго-Западного фронта. С Махровым часто встречался в ставке Деникина. В бытность Махрова начальником военных сообщений Царицынского фронта жил с ним вместе. Знаком с семьей Махрова. Встречался с Махровым в Польше, бывал у него. Последний раз виделся в 1920 году.

14. полк. генштаба Кремецкий — познакомился с ним в Штабе Деникина. Служил вместе в Харькове — он был заведующим передвижения войск Харьковского района. Кремецкий очень часто бывал у меня в гостях, как в Харькове, так и в Кременчуге. Последний раз виделся в 1919 году.

15. штабс-капитан Козунов Константин. Познакомился в 1919 году, и всё время были вместе. Один из лучших наших товарищей. Служил он в подчинении у Кремецкого. В данный момент как Кремецкий, так и Козунов служат на железной дороге в Юго-Славии. Козунов всё время рвется в СССР. Думаю, что его можно использовать без всякого риска — за него могу ручаться.

Бывая в семье Корнилова, Каледина и Алексеева, я ближе познакомился с Лукомским, Романовским, Бредовым, Деникиным. Был в больших приятельских отношениях с дочерью Корнилова Наталией Лавровной, и вообще в семье Корнилова я был принят как свой человек.

16. Знаю довольно хорошо Виктора Савинкова — брата Бориса, в Варшаве часто с ним встречался и был им командирован от „Союза возрождения Родины и Свободы“ в Россию (см. мое дело по Разведупру).

17. Был в хороших, дружеских отношениях с Якубовичем Борисом — артиллерийским офицером, бывший резидент Савинкова по Лодзинскому району, сын пана Якубовича, бывшего члена Государственной Думы. Последний раз видел в Лодзи в 1927 г.

18. В хороших товарищеских отношениях с сыном Милюкова Николаем — бывшим летчиком-наблюдателем. Николай бывал у меня еще во время империалистической войны. Последний раз виделся в 1917 г.

Это все те, кого я мог вспомнить, и те, которые, я предполагаю, находятся за границей и играют одну из видных ролей в белом движении».

На полях составленного Ковальским списка сохранились номера справок. И приложена составленная в ИНО сводка. Это перечень тех, кто мог представить наибольший интерес для разведки:

«1. ген. Кутепов. Знакомство относится к 1917 г. По его словам, „встречался с Кутеповым часто, но был довольно далек от него“.

2. ген. Скоблин. В 1925–26 гг. был избран в члены Совета правления О-ва галлиполийцев. Находился в хороших отношениях с б. полк. Воскресенским Вас. Георгиевичем, принимавшим участие в подготовке нападения на итальянское полпредство. Были большими приятелями.

3. ген. Скалон В. П. По сведениям пражских источников, ведет переписку с центром Братства Русской правды в Париже. Причастен к распространению листовок Братства и вербовке кадров для этой организации. Галлиполиец. Были приятелями.

4. полк. Голубятников. Находится в Сербии. В переписке Братства Русской правды (Персия) за 1922 г. характеризуется как совгражданин, англошпик. Большой приятель.

5. Иванов Михаил. Свед. нет. Какой-то Иванов Михаил по данным 1921 г. был организатором Римской группы балаховцев.

6. ген. Шатилов. Непосредственная вербовка исключена. „Сильвестров“ с ним не был близко знаком. Из нынешнего окружения его никого не называет.

7. Римский-Корсаков. По материалам ИНО проходят два лица с такой фамилией, но без инициалов. Один из них находится в Болгарии. Второй в Копенгагене. Последний — морской офицер.

8. Кузьмин-Караваев Дмитрий, Париж. Второй Кузьмин-Караваев проходит по списку террористов в Финляндии».

Интересно, что в справке, составленной в середине января 1930 года, еще фигурирует генерал Кутепов как объект оперативного интереса советской разведки. Хотя в Париже уже полным ходом готовится его похищение! Это означает, что в детали операции, порученной Особой группе, работников Иностранного отдела в Москве не посвящали.

Павлом Шатиловым Иностранный отдел тоже очень интересовался. Генерал занимал видную должность в штабе Русского общевоинского союза в Париже. Но Ковальский не был с ним знаком близко, так что непосредственная вербовка исключалась.

Следующим после Кутепова значился генерал Скоблин.

Неожиданным образом именно после похищения Кутепова генерал Николай Владимирович Скоблин сделался соблазнительным объектом для вербовки. Евгений Карлович Миллер, который стал новым председателем РОВСа, не просто дружил со Скоблиным, а считал его близким человеком и не имел от него никаких секретов.

Остальные приятели Ковальского, с которыми он когда-то или служил, или выпивал, или сидел в лагере для интернированных в Польше, были мелкими сошками. Петр Георгиевич упоминал и крупные имена, но было ясно, что сделал он это для придания себе солидности.

Двадцать пятого января 1930 года, в тот самый день, когда в Париже исчез Кутепов, помощник начальника Иностранного отдела ОГПУ Михаил Савельевич Горб телеграфировал начальнику контрразведывательного отдела ГПУ Украины: «Срочно вышлите материал о работе „Сильвестрова“ с Богомольцем. Подготовьте Сильвестрова к поездке за кордон, пришлите его в Москву, откуда он выедет непосредственно. По приезде в Москву должен связаться по телефону 5–18–00 и условиться о месте свидания. Сообщите приезд Сильвестрова».

Михаил Горб до революции окончил гимназию, учился в Петрограде в психоневрологическом институте, перевелся на медицинский факультет Киевского университета. Но диплом не получил из-за революции! Присоединился к партии боротьбистов (левые эсеры Украины); партия самоликвидировалась, большинство боротьбистов перешли к большевикам. В 1920 году его взяли в ЧК, воевал с поляками. В 1921 году начал работать в Иностранном отделе. Несколько лет проработал в Берлине. Заочно учился в МГУ на математическом факультете. Майор госбезопасности Горб станет заместителем начальника военной контрразведки, а в 1937 году его расстреляют.

Москву беспокоила неудачная история взаимоотношений Ковальского с Богомольцем: не означает ли эта история, что бывший штабс-капитан уже засветился как вероятный агент советской разведки? И его поездка за границу с вербовочными целями обречена на провал?

Украинские чекисты не отставали от москвичей. Тоже создали мнимую монархическую организацию. Во главе поставили закордонного сотрудника под именем «Леон», который быстро вошел в доверие к русским эмигрантам. По мнению Иностранного отдела ОГПУ, операция была почти такой же успешной, как и знаменитый «Трест».

Русские эмигранты с поразительным легкомыслием принимали на веру всё, что им рассказывали секретные сотрудники советской разведки, выдававшие себя за скрытых монархистов или националистов, готовивших свержение большевиков. Эмигранты были уверены, что в России не может не быть организованного сопротивления большевикам.

ГПУ Украины информировало московских коллег:

«„Сильвестров“ у нас работал в 1927 году по делу „Леона“. Закордонный сотрудник „Леон“ возглавлял легендарную монархическую организацию и был связан в Бухаресте с английским резидентом Богомольцем.

После того, как через эту легенду нами был задержан бывший князь Долгоруков и расстрелян (помещен в списках 20-ти расстрелянных в связи с убийством тов. Войкова), Богомолец начал относиться к „Леону“ с явным недоверием. В кругах румынской разведки и среди монархистов стали распространяться слухи о том, что „Леон“ является с/с ГПУ.

Для того, чтобы ликвидировать эти слухи, нами было инсценировано исчезновение „Леона“ (он получил от Богомольца задание пробраться в Туркестан и при выполнении этого задания он, якобы, исчез. „Леон“ после этого в закордонной работе не использовался и ныне проживает в Ленинграде).

После исчезновения „Леона“ нами за кордон в качестве его заместителя по организации был послан „Сильвестров“, который имел, якобы, поручение от организации выяснить судьбу „Леона“ в Румынии. „Сильвестров“ за кордон ездил три раза, где связывался с Богомольцем. Явного недоверия Богомолец ему не выказывал, но всячески старался перевести его работу исключительно на разведывательную линию и не хотел связывать его с монархистами.

На этой почве „Сильвестров“ рассорился с Богомольцем и прекратил свои поездки в Румынию. Богомолец же со своей стороны до настоящего времени не принимал никаких мер для связи с „Сильвестровым“. Наше мнение сводится к тому, что Богомолец относился к „Сильвестрову“ в связи с делом „Леона“ и арестом Долгорукова с недоверием, но не имеет никаких конкретных данных, доказывающих сотрудничество „Сильвестрова“ с органами ГПУ».

Необходимы пояснения.

Виктор Богомолец — уже упоминавшийся агент британской разведки, которого долго разрабатывали советские агенты.

Седьмого июня 1927 года на варшавском вокзале был убит советский полпред в Польше Петр Лазаревич Войков. По указанию Сталина политбюро приняло решение:

«Поручить ОГПУ произвести массовые обыски и аресты белогвардейцев.

Опубликовать сообщение ОГПУ с указанием в нем на произведенный расстрел 20 видных белогвардейцев, виновных в преступлениях против Советской власти».

— У нас в ответ на убийство Войкова было расстреляно двадцать белогвардейцев, — рассказал Сталин популярному французскому писателю Анри Барбюсу, поклоннику Октябрьской революции и члену компартии Франции. — Рабочие были этим очень довольны, но говорили, что мало расстреляно, что у нас много еще таких паразитов шляется…

Одним из двадцати оказался представитель древнего дворянского рода, которого от имени мифической монархической организации пригласил в Россию «Леон», — князь Павел Дмитриевич Долгоруков. До революции он был одним из лидеров партии кадетов, депутатом Второй Государственной думы. В 1917 году его избрали в Учредительное собрание, разогнанное большевиками. Он эмигрировал. Желая показать молодежи пример жертвенности, вернулся в Россию, перейдя румынско-советскую границу. Его арестовали и расстреляли.

В переписке Иностранного отдела Петр Ковальский, не подозревая о том, обрел новый псевдоним — «Иваницкий».

В феврале 1930 года в Иностранном отделе ОГПУ составили подробное письмо венскому резиденту — руководителю аппарата внешней разведки в Австрии — с оценками его текущей работы и изложением стоящих перед ним задач. Одиннадцатым пунктом был поставлен вопрос об использовании Ковальского:

«Сейчас мы заняты проработкой вопроса о посылке к вам людей с целью активизации вашей вербовочной и агентурной работы. Одного из таких лиц мы наметили — назовем его „Иваницкий“. Это бывший офицер, принимал участие в Гражданской войне на стороне белых, работает с нами с 1922 г. сначала за границей, а затем в СССР по связи с заграницей. Имеет знакомых по старой службе, главным образом в Югославии и 2-х братьев, местопребывание которых ему неизвестно. Некоторым из его знакомых в Югославии известно, что он находится в СССР.

Мы его направим вам в качестве вербовщика. Возможно, его можно будет использовать для каких-либо комбинаций.

Наш предварительный проект сводится к следующему: в Вену он приезжает в качестве бежавшего из СССР в связи с репрессиями по чужому паспорту, который ему удалось добыть. В Вене он является к властям, заявляет об этом и оформляется как политический беженец. Отсюда он пару раз выезжает в Югославию с целью розыска своих братьев и, ориентируясь в югославской обстановке, выясняет возможности либо оставления его там, либо частых наездов в Югославию под каким-либо скромным прикрытием. Из СССР ему удается вывезти некоторые ценности, которые дают ему возможность месяца два прожить без определенных занятий. В дальнейшем он должен устроиться на работу.

Просьба сообщить ваше соображение о формах прикрытия для „Иваницкого“, наиболее удобных в условиях его заданий, и ваше соображение по вопросу об его использовании. Работать он будет по белым».

Венский резидент отнесся к этому отрицательно. Он не мог скрыть своего раздражения: центральный аппарат строит планы, не принимая в расчет реальное положение в Австрии. Намерение Центра послать ему людей для активизации вербовочной работы вообще расценил как завуалированную критику резидентуры.

В письме из Вены 22 февраля 1930 года сквозило трудно скрываемое неудовольствие:

«Вашу идею с посылкой сюда бежавшего офицера считаю заранее обреченной на неудачу. Вена — не такой пункт, куда бегут белогвардейцы из СССР. Это сразу покажется подозрительным. Но если бы даже удалось убедить здесь, что всё это естественно, то основного: разрешения ехать в Югославию ему не дадут, так как русским, даже весьма заслуженным белым, сербы категорически отказывают в визах. Путь, таким образом, и дорогой, и сложный, и на девяносто девять процентов безнадежный».

Почта из Центра приходила в резидентуру раз в неделю. Радиосвязь и телеграф использовались только для передачи неотложных и коротких сообщений. Самый опытный чекист, если он долго сидел за кордоном, утрачивал представление о том, как быстро меняются положение на родине и задачи ведомства госбезопасности. В результате между Центром и резидентурами возникала отчужденность, мешавшая делу. Шифровка из Центра с предложением прислать нового человека воспринималась с обидой: выходит, мы ничего не умеем, раз Москва навязывает нам новичка, который разом всю работу наладит…

Резиденты, в свою очередь, считали, что работники центрального аппарата не понимают конкретных условий разведывательной деятельности в стране. Обижались на то, что Центр подозревал сотрудников резидентур в желании наслаждаться комфортабельной заграничной жизнью.

В Иностранном отделе сознавали эти психологические проблемы собственного загранаппарата и считали, что работников легальных резидентур, то есть сотрудников разведки, которые работали под официальным прикрытием — в полномочном представительстве, в консульстве, в торговом представительстве, — нужно почаще вызывать в Москву: пусть не отрываются. Выяснять отношения в коротких шифротелеграммах смысла не было, поэтому решили максимально дипломатично втолковать венскому резиденту, что Ковальский всё равно к нему приедет.

Резиденту самым вежливым образом дали понять, что вопрос о командировке Ковальского в Вену решен. Задача резидента сделать так, чтобы его засылка прошла без сучка и задоринки:

«Ваше соображение о невозможности поездки Иваницкого в Югославию в качестве белого эмигранта примем во внимание. Однако в связи с тем, что мы придаем этой поездке большое значение, просьба разработать и сообщить наиболее удобный, применительно к югославским условиям, способ и форму этой поездки. Как мы вам уже сообщали — наши предложения сводились к следующему: Иваницкий по купленному им персидскому паспорту приезжает в Вену — не важно, каким путем.

В Вене он оформляется в качестве беженца и под каким-либо прикрытием приезжает в Югославию временно или на постоянное проживание. Поскольку эмигрантов в Югославию не пускают, он может в Вене не оформляться, или же можно выбрать вместо Вены какой-нибудь другой исходный пункт.

Ваши соображения на этот счет были бы для нас весьма полезными и помогли бы проработке деталей командировки. Так как мы не предполагаем ограничиваться этой одной отправкой, просьба, учитывая возможности на будущее, сообщить нам характеристику въездных условий в Югославию вообще и формы наиболее целесообразных прикрытий».

Резидент в Вене был человеком разумным и опытным. Знал, когда можно проявить характер, а когда следует умерить свой пыл. 11 марта 1930 года последовал ответ из Вены уже практического свойства. Хотя последняя попытка переложить ответственность за прием Ковальского на соседей из Югославии была предпринята:

«Послать его с персидским паспортом можно, необходимо только, чтобы он по приезде мог очень подробно объяснить, как он этот паспорт достал. Необходимо также, чтобы он мог сослаться на связь с какой-нибудь контрреволюционной организацией в СССР. Лучше всего ему поехать прямо в Югославию через Константинополь. В Югославии он может оформиться, а оттуда уже приехать сюда для встречи с нами.

Говорить о таких посылках в принципе очень трудно. Надо один раз испробовать. Многое будет зависеть от самого источника, его способностей, ловкости и т. п. В дальнейшем, когда наша сеть на Балканах разовьется, мы сможем сами таких людей рекламировать и продвигать по мере сил и возможностей. Нужно считаться с крайней подозрительностью югославских властей по отношению к белым и в особенности к такого рода выходцам из СССР, как наш офицер.

Предупредите его, что весьма возможно, что его сразу же посадят и что первые 3–4 месяца ему нужно будет только присматриваться, ничего не делая.

Я думаю, что вам самим ясно, что если подобного рода посылки и принесут пользу в будущем, то на сегодняшний день это „политика дальнего прицела“, не разрешающая наших текущих задач и насущных нужд».

Скептицизм резидента тоже был понятен. Заброска агентов на длительный срок больше интересовала Центр, чем резидента, которого, скорее всего, раньше вернут в Москву, чем такой агент даст первые результаты. Резиденту нужны агенты, которые дадут информацию немедленно. Ведь Центр требовал от него результата каждую неделю.

Отправкой Петра Ковальского на закордонную работу ведало 4-е отделение ИНО. Технически (включая придумывание паролей для встречи с сотрудником резидентуры) переброску обеспечивало 5-е отделение. Ему изготовили фальшивый паспорт и отправили на поезде в Берлин.

Пароль для связи с Ковальским в Вене придумали незамысловатый:

— Получили ли вы письмо?

— Получил 12 мая.

Двадцатого мая 1930 года венскому резиденту отправили написанное от руки послание:

«„Иваницкий“, о котором мы писали вам в предыдущих письмах, выехал в Вену через Берлин по персидскому паспорту на фамилию Булатяна Петроса. В скором времени он должен прибыть в Вену, где остановится в отеле „Грабен“. Время его прибытия сообщим телеграфно. Посылаем его фотокарточку, по которой вы сможете его отыскать, зная фамилию, в упомянутом отеле. Следующей почтой пришлем для него вербовочное письмо ген. Строеву, находящемуся в Юго-Славии.

Использование „Иваницкого“ представляется на ваше усмотрение. Полагаем, что в качестве вербовщика он может быть вам полезен. Мы послали его в качестве перса, предполагая, что он оформится в Вене как бежавший из СССР белый. Однако в силу ваших указаний на неудобство такого оформления он может проживать и в дальнейшем по персидскому паспорту. Под каким видом он будет ездить в Юго-Славию, если такие поездки будут вызваны необходимостью, — решите сами. Сообщите нам о ваших планах использования „Иваницкого“ после того, как свяжетесь и поговорите с ним».

В письме закралась ошибка. Имелся в виду не Строев, а Скоблин. И жил генерал не в Югославии, а во Франции. Надо понимать, что попытка завербовать Николая Владимировича Скоблина возникла в последний момент.

Венский резидент ответил Центру 30 мая. Он не упустил случая обратить внимание и на очевидные ошибки в данном ему задании, и на неподготовленность агента. Предложил переправить Ковальского во Францию. Шифровка из Вены получилась злая:

«Прибыл Иваницкий. Сообщение о его прибытии от вас получилось на пять дней позже. Оказывается из разговора с ним, что никаких определенных связей у него нет, а старых знакомых он растерял. С нашим аппаратом выяснить их местопребывание невозможно.

Вообще по белым специально он не работал. Работал в Варшаве по военной линии, ездил один раз в Румынию по легенде, которую держали в руках не мы, а румыны — вот и всё. В прошлом он — белый, но этого мало. Я удивлен, что заранее не было всё приготовлено, не проверены адреса, не написаны письма и т. д. Он сейчас здесь будет сидеть без дела и ждать, пока вы пришлете письма, наведете справки и т. п., и за это время может провалиться со своим персидским паспортом.

Я предлагаю на выбор два следующих плана:

1. дождаться письма к генералу Скоблину (а не Строеву) и направить его к нему с предложением работать или

2. направить его в Чехословакию как бежавшего из СССР белого и там ему раскрыться. Как я вам писал, надежд ему попасть на Балканы нет никаких. Он посылает два письма, которые прилагаются к почте, и просит их скорейшим образом отправить в Харьков (одно личное, одно — Карелину), необходимо, чтобы Харьков добился скорейшего ответа от лица, коему адресовано письмо, и запрашиваемый адрес сообщил по телеграфу.

Так как генерал Скоблин, по газетным данным, находится во Франции и так как почти все знакомые Иваницкого тоже там находятся, то, очевидно, опять-таки придется его туда послать для вербовки. При наличии всех этих обстоятельств следует обсудить, не целесообразнее ли передать его другому нашему аппарату, который работает на Францию.

Случай с Иваницким говорит за то, что такого рода посылки необходимо тщательнейшим образом подготовить, заранее точно проверять и устанавливать адреса, по которым источник может начать работу, тщательно подготовить и разработать легенду, по которой он едет, посылать людей не со связями вообще, а с совершенно определенными связями, — словом, посылать, зная заранее, с чего начнется работа и где можно начать работу. Без такой подготовки всякая посылка людей закончится плачевно и будет нам только стоить много денег».

Петр Георгиевич Ковальский сразу же попросил резидента переслать домой два письма. Одно касалось устройства его личных дел.

Он просил о содействии своего недавнего начальника в Харькове — Владимира Петровича Карелина. В контрразведывательном отделе ГПУ Украины он руководил работой Ковальского, затем возглавил ИНО. Со временем Карелина переведут в Москву заместителем начальника 5-го (особого) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, произведут в майоры госбезопасности, а потом расстреляют.

Второе письмо было адресовано жене, Ковальский ее очень любил и вообще был преданным семьянином.

«Вена, 26.5.30 г.

Дорогая Рая!

О себе я, конечно, писать не буду, так как ни в чем не изменился, но напишу пару слов о своих путевых впечатлениях.

Начинаю из Ленинграда. В Ленинграде я попал на немецкий пароход „Саксен“. Первое, что бросилось в глаза, — это немецкая чопорность и вежливость, а дальше — дальше, думаю, самое главное, — обилие питания. Здесь я вспомнил Витусю — как было бы хорошо ее так попитать.

20-го я уже был в Штеттине — маленький чопорный немецкий городок: чистота, опрятность, обилие магазинов, товаров, продуктов и поразительная пустота в магазинах. Если у нас в Церобкопах и ГУМах можно оставить по одному продавцу, который бы знал по-русски только одну фразу: „Ничего нет“, то в Германии и Австрии надо ставить того же продавца, который говорил бы: „Никого нет“.

С первого взгляда можно судить о покупательной способности страны, а отсюда и все экономические выводы.

Дальше о заграничной дешевизне — всё это ложь; правда, дешево, но всё это дрянь, а если хочешь достать приличную вещь, надо заплатить, и приличные деньги.

Разница только та, что у нас при наличии денег нельзя ничего купить. Здесь же при наличии денег можно достать всё, а также можно и всех купить, думаю, вплоть до верхушек… У меня есть веские данные, позволяющие так говорить.

В Берлине был всего один день, так что хорошо его не рассмотрел.

22-го приехал в Вену.

Что такое Вена?

Большое кафе-ресторан, которое имеет 1,3 миллиона населения, из коих 200 тысяч безработных и столько же полицейских. Никогда не мог себе представить такого количества ресторанов — правда, почти все пустые, или в них сидит человек с видом знатного бюргера и пьет „соду“ за 40 грошей, то есть 13 коп., а пьет-то он эту соду с трех часов дня до двух ночи — в будни, а в праздники до четырех часов — занятие довольно веселое.

Да, я еще хотел сказать об одном классе населения — это „деми-бо-монд“. Если я не ошибаюсь в смысле преуменьшения, то 15 процентов женщин в Вене продаются, а расценка, а также и социальное положение этого товара довольно разное — от одного шиллинга (то есть 30 коп.) и до тысяч. Есть профессиональные, зарегистрированные в полиции с особыми карточками, есть прикрывающиеся сутенерами, а большинство прикрывается мужьями.

Одним словом, торговля идет вовсю.

Соблазнительного очень много, но, сопоставляя два мира: мир капиталистический и наш новый мир — социалистического переустройства и проанализировав глубоко эти две противоположные системы, я вновь убеждаюсь, что социалистическое переустройство быта — это не эксперимент, как принято у нас среди многих думать, а это единственный выход из того капиталистического тупика, в который зашел весь мир.

Но должен тебе сказать, что здесь человеку, который хоть немного колеблется в своем политическом кредо, устоять очень трудно и, перенеся всю трудность материальной жизни в СССР и вкусив все внешние блага жизни в Европе с ее кафе, минетами и менуэтами, могли вполне естественно не захотеть возвращаться назад и пойдут по линии Беседовских…

Но говорить о минусах достаточно, надо поговорить и о плюсах, а их также довольно много, что стоит одна только техника Германии. Догнать и перегнать Германию нам очень трудно, но наша воля, а главное, поднятие нашего культурного уровня должны нас поставить на первый план перед Германией, но для этого надо учиться, учиться и учиться.

Я прошу тебя, передай эти заветы Ляле, а также внуши Виточке, что спасение для нас, „завязших по колено в грязи“, — это учение.

Присмотри, если будет случай, для Виты и Ляли какую-нибудь старуху или из разорившихся „бывших“, которая владела бы немецким языком, и, может, она за небольшую плату и за стол и комнату согласится жить у нас и давать уроки Ляле, а также ухаживать за Витой.

Я на себе испытываю, как трудно без совершенного знания языка.

Ну, пока на сегодня довольно.

Письма я буду тебе писать каждые две недели. Пиши подробно о себе и о всех вас — бумаги не жалей, а время урывай.

Пиши, как вопрос с деньгами, — получила ли ты в „Радянськой Спилке“, если нет — через Шурку (я ему об этом говорил).

Когда приеду, еще не знаю.

Ваш П.

Р. S. Береги Виту. Ведь ты знаешь, что это мой кумир. И я бы хотел, чтобы она была моей сменой и честно разгладила мои ошибки».

Пока обсуждался вопрос о том, как Ковальского использовать, он в Вене впервые за многие годы наслаждался спокойной, сытной и комфортной жизнью. Сочинял письма жене в Харьков. Письма пересылались в Москву вместе со всей почтой резидентуры. Поступали в Иностранный отдел ОГПУ. С них снимались машинописные копии и хранились в личном деле агента. Оригиналы пересылали в ГПУ Украины.

Харьковские чекисты приглашали к себе жену Ковальского Раису Михайловну Подлуцкую и давали ей прочитать послание от Петра Георгиевича. Забирать письма домой ей не разрешали. В Харькове никто не должен был знать, что скромный бухгалтер Ковальский командирован за границу, в Австрию.

Сотрудники обоих иностранных отделов — союзного и украинского ГПУ — читали письма Ковальского внимательнее, чем его жена. Об этом свидетельствуют пометки, сделанные на письмах. Чекисты дорого бы дали за возможность узнать, понимал ли опытный Ковальский, что его послания не пройдут мимо ОГПУ? Или наивно верил, что письма, не распечатав, передадут его жене?

В любом случае знакомиться с его письмами было полезно. Если он искренен с женой, то можно выяснить, что у него на уме. Если он хотел произвести благоприятное впечатление на свое начальство, то важно понять, что именно Ковальский намерен внушить своим начальникам и что — скрыть?

Некоторые письма его жена так и не увидела. И не все ее послания передали Петру Ковальскому.

«Дорогой Раек!

Превратившись в „европейца“, я настоящее письмо начинаю писать, как это принято, в кафе — в кафе, в котором играет „русский национальный оркестр“ (другими словами — бывшие белые офицеры).

Раек, ты себе не можешь представить, какая это сволочь и какие это беспринципные люди — эти носители „идеи Великой России“, людишки, которые за алтын могут продать себя со всем барахлом, а о их „высоких принципах“ и говорить не приходится, но, конечно, не проходит и вечера без „Боже, Царя храни“, а ты себе представить не можешь, как смешно слушать, когда эта мразь распевает „свой“ национальный гимн перед пьяной публикой в кабаке (конечно, поется гимн только стоя).

Ну, перестану говорить об этой мрази, а скажу вообще пару слов из моих наблюдений.

Чем дольше я живу в этой гнилой Европе, тем больше я начинаю ценить и любить нашу необъятную страну. Что такое жизнь здесь — это большой публичный дом, как в прямом, так и в переносном смысле.

Детка, ты себе представишь не можешь, как мне хочется всё бросить и ехать, лететь, бежать туда, где строится новая здоровая жизнь. Я знаю, что ты, прочтя эти строки, улыбнешься и скажешь: „Хорошо рассуждать тебе, сытому и одетому“. Но вспомни, Раек, как тяжело было тебе рожать Витусю, а теперь посмотри, какая прелесть, — так и наша страна находится в родовых судорогах, и близок тот день, когда мы увидим здоровое растущее дитя.

Довольно философии.

Не пишу по существу твоих писем, так как получил только N 1. Сегодня буду говорить с ребятами и думаю как-либо наладить это дело.

Пиши много и чаще. Целую вас всех — Ваш Петя.

Р. S. Пиши больше о Витусе и Ляле, а также о себе.

Петя».

«Ребята», то есть сотрудники венской резидентуры ОГПУ, при встрече с Петром Ковальским с трудом скрывали раздражение. У них была своя работа. Центр давал одно задание за другим, требуя новых вербовок, более интенсивного использования уже заагентуренных источников.

А Петр Георгиевич, радуясь закордонной жизни, и не подозревал, что венский резидент каждый раз, когда о нем заходила речь, твердил, что Ковальский бездельничает и зря проедает народные деньги.

Резидента еще злило то, что Ковальский аккуратно нумеровал письма и неизменно выражал неудовольствие неспешностью чекистов в доставке его посланий жене Рае.

«Дорогие мои!

Со мной случилось то же самое, что и с тобой при посылке письма N 3, — то есть когда я собрался отправлять письмо, то получил сразу твои письма N 2,3,4 (хороша почта!), и поэтому я посылаю сразу два письма.

Раек! Ты не должна удивляться задержке писем, на это может быть много причин, и, не ожидая от меня писем, пиши мне регулярно каждые две недели. И с своей стороны при возможности буду поступать так же (пишу „при возможности“ ввиду того, что, как ты сама знаешь, я иногда не смогу просто технически передать тебе письмо).

Ты пишешь, что тебе писать не о чем, а мне можно писать о многом, но, мне кажется, наоборот: у вас зарождается новая жизнь, развивается, растет и каждую минуту дает что-либо новое, а у нас (говорю о Европе) это гниющая старуха, доживающая свои последние дни. Да и по другой причине я не могу много писать — если ты мне письмо можешь писать в течение двух недель и в последний день заложить в конверт все исписанные листы и отослать, то я должен писать письмо перед самым отправлением его.

Дорогая детка, я очень благодарен тебе за присланную фотографию, но меня очень огорчает, что на ней нет Лялиной рожицы. Надеюсь, что ты постараешься это исправить, а также пришли хорошую Витусину карточку 9?12, я отдам ее увеличить (у меня есть знакомый русский фотограф) до портретного размера.

На квартире, где я живу, есть маленькая девочка, и я по утрам с ней забавляюсь, мысленно отождествляя ее с Витусей.

Ты пишешь о Леночке, о том, что она хочет давать уроки иностранного языка Ляле, но ведь она знает только французский, а я бы хотел, чтобы Ляля и Вита сейчас изучали немецкий язык, а также советую заняться этим их мамаше!

Не особенно доверяй „Леночке“, думаю, что она способна на провокацию, а особенно „их“ всех заинтересовало мое внезапное исчезновение и долгое невозвращение. Я считаю, что тебе надо лично видеться с „ребятами“, а не действовать через Шуру. Постарайся поговорить с Владимиром Петровичем (Карелин из ГПУ Украины. — Л. М.) и возьми у него удостоверение в том, что я призван в ряды РККА и нахожусь в распоряжении Особой Дальневосточной армии.

Имей в виду, что с „ребятами“ в центре я договорился, что ту же сумму ты получаешь от харьковского центра.

События развиваются, и я могу задержаться здесь на более продолжительный срок, чем мы предполагали, и ты, пожалуйста, не нервничай и больше растирайся холодной водой.

Ты меня успокаиваешь и просишь не тосковать и не нервничать. Дорогая моя, не тосковать по своей стране и вам я не могу. Не нервничать по своей натуре я не могу. Терять же бодрость духа в нашей работе я не имею права — ведь не для забавы и развлечения я сюда приехал! Ты себе представить не можешь, как хочется сделать для нашего Большого дела больше и лучше, как приятно чувствовать, что ты маленькое и активное звено в стройке новой жизни, и какая гордость в сознании, что тебе хоть частично доверили охрану спокойствия стройки этого нового мира и что ты стоишь часовым на границах жизни и смерти.

Наша кротовая работа когда-либо будет оценена историей, и нам, безымянным или многоименным, воздадут должное.

Скажу пару слов о себе. Жив, здоров, поправился на три с половиной килограмма, то есть на семь фунтов, всё свободное время болтаюсь в горах (живу в отрогах Альп). Ты себе не можешь представить, какая это прелесть в сочетании дикой природы с культурой! Что Европа, конечно, далеко впереди нас, то это всем известно, но, видя эти достижения культуры и техники, хочется скорее сесть на „наш паровоз“ (время покажет, „кто кого“, когда наш паровоз, неся твердо свою пятиконечную звезду, обгоняет паровоз с фашистским знаком) и обогнать гнилую Европу.

Как иллюстрацию развития путей сообщения могу сообщить следующее: курорт, в котором я живу, связан с центром: 76 пар поездов, 46 пар электрических поездов, 21 автобусный рейс.

Что касается жизни, то это предсмертная агония: достать можно всё, но на что может достать это всё рабочий? А вот ответ — экономический крах невероятный. Каждый день банкротства за банкротствами, рабочие получают мизерные оклады, а именно от 20 до 50 шиллингов, то есть 6–15 руб., служащий и средний интеллигент столько же, и вот всё это тянется к тем, которые справляют „пир во время чумы“ и боятся оглянуться на восток, где горит заря нашей звезды.

Ты пишешь о женщинах, о том, что ничего не купишь! Дорогой Раек! Да наша последняя проститутка гораздо полнее (по своему внутреннему содержанию), честнее и порядочнее любой из женщин здешних. Ты себе представить не можешь, как мне хочется поболтать с нашими бабами из райсовета и посмеяться с ними — в платочках и с засаленными руками — над чопорными, беспринципными, продажными европейками.

Ну, детка! Я уже, кажется, заболтался, надо и кончать.

Пиши о себе и о всех делах. Твои здоровые письма поддают бодрость. Очень скучаю за вами и за всем нашим — хотелось бы скорее попасть в родную сферу, но имей в виду, что до тех пор, пока я буду здесь нужен, я и проситься не буду назад, — ведь дело прежде всего. Думаю, вы не будете на меня сердиться и будете терпеливо ждать.

Побеспокойся о зиме: об угле, дровах и теплой одежде как для себя, так и для детей. Для детей, думаю, что ты можешь использовать мое пальто, но об этом я напишу тебе в сентябре.

Дорогая детка, извините меня, что настоящее письмо носит более деловой, чем интимный характер, но тон, взятый сначала, дал общий тон письма, но имей в виду, что оно такое же теплое, как и предыдущее.

Целую всех вместе, каждого в отдельности, а тебя особенно.

Только ваш Петя.

P.S. Пришли скорее ваши карточки».

В Вене Ковальский провел несколько месяцев, возможно, лучших в его жизни. Пока что его единственное занятие состояло в том, чтобы регулярно наведываться на конспиративную квартиру, которую содержала резидентура, и в присутствии сотрудника разведки написать жене очередное письмо.

«20 сентября 1930

Дорогие мои,

Действительно в газе, радио, завоевании воздуха и рекордсмении наша связь побила рекорд, и эти лавры мы можем уступить только французам, так как те умудрились письмо, отправленное в 1904 году, вручить адресату только в 1930, ровно через 26 лет. Твое же письмо, отправленное 2 июля, я получил 19 сентября, то есть через 48 дней — я думаю, что этому позавидовал бы гоголевский почтмейстер.

Но что же делать, другого способа связи я предпринять не имею права, а настоящий довольно-таки хромает, но придется примириться с этим (со своей же стороны я напишу ребятам в центр письмо и буду просить улучшить связь). Со своей стороны еще раз прошу тебя не беспокоиться в случае долгого неполучения от меня писем по следующим причинам: 1) наша почта довольно хромает, 2) я очень часто могу не быть на своей основной базе в момент отправки почты, а почта у нас уходит через три недели. С другого же места я отправлять письма не имею права.

Тебя же прошу писать письма не только как ответ на мои письма, а возможно чаще и больше, ведь кроме моей работы меня здесь ничто не интересует, и одной отрадой для меня есть весточка от вас.

Раек! Не ленись и в письмах выходи из рамок нашей семьи, пиши и о стройке новой жизни, мне очень хочется знать, насколько мы продвинулись к намеченной нами цели. Раек, не так давно мне пришлось проезжать Швейцарию. Какая дивная страна и как высока их культура! Проехал всю Швейцарию и только на границе встретил паровоз, о них там забыли — всё электрифицировано, вся страна в проводах тока высокого напряжения, и как это гармонирует с дикой природой! Проезжая, хотелось закрыть глаза и не видеть подписей на иностранном языке, а перенести всю эту технику на наши Люботины, Казачьи… и только вера в наше большое дело и в наш боевой лозунг: „Догнать и перегнать!“ внушает бодрость и уверенность, что не за горами тот час, когда эта „европейская гниль“, пересекая наш необъятный Союз, с завистью будет смотреть на нашу новую культуру.

Дорогая Рая, я оставляю мою философию и перехожу к реальным вещам, а именно к ответу на твое письмо.

Меня очень волнует здоровье Виты, а именно ее кашель, я думаю, что ожидать будущего года — это преступление с нашей стороны, а посему с настоящим письмом пишу рапорт в центр с просьбой оказать содействие в лечении Витуси, а ведь ты знаешь, что наша поликлиника считается лучшей в Харькове и там врачи гораздо серьезней относятся к своим пациентам — глубоко уверен, что центр в этом пойдет навстречу.

Что касается жалованья, то его ты должна получать в начале месяца — за месяц вперед, то есть 1–2 июля за июль, и если тебе говорят, что ты в июне получила за июль, то это ложь. О дальнейшем получении денег, так как срок моей командировки окончился, переговори с „ребятами“. Если ты не будешь получать от „Радянськой спилки“, то будешь получать от „нас“. Как только ты перейдешь на денежное довольствие к „нам“, сейчас же напиши в „Р.С.“ нижеследующее заявление:

„В Издательство 'Р.С.’

Согласно полученной мной доверенности от моего мужа (имя, отчество, фамилия), ввиду призыва его в ряды армии, прошу учинить со мной с (укажи число) окончательный расчет, а именно:

1. Выдать положенное выходное пособие.

2. Оплатить неиспользованный отпуск (должны оплатить за месяц).

3. Оплатить за выходные дни согласно резолюции т. Фелипповича и заключению юриста“.

Ты меня спрашиваешь, когда я вернусь. Дорогая моя, да я и сам не знаю, ведь дела не бросишь, а одно кончишь, смотришь — другое началось, так и цепляется одно за другое, а может еще получиться и так, что придется еще задержаться месяцев на шесть — восемь. Жди терпеливо и помни, что как только можно будет, я ни секунды не задержусь среди этой гнили и сейчас же предстану перед ваши ясные очи.

Что касается твоего здоровья, то над ним ты должна серьезно призадуматься, так как запустить болезнь гораздо легче, чем избавиться от нее, — немедленно обратись к врачам и займись своим здоровьем.

Как я уже тебе раз писал, пожалуйста, немедля снимись втроем и пришли мне вашу карточку, а также сними Витусю одну и пришли ее карточку, я хочу ее увеличить, но эта карточка должна быть выполнена хорошо (если возможно, то получи у фотографа негатив, если это пленка, и вышли его).

Дорогая Рая, как и полагается, пока я получил возможность отправить ответ на твое письмо от 2 августа, я получил письмо от 13 августа. Во-первых, поздравляю тебя с днем твоего рождения и желаю всего, чего ты сама себе желаешь. Дальше спешу тебе ответить на твое письмо и поблагодарить за него, а также еще раз пожурить. Ты пишешь, чтобы я писал чаще, но имей в виду, что я могу писать только в тот день, когда уходит почта. Ты же можешь писать чаще и, собрав свои записки, а не письма, в определенное время пересылать мне.

Рая! Твой бодрый дух письма мне приносит много радости. Дорогая моя, ты пишешь о мщении вокруг тебя, о недовольстве, но надо сначала посмотреть, кто мстит — ведь это гниль, и помни, детка, что когда строится здание, кругом лежат ненужные щепки и при окончании стройки этот мусор убирают и выбрасывают на свалку. Так и здесь — нет времени обращать внимание на этот гнойник, а пока нужно вырывать больших червей. Я думаю, ты хорошо знакома с вредительством на мясном, консервном и овощном фронте (если нет, то прочти „Известия ЦИК СССР“ от 22 сентября). Вот же сволочь! А разве мало еще невыуженной сволочи, и надо всеми силами стараться вскрывать эти гнойники и очищать нашу общественность от этой моли. Следя внимательно за событиями, за развертыванием нашей стройки и за той вредительской работой со стороны наших врагов, получающих инструкции с Запада, ты поймешь всю важность нашей работы и не будешь сильно волноваться, если я долго задерживаюсь здесь.

Кончу свое дело и сейчас же буду у вас.

Пару дней назад был в кино и видел „Броненосца Потемкина“, к которому немцы примонтировали разговорную речь, как жаль, что этот монтаж сделали не мы, а немцы, но думаю, что и на этом фронте мы скоро обгоним. Конечно, публика, бывшая на этом сеансе, была совсем иная, чем в других фешенебельных кино, но когда над „Потемкиным“ взвился красный флаг, зал покрылся аплодисментами и возгласами „Хох Руссланд!“, из этого ты можешь судить, что нас и здесь знают и ценят и что наш флаг и звезда — проводники для всего угнетенного к светлым и безрабским дням. Я знаю, что трудно строить нашу новую жизнь, но мы ее построим — если нужно, то я думаю, что и передвинем наши пояски и еще на одну дырочку, но своего добьемся.

Раенок, нужно получить текст приказа из „Радянськой спилки“, на основании которого я снят с должности, и получить все причитающиеся мне еще там деньги. Поручи это делать Шуре, но подгоняй его, так как право на получение этих денег ты потеряешь через три месяца после моего увольнения. По этому вопросу пиши мне подробней. На всякий пожарный случай сообщи мне номера вашей обуви, а также номер твоего платья и кофточки.

Постарайся лично увидеться с нашими „ребятами“ и прямо, как со мной, переговори о всех своих нуждах, а кроме того, я думаю, что ты уже достаточно поняла всю важность и необходимость нашей работы, и глубоко уверен, что при первом свидании с „ребятами“ ты предложишь и свои услуги, это будет для меня большой радостью.

Пиши много, буду очень рад получать от тебя большие письма. Глубоко уверен, что месяца через три я получу от тебя письмо на немецком или французском языках — если ты меня любишь, то сделаешь это для меня.

Целую всех крепко-крепко.

P.S. Привет всем, а Шуре отдельно».

Завтракая, прогуливаясь по улицам, заходя в магазины и кафе, Петр Георгиевич размышлял над тем, как хорошо было бы оказаться здесь вместе со всей семьей. Он не случайно настаивал на том, чтобы жена и дети взялись учить немецкий, — надеялся, что Иностранный отдел ОГПУ после успешно выполненного задания оставит его за кордоном на постоянной работе и можно будет вызвать к себе семью.

Москва пересылала его пространные послания в Харьков: «При сем препровождается письмо „Сильвестрова“ Р. М. Подлуцкой и записка „Сильвестрова“ о болезни его дочери. Просьба оказать возможное содействие жене „Сильвестрова“ в лечении ребенка, ибо „Сильвестров“ своей последней работой заслужил это».

Харьков ответил: «Содействие жене „Сильвестрова“ в лечении ребенка мы окажем. Просим выслать деньги жене „Сильвестрова“ за ноябрь».

Помогли. И попросили Москву рассчитаться: «Препровождаем письмо для „Сильвестрова“ от жены. Последней мы выдали двести пятьдесят рублей жалованья за январь месяц и сто рублей пособия на лечение ребенка, который серьезно болен. Выданные триста пятьдесят (350) рублей просим вернуть».

Десятого июня 1930 года Центр ответил венскому резиденту. Из письма становится понятно, почему для вербовки был выбран Николай Владимирович Скоблин. В Советской России чекисты установили контакт с одним из его братьев — Владимиром, и тот написал нужное для разведки письмо. Но попыткой вербовки Скоблина задачи Ковальского не исчерпывались. С ним связывались немалые надежды — проникновение внутрь эмиграции:

«„Иваницкого“ мы и направили вам не только для выполнения с вашей помощью специальных наших заданий, но и для непосредственного использования вами. Полагаем, что его знакомство с белым движением и его руководителями может быть вам иногда полезным. То, что он, будучи сам белым офицером, не работал до сих пор специально по белым, не может служить, с нашей точки зрения, препятствием для использования его по этой линии в будущем.

При сем прилагаем письмо к ген. Скоблину и фотокарточку его брата, находящегося в СССР. Просьба через ЕЖ-5 выяснить местопребывание ген. Скоблина (мы по другой линии даем аналогичное задание). По некоторым данным, Скоблин в настоящее время проживает в Ницце. Желательно вызвать его для вербовки в Вену под предлогом передачи письма от брата. Разговор с ним возложите на „Иваницкого“».

ЕЖ-5 — номер одного из агентов советской разведки. Петру Георгиевичу Ковальскому был присвоен агентурный номер ЕЖ-10.

Ковальский ждал, пока из Москвы перешлют письмо генералу Скоблину от его брата. Когда резидентура выяснила, где находится Николай Владимирович, и установила его точный адрес, Петр Георгиевич написал генералу, напомнил о себе и незамедлительно получил приглашение приехать в Париж.