Командировка Ковальского окончена

Тем временем подал голос Петр Ковальский, уверившийся после вербовки Скоблина в своей незаменимости. 31 декабря 1930 года Ковальский через голову непосредственного начальника обратился в ИНО ОГПУ.

«Считаю своим долгом обратить ваше внимание на нижеследующее:

22 декабря с. г. истекло семь месяцев моего ничегонеделания в пределах Австрии. Работа по вербовке Скоблина потребовала всего-навсего 14 дней (с 1 сентября по 14 сентября); остальное всё время я являлся ненужным балластом венского аппарата, так как в связи с Скоблиным и свиданием с ним я был просто третьим лицом (техническим передатчиком получаемых мною сведений и распоряжений).

Всё время у товарищей, к коим я обращался с вопросом: „Что мне делать?“, естественно возникал тот же вопрос: что же действительно делать со мною?

Получилось, что не работа ищет людей, а люди работу.

Отбросив подозрение, что мне не доверяют, всё же осталось то, что я здесь лишний человек, так как для работы на Балканах у меня „тяжелый стаж семилетнего пребывания в СССР“ и полное отсутствие связей и возможностей „зацепиться“ на Балканах; для работы в Австрии у меня отсутствует знание языка, да и я лично считаю, что для Австрии я человек с довольно-таки подмоченной репутацией: мое сидение в Бадене с персидским паспортом, на котором „красовалась“ виза СССР».

Через день, 2 января 1931 года, венский резидент передал свои соображения о Ковальском в Центр:

«Мы с ним очень хороши во всех отношениях, но я предугадал, что он будет вам писать письмо, адресуя его через нашу голову начальнику…

Это стало для меня ясно после того, как я скептически отнесся к его плану быть комиссаром при ЕЖ/ 13-м. Меня смущает в нем его слабая сообразительность. Его анализ встречи с ЕЖ/13-м: сплошная глупость.

Его выводы:

1) разъединить 13-го с Надеждой Васильевной. Это сделать не „легко“, а трудно или невозможно (Н. В. говорит: „я за своего 'Колечку’ так боюсь, я его никуда одного не отпускаю“; даже сюда прикатили оба);

2) дать 13-му комиссара. Кого? ЕЖ/10-го? Какие основания думать, что комиссар подчинит своему влиянию 13-го. Может быть, наоборот. Недаром Надежда Васильевна заметила, как бы ученик не превзошел учителя. Словом, не анализ, а сплошная глупость.

Хорошо бы, если бы вы ему отписали и сказали, что его „безделье“ в течение семи месяцев есть результат не злой воли с нашей стороны, а результат трудностей того положения, в котором он находится, и задач, которые он еще только должен выполнить. А в конце припишите, что есть мой резидент, он с тобой и будет поступать по нашему указанию».

Двадцать первого января 1931 года Надежда Васильевна Плевицкая и Николай Владимирович Скоблин прибыли в Берлин. Им была обещана встреча с большим начальником из Москвы. В тот же день из Вены должен был приехать Ковальский, чтобы их познакомить.

Но Петр Георгиевич в германскую столицу не прибыл.

Берлинский резидент встревожился: что могло произойти с Ковальским? Арестован? Тогда нужно принимать меры безопасности… Если он просто задерживается, то логично было бы его дождаться. При его участии проще установить доверительные отношения со Скоблиным и Плевицкой. Но отложить встречу хотя бы на день оказалось невозможно: на 25 января 1931 года был назначен первый концерт Надежды Васильевны в Белграде. Задерживаться в Берлине Плевицкая и Скоблин не могли.

В какой-то степени берлинский резидент даже обрадовался. Ковальский только бы мешал ему вести разговор со Скоблиным и Плевицкой.

Пароль резиденту был известен. Фотографии генерала и певицы он видел, поэтому вечером 21 января просто поехал к ним в отель. Представился и сразу же их увез. Устроились они в пустой квартире одного из сотрудников резидентуры. Скоблин и Плевицкая очень хотели понравиться человеку, от которого зависело их будущее, и это им удалось. Он увидел в них великолепно информированных агентов, которым известно всё, что делается в белых кругах.

Двадцать четвертого января 1931 года доложил в Центр:

«ЕЖ/10 к назначенному времени не приехал, а чета прибыла 21-го в 6 часов вечера. Я решил связаться с ними без ЕЖ/10, так как я думал вообще отшить его от связи с ними и связать непосредственно Биля (псевдоним сотрудника резидентуры. — Л. М.).

Связались мы с ними сами, в тот же вечер на квартире Сергея (Сергей был в отъезде) произошла встреча (гостиница или другие места для такой беседы, конечно, не подходили): чета „Фермеров“, Биль и я. Из продолжительного разговора, его доклада и прочего выяснились его громадные возможности с установкой на далекий срок работы.

Произвели на меня очень хорошее впечатление; работать с нами хотят, видимо, без всякой задней мысли, вполне искренне. Пока дал ему основную установку: медленно, незаметно для окружающих вождей начать активизироваться, постепенно укреплять связи со всеми знакомыми ему деятелями РОВС’а и других белых организаций, не вырисовываясь как миллеровец, а просто как белый генерал, хранящий заветы генерала Корнилова, как последний командир Корниловского полка. Офицеры его находятся в различных местах Европы, с большинством имеет тесную связь и большое на них влияние.

Установка для нее: своими выступлениями на благотворительных вечерах РОВС-овских организаций создать себе и мужу имя, заставить печать говорить о ней, а заодно и о нем.

Оба великолепно обо всем информированы, что делается в белых кругах, знают подноготную многих лиц, начиная от Миллера, Деникина и пр. По словам „Фермера“, не исключена возможность довольно скорого появления на горизонте генерала Деникина (с ним он в хороших, даже близких взаимоотношениях).

Беседа наша длилась с 8 до часу ночи за хорошо сервированным столом. Оба почти ничего не пьют».

Дождавшись удобного момента, резидент торжественно объявил, что Центральный исполнительный комитет СССР (высший орган государственной власти) персонально амнистировал Скоблина и Плевицкую. Все прошлые преступления против советской власти родина им великодушно простила.

Радостно возбужденные, они поклялись в верности советской власти и в готовности выполнить любое задание Москвы. Резидент попросил их кое-что написать. Сдвинули на край стола пустые уже тарелки, отогнули скатерть, и Скоблин, а затем Плевицкая под диктовку написали:

«Постановление Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик о персональной амнистии и восстановлении в правах гражданства мне объявлено.

Настоящим обязуюсь до особого распоряжения хранить в секрете.

Б. генерал Н. Скоблин

21.1.31 г.

Берлин».

Второй документ был серьезнее, но резидент всё правильно рассчитал — супруги были так польщены вниманием Москвы, что не могли ответить отказом:

«Подписка

Настоящим обязуюсь перед Рабоче-Крестьянской Красной Армией Союза Советских Социалистических Республик выполнять все распоряжения связанных со мной представителей разведки Красной Армии безотносительно территории. За невыполнение данного мною настоящего обязательства отвечаю по военным законам СССР.

Б. генерал Николай Владимирович Скоблин

21.1.31 г.

Берлин».

Вслед за Скоблиным письменное обязательство работать на советскую разведку подписала и Надежда Васильевна Плевицкая.

Чекисты благоразумно решили, что нет смысла объяснять Скоблину, что на самом деле он работает не на разведывательное управление Красной армии, а на ОГПУ, наследницу ВЧК. Пугающая аббревиатура производила слишком сильное впечатление на эмигрантов.

Резидент заключил:

«Объявление им о персональной амнистии ЦИК’ом произвело хорошее впечатление. Поклялись в верности нам, в выполнении каких угодно заданий и распоряжений. Мое впечатление — они не врут.

Разошлись друзьями, обусловив всю дальнейшую работу (встречи, письма и проч.).

Мое впечатление — „Фермер“ в результате хорошего руководства — если не будет каких-либо ляпсусов с нашей стороны, будет таким ценным источником, каких мы в рядах РОВС’а, да и в других организациях белых пока еще не имеем».

А что же приключилось с Петром Георгиевичем Ковальским? Почему он не явился на важнейшую встречу в Берлине, где его ждали и где он сам так хотел присутствовать?

В личном деле Ковальского хранится обширный документ под всё объясняющим названием «Доклад ЕЖ/10 о своем провале»:

«Согласно полученного мною распоряжения я 20 января в 18 часов был на вокзале с целью выехать в Берлин. Проходя по перрону, я услышал позади себя русскую речь (кажется, слова „что скажете“) и машинально обернулся. Увидел сзади двух человек, которые говорили между собою: один высокого роста, полный, другой низкого роста средней комплекции, оказавшийся впоследствии агентом полиции, который меня и задержал. Минут через десять-пятнадцать после отъезда из Вены я отправился в вагон-ресторан, где и просидел до девяти часов.

Как только поезд отправился со станции Линц, в мое купе вошел агент полиции (пограничная полиция) и попросил предъявить документы. Я предъявил мой паспорт. Он внимательно осмотрел его и задал мне вопрос:

— Скажите, Брно — это бывший Брюн?

Я ему ответил:

— Да.

— А не Берн? — последовал вопрос агента.

— Не Берн, а Брно, чешский город. Родился я в Ужгороде, а паспорт выдан в Брно.

— Я пока задержу ваш паспорт, — сказал мне агент и ушел, оставив купе открытым.

Зная, что у меня в кармане, я сразу же решил выбросить бумаги в окно, но решил проверить, не ведется ли за мной наблюдение и смогу ли я это сделать. Я вышел в коридор, направляясь в уборную, но немедленно из соседнего купе вышел агент полиции, подошел ко мне и попросил зайти в купе.

Войдя в купе, он закрыл за собой дверь и спросил:

— На каком языке вы говорите? (обращался по-немецки)

— На польском, украинском.

— Неправда, вы хорошо говорите по-русски и вы коммунист, — перебил меня агент, говоря по-русски.

— Что же касается коммунизма, то я тринадцать лет веду борьбу с ним.

— Неправда, вы коммунист. У вас недавно был другой паспорт. Где он, кстати?

— Никакого другого паспорта у меня не было, и я не могу понять, о чем вы говорите.

— Не будьте маленьким и скажите, где вы купили этот паспорт? Скажите, и мы вам ничего не сделаем.

— Паспорт я не покупал, а получил в полиции в Брно.

— Неправда, вы имели недавно другой паспорт, а этот купили. Скажите, когда вы были в Голландии?

— Я паспорта не покупал и никогда в Голландии не был.

Тогда он достал записную книжку и начал что-то разыскивать в ней. Найдя то, что ему нужно, он начал читать мои приметы в паспорте, сверяя их с записями в книжке.

— Нет, вы коммунист, имели другой паспорт, недавно были в Голландии. Скажите, в ноябре вы были в Вене?

— Нет, не был.

— Скажите правду, ведь коммунизм не запрещен в Австрии, и вам ничего не будет. Встать!

Я встал, он что-то посмотрел в книжке.

— Сядьте. Покажите, что у вас в карманах.

Я вынул бумажник, деньги, которые лежали в другом кармане, перочинный нож и ключи, оставив списки и квитанции в кармане. Агент взял мой чемодан, поверхностно осмотрел вещи и, выбросив их, начал выстукивать дно. Тогда я взял нож:

— Если дело обстоит так, то давайте я разрежу.

— Не надо.

Потом он подошел ко мне и начал осматривать мои карманы и обнаружил списки и квитанции на посылку писем Скоблину.

— А это что? Списки вашей партии и квитанции на письма товарищам? — спросил он.

— Да, вы не ошиблись, это списки моей партии.

— Ну, вот видите, а вы не хотели сознаваться, что вы коммунист. Теперь скажите, когда вы приезжали в Австрию и где ваш старый паспорт?

— Да, если кадр Корниловского полка числится в списках Красной армии, то я, по-видимому, действительно коммунист. Старый мой нансеновский паспорт в Чехии, а в Австрию я приехал 14 сентября 1930 года.

— Так вы что, офицер Корниловского полка?

— Да.

— Я очень хорошо знал Корнилова, я его видел в Екатеринодаре.

— Сомневаюсь, что вы видели Корнилова в Екатеринодаре. Он никогда не был в Екатеринодаре, он был убит под Екатеринодаром.

— А на какой день штурма Екатеринодара убит был Корнилов и когда?

— Корнилов убит на третий день штурма, перед ним был убит полковник Неженцев. Это было в конце марта месяца.

— А откуда пришла Добровольческая армия к Екатеринодару, с какой стороны реки?

— Из-за Кубани.

— А какой красный генерал выгнал Врангеля из Крыма?

— Не генерал, а Фрунзе.

— А кто командовал Красной армией во время первого похода добровольцев на Кубань?

— Кажется, Егоров и Жлоба.

— А вот Сорокина вы не помните!

— Я знаю всех добровольческих полководцев, а красных не знаю.

— Ну вот, хорошо, всё, что касается добровольцев — „отлично“, а вот каким образом вы, русский офицер, получили чешский паспорт? Ведь вы русский подданный?

— А вот если это вас интересует, то я готов вам сказать правду.

— Вот так бы и давно.

— Если вам известно, то одно время Корниловский полк стоял в Ставке Верховного главнокомандующего и после корниловского наступления был переименован в Словацкий и стал полком чехословацкой дивизии.

— Которая стояла в районе Бердичева.

— Да, вот там, то есть в ставке и в Печановке, я познакомился с комиссаром дивизии, теперешним президентом Чешской Республики Масариком, и когда была разбита армия Врангеля, то мы все начали искать какие бы то ни было предлоги получить иностранный паспорт, и я на основании того, что родился в Прикарпатской Руси, в городе Ужгороде, обратился персонально к Масарику, и тот на моем заявлении положил резолюцию: „Выдать паспорт — знаю лично“. Вот таким образом я и получил паспорт.

После этого, так как поезд подошел к станции Пассау, он предложил мне одеться и следовать за ним.

Когда мы пришли в комнату, где помещалось управление австрийской пограничной полиции в Пассау, агент начал продолжать допрос.

— Скажите, почему у вас списки полка и где ваш генерал Кутепов?

— Где генерал Кутепов, это, пожалуй, вам лучше знать. Мы сами его ищем. А списки я получил от командира полка для фильтрации, так как именно в связи с похищением Кутепова настал момент детальной чистки всего зарубежного офицерства. Среди офицеров много провокаторов, и в списках вы найдете фамилии офицеров, которые нами уже вычищены.

— А скажите, что вы делаете в Вене и на какие средства живете?

— Я в Вене ничего не делал, а живу на деньги, которые получаю от брата из Чикаго.

— Как вы получаете деньги, непосредственно из Америки или как?

— Я деньги получаю через моего приятеля, так как я живу в Вене временно и ожидаю получения визы в Америку, куда хочу выехать.

— Как вы можете ехать в Америку с таким маленьким багажом?

— А кто вам сказал, что я сейчас еду в Америку, я сейчас еду в Берлин.

— А скажите, кто это такой Скоблин, с которым вы ведете переписку?

— Генерал Скоблин — это командир Корниловского полка.

— Значит, это он передал вам списки для проверки?

— Да, это он поручил мне сделать как старому корниловцу.

— Хорошо, а кто же этот ваш приятель в Вене, который вас снабжает деньгами?

— Я вам не сказал? В Вене я получаю деньги через генерала Скоблина.

— А почему брат не пересылает вам денег непосредственно в Вену?

— Потому что я не живу постоянно на одном месте, а Скоблин имеет постоянное местожительство и притом друг моего брата.

— А скажите, почему на вас одето всё новое?

— Ну, если вы находите мое пальто новым или мой уже блестящий костюм новым, то я действительно ношу всё новое.

— Ну, а что это за лекарство у вас, баночка с пургеном?

— А разве вы не заметили, что у меня грипп и неважно с желудком, это я разбавил желудочные капсулы.

— Ну, подождите, я сейчас приду.

В это время вошел другой полицейский, а мой вышел.

Когда он ушел, я попросил отвести меня в клозет, где я намеревался выбросить мою ручку для химических чернил. Но агент оставил двери открытыми, и мне и это сделать не удалось.

Возвратившись из уборной, я попросил стакан воды и когда принесли воду, я слегка отпил и попросил разрешения принять лекарство. Агент мне разрешил, и я выпил сразу весь пурген.

Возвратился другой агент и, обращаясь к моему коллеге, сказал по-немецки:

— Его нет и будет только около часа.

После этого обратился ко мне:

— Вам придется переночевать. Идите в гостиницу. Да я вас сам проведу. Так как Вена сейчас не может выяснить правдивость ваших слов, в девять часов приходите, и тогда увидим, куда вам придется ехать: в Вену или в Берлин. За номер не платите, мы всё заплатим.

Он отвел меня в гостиницу, и я оставался там до девяти часов утра. Здесь в уборной я ликвидировал свою ручку.

В девять часов 21 января я явился в управление и был встречен самим „доктором“ (так называли начальника пункта) словами (он говорил только по-немецки):

— А, господин Храмов, здравствуйте. Пожалуйте ко мне в кабинет.

Я зашел в кабинет. У него на столе лежали мои списки и паспорт.

— Вы не волнуйтесь, с ближайшим поездом, я уверен, вы поедете в Берлин. Я ничего подозрительного в паспорте не нахожу, но всё же относительно вас я запросил Вену. Если вы сказали правду, то вам беспокоиться нечего. Но меня интересует вопрос, как вы, бывший офицер, а следовательно, и русский подданный, получили чешский паспорт?

— Но я же вам сказал, что я получил по распоряжению президента Масарика.

— Да, но я не понимаю, как не чешскому гражданину могут выдать чешский паспорт?

— Скажите, если вам прикажет президент выдать паспорт, вы выдадите или нет?

— Если он прикажет, то, конечно, выдам, но я думаю, что у нас это труднее.

— Ну, вот видите, полиции в Брно приказали, и мне выдали паспорт. Тем более, что я уроженец Ужгорода.

— А списки — это действительно офицеров?

— Да.

— А скажите, вы просто информатор о белых организациях в Австрии, о настроении белых офицеров и, наверное, интересуетесь кое-каким другим посольством? (При этом он лукаво взглянул на меня.)

— Если хотите, то да, я слежу за настроениями и связями наших офицеров.

— А теперь вы едете с докладом к своему начальнику генералу Лампе в Берлин, и, наверное, там будет конференция, где вы встретите всех своих и генерала Скоблина? Ведь Австрия в вашей организации подчинена Берлину.

— Не знаю, встречу ли я Скоблина в Берлине или мне требуется ехать дальше, в Париж, но относительно дальнейших встреч разрешите мне не говорить, так как я не знаю, к какой партии вы принадлежите, а мои встречи — это вопрос воссоздания России.

— Нет, я спросил вас просто из любопытства. Ваша работа меня не интересует, так как ваша организация полулегальна у нас. Что же касается моей партийности, то я ни к какой партии не принадлежу — я полицейский. А скажите, откуда вы берете деньги на вашу работу? Ведь Франция вам сейчас много не дает.

— Деньги есть, кое-как получаем от всех.

— Скажите, сильна ли ваша организация в Австрии?

— Нет, в Австрии нас немного, так как в Австрию проникло не очень много эмигрантов, да и в Австрии, и Германии сильны коммунистические организации.

— А как вы думаете, возможен коммунизм в Австрии?

— Не думаю, так как Австрия настолько культурна, что не позволит делать над собой экспериментов.

— А скажите, вам очень мешает работать наша полиция?

— Полиция нам совершенно не мешает, так как мы работаем совершенно открыто и, как вы сказали, полулегально.

В это время вмешивается в наш разговор вчерашний агент (задержавший меня) и заявляет:

— Наша полиция так хорошо работает. Вот пример: недавно появился из Голландии один коммунист, а мы уже знаем, хотя нам задержать пока его не удалось.

„Доктор“ побагровел, грубо оборвал его и уставился глазами на агента. Он замялся и перевел разговор на то, что он хорошо знал Корнилова, Деникина, Врангеля.

После этого „доктор“ сказал, что я могу пойти позавтракать, распорядился выдать мне из отобранных денег десять рейхсмарок и просил зайти в одиннадцать часов.

В 11.00 я зашел вторично. „Доктор“ встретил меня следующими словами:

— Извиняюсь, я уже вторично звонил в Вену, но у них не всё готово, они наводят о вас справки, зайдите в двенадцать часов.

В 12 часов я зашел, и „доктор“ мне сразу заявил:

— Пока нет, но я думаю, что минуты через две будет звонок. А вы не беспокойтесь, поезд на Берлин уходит в 2.50. До этого времени всё успеем.

В это время раздался звонок. „Доктор“ подошел к телефону и сказал мне:

— Относительно вас сейчас будем знать всё.

После этого он начал разговор.

Повесив трубку, он подошел ко мне:

— Я получил сведения о вас очень хорошие. Вы полдня спите, а потом проводите время с вашей дамой. Все ваши данные сошлись в точности. Очень извиняюсь, что произошло недоразумение, но сейчас ничего не поделаешь. Получайте ваш паспорт, деньги, списки, но списки берегите и смотрите, чтобы их у вас не украли, ведь большевики за них дали бы большие деньги.

В это время вошел агент, задержавший меня. Я подошел к агенту и сказал ему:

— Что вы наделали! Через вас я всю ночь не спал. Теперь, когда я буду ехать еще раз, я вам вообще не покажу паспорт.

— Извиняюсь, г-н Храмов, но это моя обязанность, и могут случаться ошибки. Теперь будем знакомы, ведь вы, наверное, скоро будете ехать назад?

— Да, конечно, — был мой ответ.

После этого я распрощался со всеми. Выехал в Берлин из Пассау в 11.15 ночи 21 января и прибыл в Берлин в 9 часов утра 22 января».

На встречу со Скоблиным и Плевицкой бывший штабс-капитан опоздал. Но поздравлял себя с тем, что остался на свободе. Австрийские полицейские проявили редкостное благодушие и полный непрофессионализм, поэтому иностранный разведчик ушел у них из рук. Хотя у него с собой были все доказательства его шпионской работы: от средств тайнописи до фальшивого паспорта. Изготовленные Ковальскому «сапоги», как называли в Иностранном отделе фальшивые паспорта, выдержали, конечно, поверхностную проверку, но если бы полиция не затруднилась запросить власти Чехословакии, подделка бы вскрылась.

Тем не менее эта история поставила крест на командировке Ковальского. Когда Петр Георгиевич доложил, что с ним произошло на пути в Берлин, запросили Центр. В Москве пришли к выводу, что он на грани провала. То, что австрийская полиция его отпустила, ничего не значило. Если полиция за ним наблюдает, он начинает представлять опасность для всех, с кем имеет дело. Если разведчик попал под подозрение, его надо немедленно эвакуировать.

Из Берлина через Данциг (Гданьск), Кёнигсберг (Калининград) и Ковно (Каунас) Петр Ковальский добрался до Риги. Резидент советской разведки в Латвии получил шифрованное послание из Центра: «Телеграфно мы вас поставили в известность о том, что 27 января к вам должен явиться источник ЕЖ/10, кличка „Иваницкий“, которому вы должны оказать содействие для возвращения в Союз. При настоящем письме пересылаем вам фотокарточку ЕЖ/10-го. Просим вас сообщить нам телеграфно о его явке к вам, а также дать нам номер выданного вами ему свидетельства на возвращение и пути его следования в СССР. Сообщите также даты его выезда и возможного прибытия».

Паспорт у Ковальского изъяли. В советском постпредстве в Риге выдали новые документы, с которыми он мог спокойно въехать в Советский Союз.

Кроме того, были предприняты шаги к тому, чтобы ликвидировать все следы пребывания Ковальского в Вене. Резидент в столице Австрии получил такую телеграмму:

«Произошел провал источника ЕЖ/10. Ввиду того, что ему пришлось срочно уехать, все еще вещи остались на его квартире. Просим вас эти вещи изъять и переслать их нам тяжелой почтой. Лучше всего, если вы это проделаете быстро, чтобы не было времени каким-либо образом выяснить посещение вами этой квартиры. Туда можно прийти точно к десяти утра в любой день, кроме воскресенья и праздников, и вручить прилагаемое письмо хозяйке квартиры.

Получить от нее три чемодана.

Приметы хозяйки: среднего роста, худая, брюнетка, лет тридцати, продолговатое лицо, волосы с проседью, темно-серые глаза, говорит по-немецки, употребляя венгерские обороты речи.

Письмо для хозяйки прилагаем в распечатанном виде, после его прочтения перед передачей запечатайте его. Отдельным приложением посылаем список вещей, находящихся в этих трех чемоданах.

Указываем, что если эта операция может представить для вас какую-либо опасность провала, то лучше ее не проводить. Проведите ее лишь в том случае, если будете уверены в удачном исходе».

Петра Георгиевича Ковальского, к его величайшему огорчению, вернули в Харьков.

Московские чекисты информировали украинских:

«2 февраля с. г. в Харьков выехал через Москву „Сильвестров“, отозванный нами из-за кордона ввиду того, что он был накануне фактического провала.

Несмотря на то, что он возложенную на него работу провел довольно удовлетворительно и тем самым оправдал целесообразность своей командировки, вместе с тем последние события, ведшие к провалу, говорят о том, что он еще нуждается в систематическом воспитании для дальнейшей работы за кордоном.

Мы прорабатываем в настоящее время возможности его будущего использования по линии загранработы и в зависимости от результатов поставим вопрос его дальнейшего использования».

Ни его начальники в Иностранном отделе, ни сам Ковальский не предполагали, что больше за кордон он уже не поедет.

Украинское ГПУ доложило в Москву: «„Сильвестрова“ мы устроили на постоянную работу. Просьба выслать выданные „Сильвестрову“ 250 руб. за март месяц».

Отныне Москва руководила Скоблиным и Плевицкой напрямую, без посредничества Петра Ковальского.