Министр у микрофона

Последние годы Сергей Николаевич Третьяков, поссорившись с женой, жил отдельно от семьи. Шпигельглас обратил внимание на то, что семья Третьякова снимает три квартиры в доме, который очень интересовал советскую разведку.

При Кутепове аппарат РОВСа располагался на рю Казимир Перье. Помещение обходилось недешево. Когда Евгений Карлович Миллер возглавил союз, он в апреле 1930 года из экономии перевел канцелярию РОВСа и управление 1-го отдела в дом 29 на рю дю Колизе.

По счастливой для Москвы случайности Третьяков снимал в том же доме три квартиры. Одну, побольше, как раз над штабом РОВСа, и другую, поменьше, рядом. В третьей квартире поселилась семья Третьякова. И у Шпигельгласа родилась новаторская по тем временам идея: установить подслушивающую аппаратуру и записывать все разговоры, которые ведутся в святая святых РОВСа!

Он изложил ее в письме Центру 25 мая 1933 года:

«Я провожу с „Ивановым“ следующее: его семья, с которой он до сих пор не жил (жена и две дочери), живут на рю Колизе в том же доме, где РОВС.

„Иванов“ с семьей сошелся. Жить будет вместе. Из комнат „Иванова“, что над кабинетом Миллера, Шатилова и залом заседаний, будем слушать. Пришлите мне срочно (ближайшей почтой) самый примитивный, но чувствительный подслушиватель. Приставив мембрану к полу, слушаем, что делается, что говорят внизу.

„Иванов“ за мое предложение ухватился, так как я обещал ему оплачивать квартиру. Задаток, оборудование, мебель, ремонт, уплата его старых долгов — всё это должно стоить 700 долларов. Я считаю совершенно необходимым действовать.

К 5 июня квартира будет готова, чтобы поселиться. 10 июня, то есть к следующей почте, я должен иметь уже подслушиватель. Учтите, что в кабинете Миллер с Драгомировым говорят, Драгомиров Миллеру докладывает, решают вопросы, которых мы до сих пор не знаем.

200 долларов я уже „Иванову“ дал. Контракт уже заключается. На это очень нужное дело я прошу прислать 700 долларов и принять все необходимые меры, чтобы техническими средствами мне помочь. Сообщите, когда высылаете аппарат. Не забудьте приложить указание, как с аппаратом обращаться».

В кабинете председателя РОВСа советские разведчики ночью установили подслушивающее устройство, хотя это оказалось непростым делом. 12 января 1934 года началось постоянное подслушивание разговоров в кабинете председателя РОВСа Евгения Карловича Миллера. Подслушивающая аппаратура в переписке Иностранного отдела с парижской резидентурой именовалась «Петькой».

Магнитофонов еще не существовало. Почти ежедневно по несколько часов Третьяков, надев наушники, записывал всё, что ему удавалось разобрать. «Петька» оказался далеко не идеальным механизмом, и временами работа эта была настоящим мучением. Третьяков научился распознавать собеседников по голосам. Он составлял донесение и передавал его сотруднику парижской резидентуры советской разведки.

Двадцать четвертого ноября 1934 года Шпигельглас обратился в Центр: «Считаем нужным отметить проявленную „Ивановым“ добросовестность и преданность работе. В ночь на 23 ноября он серьезно заболел и, несмотря на крайне болезненное состояние, все-таки целый день работал, как вы увидите из записей».

Четвертого декабря Центр ответил: «За добросовестную и преданную работу выдайте ему пособие на лечение в размере по вашему усмотрению, но не превышая месячного содержания».

Шпигельглас отчитался: «„Иванова“ за добросовестную работу я наградил суммой в 2000 франков. Он работает удивительно хорошо и внимательно, не за страх, а за совесть».

Сначала операция называлась «Дело „Крот“», потом ее переименовали в «Разговор вокруг кнопки», а затем окончательно — в «Информацию наших дней», сокращенно ИНД. Вот каким образом советская разведка знала, что в руководстве РОВСа говорили о Скоблине и Плевицкой. Появилась возможность уберегать их от лишних неприятностей. А заодно и проверять их донесения.

Шпигельглас сообщил в Москву, что информацию такой точности резидентура не имеет даже от лучших агентов внутри РОВСа. Недавно созданное Главное управление государственной безопасности Наркомата внутренних дел интересовали прежде всего данные о заброске разведывательных и террористических групп: схемы действий, цели, способы проникновения на советскую территорию. Эти сведения и искали в записях разговоров.

Использование подслушивающей аппаратуры в середине 1930-х годов было сравнительно новым делом, поэтому, хотя РОВС располагал собственной контрразведывательной службой, никому и в голову не приходила мысль о профилактическом осмотре помещений на предмет обнаружения скрытых микрофонов.

Сергей Третьяков мог бы трудиться спокойно. Но в работе секретных служб любая случайность грозит провалом. А предусмотреть всё невозможно…

Русский общевоинский союз никак нельзя было назвать тихой заводью. Несмотря на армейскую дисциплину и внешне соблюдаемую субординацию: «Ваше превосходительство», «Ваше высокопревосходительство», РОВС походил на бурлящий котел.

Главная цель, ради которой союз был создан Врангелем, — свержение советской власти — была по-прежнему далека. Развитие событий в СССР не внушало эмиграции надежд на скорое возвращение. Европейские державы, весьма сочувственно относившиеся к эмиграции, постепенно теряли к ней интерес. Реальная политика брала верх над симпатиями.

Таял и сам огромный айсберг эмиграции. Люди старели, уходили в мир иной или старались приспособиться к европейской жизни, оставив мысль о возвращении в Россию. Сравнительно молодые генералы пытались гальванизировать свой союз, сделать его более боевым. Им казалось, что активизация борьбы против СССР взбодрит эмиграцию, да и европейские правительства станут больше ценить РОВС.

Генералы были недовольны Евгением Карловичем Миллером. Он не пользовался таким же авторитетом, как его предшественник Кутепов, и ему не хватало характера для того, чтобы держать подчиненных в узде.

Советские разведчики тоже не считали Миллера сильной личностью. Он избегал конфликтов, конфронтации, выяснения отношений, боялся ссориться с людьми и не увольнял людей, которые ему самому доставляли массу неприятностей. Вообще Миллер больше думал о подрастающем поколении эмиграции. Считал своим долгом сделать так, чтобы эмигрантская молодежь на чужбине получила достойное образование.

Первоначально пассивность Миллера советскую разведку вполне устраивала. Но в Москве происходили большие перемены. В июле 1934 года был создан общесоюзный Наркомат внутренних дел. В передовой статье, посвященной его созданию, «Известия» писали, что создание НКВД означает, что «враги внутри страны в основном разгромлены, что возрастает роль революционной законности». Но главный редактор «Известий» Николай Иванович Бухарин сильно ошибался. НКВД обнаружил еще больше врагов, чем ОГПУ.

Оперативные отделы вошли в Наркомат внутренних дел в составе Главного управления государственной безопасности. Руководство наркомата требовало от внешней разведки жесткости и активности. Тогда и возникла идея о том, что, возможно, стоит избавиться от Миллера.

Бывшие приближенные Кутепова, люди, ставившие первоочередной задачей террор внутри Советского Союза, были недовольны Миллером. Его считали слишком старым, нерешительным и безынициативным, склонным к кабинетной работе и неспособным руководить столь крупной организацией. Кутеповская идея налаживания контактов с антисоветски настроенными командирами Красной армии не умирала.

Писатель Николай Алексеевич Раевский, который жил в Праге, 5 июля 1934 года записал в дневнике слова, сказанные вдовой генерала Брусилова одному из эмигрантов («Литературная газета», 9 марта 1994 года): «Покойный генерал под личиной видимой лояльности будто бы подобрал на ответственные места приемлемых для советских властей антисоветских по существу людей, при помощи которых он будто бы хотел в удобный момент произвести переворот».

Считалось, что Брусилов был предан советской власти. Когда генерал умер, его вдове разрешили уехать за границу. В Праге она в узком кругу рассказывала, что ее муж быстро разочаровался в советской власти.

Иногда молодые генералы высказывали свое недовольство вслух.

Третьяков передал Шпигельгласу запись разговора на повышенных тонах, который эти генералы вели в кабинете Миллера. Информацию сочли настолько важной, что в Москве составили спецсообщение для руководства Наркомата иностранных дел:

«22 февраля с. г. без предупреждения к ген. Миллеру явилась группа командиров отдельных воинских частей РОВС во Франции.

Командиры частей вручили ген. Миллеру меморандум, суть которого сводится к следующему: к моменту похищения ген. Кутепова главное командование РОВС обладало громадным моральным престижем и, кроме того, имело крупные средства. Последние годы жизни Кутепова ознаменовались активной борьбой с большевиками.

Теперь у главного командования авторитета нет, а борьба не ведется. РОВС не имеет никакой политической линии и потому уже давно потерял среди эмиграции всякий престиж. В меморандуме предлагается провести реорганизацию РОВС. В противном случае лица, подписавшие этот документ, выйдут из организации».

Тринадцать старших начальников РОВСа (тон задавали Туркул, Скоблин и Фок) выступили и против Ивана Егоровича Эрдели, начальника 1-го отдела РОВСа, требовали его отставки. Но Миллер их требования отклонил. Когда-то Эрдели и Миллер вместе служили в лейб-гвардии Гусарском полку его величества.

Жертвой генеральского бунта неожиданно стал Сергей Третьяков.

Генералы готовили меморандум втайне от Эрдели. И попросили Миллера дать честное слово, что он никому о меморандуме не скажет. Но на следующий день после встречи генералов с Миллером в газете «Последние новости» появился отчет! Без подробностей, но вполне точный. Генералы предположили, что редакцию через своих людей оповестил Эрдели.

Но от кого он обо всём узнал?

Полковник Бурлаков нашел ответ. Он подал генералу Фоку рапорт с требованием: а) расследовать, нет ли среди командиров предателей, б) провести техническое исследование кабинета Миллера с целью установить, нет ли скрытых микрофонов.

Полковник Глеб Васильевич Бурлаков когда-то служил в Алексеевском артиллерийском дивизионе, а в Париже руководил французским отделением Союза галлиполийцев и работал сборщиком стартеров на автомобильном заводе «Ситроен».

Миллер, правда, не придал значения рапорту Бурлакова, счел его предположения смехотворными. Сказал, что к нему до появления газетной статьи наведался адмирал Кедров, спрашивал: правда ли, что генералы требуют реформ внутри РОВСа?

— И до него, значит, дошли какие-то тревожные слухи, — снисходительно заметил Евгений Карлович.

Но другие генералы не разделяли его уверенности. Мысль о тайном микрофоне их не оставляла. И записывая все эти разговоры, Третьяков, должно быть, испытывал в тот момент только одно желание: немедленно бежать.

Шпигельглас докладывал в Центр:

«„Иванов“, принявший это заявление Бурлакова по ИНД, проявил все признаки полнейшей растерянности. Он — трус, нервничает невероятно, требует денег про запас, на случай побега, потерял или теряет способность владеть собой.

13-й подтвердил всю запись ИНД по этому вопросу и считает необходимым безотлагательно навести командиров на мысль о предательстве Эрдели. В противном случае, он говорит, Миллер под их давлением может согласиться на технический обыск своего кабинета.

Получасовой обыск микрофон обнаружит, по проводам дойдет до „Иванова“.

Но нельзя сейчас ломать ИНД. Проникнуть ночью в кабинет Миллера, ломать ночью карнизы под полом — провал обеспечен и неминуем».

Что же делать?

Изобретательный Сергей Шпигельглас искал способ отвлечь внимание генералов от идеи поиска тайных микрофонов. Обдумывал разные варианты. Скажем, позвонить от имени некоего сотрудника газеты «Последние новости» Фоку и сказать, что это Эрдели рассказал редакции о встрече в кабинете Миллера и о генеральском меморандуме.

Шпигельглас доложил о плане Центру:

«Выждем, какие будут результаты. В случае если бы Миллер начал поиски микрофона: убрать всю аппаратуру. Миллер не посмеет громогласно заявить о микрофоне, если б даже он его нашел.

Если б он, однако, посмел заговорить, если он заподозрит „Иванова“ — явиться к Миллеру и сознаться в том, что микрофон был установлен по прямому распоряжению самого Эрдели, что запись велась в двух экземплярах: один для Эрдели по использованию его против Миллера на овладение РОВСом в пользу Деникина. Что деньги на эту музыку поступили от Деникина. Второй экземпляр передавался „Иванову“, чтобы в будущем „Иванов“ имел возможность написать книгу о РОВСе.

В этом духе мы и действуем. Через два часа звоним Фоку.

Дуче.

Р. S. Фоку мы не звонили.

Дуче».

Подумав, Шпигельглас избрал иную тактику. Не нервничать, не поддаваться панике и следить за развитием событий. В донесении в Москву он обосновал свое решение следующим образом: изучая ситуацию внутри РОВСа, он пришел к выводу, что Миллер склонен избегать конфликтов, прямой конфронтации.

Сергей Михайлович Шпигельглас инструктировал Третьякова, как вести себя в этой ситуации. Сообщил Центру 6 марта 1935 года:

«ИНД затрещало очень серьезно. „Иванов“ перетрусил страшно. Если бы он был помоложе — раз, если бы мы не знали досконально его нутра — два, если бы не пришлось считаться с невероятно истрепанной его нервной системой — три, можно было б сделать вывод, что мы имеем дело с вымогателем, теряющим от страха голову.

Однако такой вывод был бы неправильным: простительно испугаться до смерти старику, который сверх своих физических сил исполняет добросовестно необычайно трудную работу, ибо несомненно, что производство ИНД — вредное производство: слух, внимание, нервы напряжены целых 8–9 часов.

Еще сильнее перетрусил он и принял как „божье наказание“ мой ему приказ, как быть в случае обнаружения кнопки. Исходя из того, что Миллер не позволит никому обыскивать свой кабинет и не допустит гласного скандала, провал, конечно, сведется к объяснению с глазу на глаз между Миллером и „Ивановым“, которые должны свестись к такому диалогу.

„Иванов“: кнопку я поставил в моей квартире из соображений сугубо частных. Сдавая часть моей квартиры вам, я вел переговоры с И. Эрдели, которому счел нужным сказать о кнопке. Именно Эрдели убедил меня о ней молчать, и оба мы делились подслушанным. Эрдели вел работу против вас в чью-то пользу, видимо, Деникина. Я сообщал этот материал для книги о военной эмиграции.

Миллер (если осмелится позвать Эрдели): Подлецам купеческого рода простительна коммерческая гнусность, но ты, Эрдели, — Брут, ты не рыцарь-джентльмен, а лавочник, дрянь и проходимец. Карету мне, карету!»

Впрочем, до этого дело не дошло. Мысль о потайных микрофонах при том развитии техники казалась экзотической и была отброшена как совершенно фантастическая. Проверять кабинет Миллера не стали. Третьяков продолжал работать.