На волосок от провала

Профессиональная жизнь агента редко бывает долгой. Чем активнее он работает, тем большей опасности подвергается. Деятельность Плевицкой и Скоблина была успешной во многом потому, что им удавалось умело использовать противоречия между различными группировками внутри РОВСа, доходившие до открытой вражды.

В среде военной эмиграции шла борьба за власть, за влияние, за близость к генералу Миллеру, единолично распределявшему должности и деньги.

Лавируя в половодье интриг, Скоблин стремился сохранить независимость, поэтому каждая группа пыталась привлечь его на свою сторону, щедро делясь информацией и замыслами. И всё же генерал Скоблин, пользовавшийся искренним расположением председателя РОВСа Евгения Карловича Миллера (высоко ценившего талант Плевицкой), нажил себе немало недоброжелателей.

Кроме того, после каждого провала задуманной РОВСом акции составлялся список тех, кто знал об операции и мог ее выдать. С некоторых пор в каждом из этих списков фигурировал Скоблин. Наступил момент, когда подозрения контрразведки РОВСа, интриги недоброжелателей и реальные просчеты советской разведки поставили Николая Владимировича в трудное положение.

Берегли его, берегли, да и не уберегли!

Как сказано в письме Иностранного отдела ОГПУ, сотрудники берлинской резидентуры, подчиненные «товарища Артема», совершили грубейшую, непозволительную ошибку, грозившую расшифровкой Скоблина и Плевицкой.

«Артем» — оперативный псевдоним Бориса Давидовича Бермана.

Он служил в Красной армии. С 1923 года в ВЧК. В 1931 году был назначен резидентом в Германию. Его ждала большая карьера. Он станет первым заместителем начальника внешней разведки, в 1937-м — наркомом внутренних дел Белоруссии, ему присвоят высокое звание комиссара государственной безопасности 3-го ранга. А в 1938-м арестуют и расстреляют. Его брат Матвей Берман сделает еще большую карьеру — начальник ГУЛАГа, заместитель наркома внутренних дел, нарком связи СССР. Его тоже расстреляют.

Так что же произошло?

Сотрудник советской разведки, занимавшийся эмиграцией, попытался в Берлине завербовать бывшего полковника Корниловского полка Бориса Марковича Федосеенко. Он в 1916 году окончил 2-ю Ораниенбаумскую школу прапорщиков. Участвовал в Первом кубанском Ледяном походе в составе пулеметной роты Корниловского ударного полка. В Добровольческой армии в 1-м броневом автомобильном дивизионе командовал бронеавтомобилем. В отличие от главных героев этой книги Федосеенко прожил долгую жизнь и умер в 1972 году…

Полковник казался подходящим объектом для вербовки. Работал таксистом, бедствовал. Ему предложили приехать из Парижа в Берлин для важного разговора. Провели с ним вербовочную беседу, нарисовали заманчивые перспективы. Федосеенко сначала вроде как согласился, а потом, возможно испугавшись разоблачения, в мае 1932 года доложил обо всём председателю РОВСа Миллеру.

И в это дело зачем-то втянули Скоблина. Дабы предложение о сотрудничестве звучало убедительнее, вербовщик сказал полковнику Федосеенко:

— А ваш командир уже давно с нами.

Невиданное дело! Агенту никогда не называют имена других! Это одно из базовых требований конспирации. Борис Федосеенко сказал Миллеру, что Скоблин состоит у большевиков на службе. Миллер ему не поверил и выставил за дверь. Но растерянный и обозленный полковник говорил по всему эмигрантскому Парижу о том, что генерал Скоблин тоже работает на советскую разведку.

Такие слухи не редкость в эмигрантской среде. Заметных эмигрантов обвиняли в том, что они агенты ОГПУ, — это был обычный способ сведения счетов. К Федосеенко в РОВСе относились плохо, а к Скоблину, наоборот, прекрасно. Но скандал выплеснулся на страницы эмигрантских газет, и можно себе только представить, что испытали Скоблин и Плевицкая.

Обиженный отказом Миллера поверить ему, Борис Федосеенко отправился в полицию. И сообщил, что, по его мнению, русский эмигрант, стрелявший в президента Франции, — советский агент.

Шестого мая 1932 года президент Франции Поль Думер приехал в особняк Ротшильда в Париже, чтобы участвовать в благотворительной продаже книг писателей, участников Первой мировой войны. К президенту прорвался человек высокого роста в теплом пальто и пять раз выстрелил в него из пистолета прежде, чем полицейские его разоружили.

Пули попали президенту в голову, 67-летний Поль Думер был смертельно ранен. Он умер 8 мая, не поняв, за что его убили. Президентом он стал всего год назад. Четверо его сыновей погибли на фронте в Первую мировую.

Убийцей оказался Павел Тимофеевич Горгулов, казак станицы Лабинской на Кубани. Он называл себя главой русской национал-фашистской партии. Мечтал развязать новую мировую войну ради свержения большевиков. Горгулов был антисемитом, считал, что Франция попала в руки жидомасонов. Поэтому убил французского президента.

Двадцать пятого июня 1932 года начался суд.

Эмигрант Лев Дмитриевич Любимов, сын сенатора, так описывал убийцу: «Изуродованное русское лицо, русский выговор. А в глазах, едва видных из-под кровоточащих отеков, — мелькающая быстрыми вспышками глупая, безумная, жуткая гордость. Выше ростом державших его полицейских, он стоял, словно какое-то чудовище, грозно и неумолимо наседающее на всех нас, слушающих его в оцепенении».

«Преступление было совершено исступленным, отчаявшимся эмигрантом, находившимся на грани безумия, — рассказывал писатель Илья Григорьевич Эренбург, присутствовавший на процессе в качестве корреспондента „Известий“. — Три дня я глядел на Горгулова, слушал его страстные и нелепые выкрики. Передо мною был человек, которого мог бы выдумать в часы бессонницы Достоевский.

Он кончил в Праге медицинский факультет и работал по своей специальности в небольшом городке Моравии. Это было удачей — сколько русских эмигрантов стали чернорабочими или попросту нищенствовали. Но Горгулов был человеком, неспособным приладиться к скромному существованию в чужой стране. Повсюду ему виделись подвохи, унижения. После нескольких скандалов чехи лишили Горгулова права врачебной практики, и он перекочевал в Париж; здесь он познакомился с Яковлевым, который торговал дамскими чулками и выпускал газету „Набат“.

Успехи Гитлера в те годы вдохновляли многих. Яковлев, Горгулов с десятком единомышленников по воскресеньям собирались в рабочем кафе, подымали руки вверх и кричали;

— Русь, пробудись!

Французская полиция узнала, что Горгулов незаконно принимает пациентов; у него отобрали вид на жительство. Он ненавидел французов за то, что они ведут переговоры с большевиками, а его, честного казака, верного союзника, выслали из Франции. Где-то он прочитал, что Колчака „предали французы“. На стене его комнаты висел портрет Колчака. Горгулов написал на портрете две даты: день смерти русского адмирала и день предстоящей смерти французского президента…

Горгулов приехал в Париж с двумя револьверами; пошел в собор, молился; потом выпил литр вина; опасаясь полиции — ведь у него нет вида на жительство, — выбрал третьеразрядную гостиницу, где сдают номера на ночь или на час, для отвода глаз взял с собой проститутку, вскоре ее отослал и всю ночь писал: проклинал коммунистов, чехов, евреев, французов. Потом вышел из гостиницы и убил Думера».

Пятнадцатого сентября 1932 года убийцу французского президента казнили на гильотине.

Для русской эмиграции эта история была тяжким ударом. Отношение французов к русским ухудшилось. К тому же выяснилось, что профашистски настроенных эмигрантов хоть отбавляй.

Французская полиция заинтересовалась рассказом полковника Федосеенко.

В Иностранном отделе ОГПУ разразился скандал. Парижский резидент рвал и метал: неумелые коллеги из Берлина подставили Скоблина и Плевицкую под удар!

Москва оправдывалась 5 июля 1932 года:

«По основному вопросу — делу Федосеенко. Мы тщательно проверяем сейчас всё это дело и, считая правильными ваши предложения, дали немедленно указания Артему осторожно, не вызывая никаких подозрений, возобновить связь с Федосеенко, согласовывая все принципиального характера вопросы и письма с нами. Нужно указать вам, что по некоторым причинам, сказавшимся сейчас, мы не были в курсе весьма важных деталей этого дела, вернее, не были поставлены в известность своевременно аппаратом Артема. Отсутствие этой оперативной четкой отчетности и привело нас к создавшемуся положению.

Директивы по этому вопросу были даны немедленно телеграфно в копии вам и даются сегодня этой почтой.

Вместе с тем, учитывая то, что Федосеенко не очень-то доверяют в штабе РОВС (данные 13-го) и что его переписка, несомненно, просматривается французами, мы предложили Берлину осторожно проработать вопрос постепенной его компрометации путем дачи в последующем в дальнейших письмах намеков на ряд бывших в прошлом, якобы, заданий, которые он своим хозяевам объяснить не мог. Без утверждения нами каждого варианта такого порядка аппарат Артема писать не будет.

Мы возражаем против длительной ликвидации связи с 13-м (консервации), но предлагаем не писать писем и встречаться в ближайшее время как можно реже. Вместе с тем укажите 13-му на необходимость в ближайшее время сжать свою активность и ни в коем случае не выпячиваться».

Масла в огонь подлило сообщение о том, что еще один корниловец будто бы подтвердил: Скоблин давно служит большевикам.

Полковник Корниловского полка Семен Гаврилович Магденко в эмиграции жил в Германии. Он был участником Ледяного похода, но о нем давно говорили как о человеке, близком к большевикам. В июле 1930 года начальник 2-го отдела РОВС Алексей фон Лампе писал Шатилову: «Полковник Магденко, который и сам не отрицает своих старых связей с большевиками, предложил мне свои услуги по разведке в России». Шатилов отсоветовал фон Лампе иметь с ним дело.

Центр информировал парижскую резидентуру: «Для вашего сведения сообщаем также, что Лампе уже начал проверять Магденко и дал ему задание провокационного характера — сблизиться с советскими сотрудниками в Берлине. Когда Магденко заявил, что у него этих возможностей нет, Лампе замял этот вопрос».

Кончилось тем, что полковника Магденко в Берлине арестовали по обвинению в шпионаже на Советский Союз. Центр успокоил парижскую резидентуру: «Магденко тринадцатого не может знать. Имеющиеся данные говорят, что он на допросах держится хорошо, пока ничего не выдал».

Семена Магденко в 1933 году выслали из Германии — нацисты избавлялись от эмигрантов, сотрудничавших с большевиками. Но попытка восстановить контакт с Федосеенко, чтобы он замолчал, завершилась полной неудачей. Теперь уже Иностранный отдел предложил законсервировать ценного агента, беспокоясь о безопасности Скоблина и Плевицкой.

Центр — парижской резидентуре 25 июля 1932 года: «После восстановления связи с известным вам Федосеенко Берлином допущена вновь ошибка. Для сохранения 13-го, которого, очевидно, сейчас Ф. П. Биде будет разрабатывать, мы предлагаем вам прервать с 13-м связь месяца на два. Обеспечить его на это время деньгами, успокоить и обеспечить восстановление связи не раньше, чем через два месяца. Если у вас будут какие-либо другие соображения, хотя это фактически является тем предложением, которые вы выдвигали с самого начала, — просим нам сообщить».

Парижская резидентура намеревалась сделать Скоблину что-то приятное — преподнести подарок. Центр запретил: «По вопросу о выдаче подарка 13-му. Мы считаем, что сейчас выдавать на руки такой подарок было бы опасно. Мы считали бы более целесообразным приготовить такой портсигар с надписью и монограммой, показать его 13-му, но не давать сейчас на руки и заявить, что это хранится в его личном деле как награда. Мы исходим здесь из того, что лишние ценные вещи могут сейчас возбудить большое подозрение».

Роли переменились. Парижская резидентура не хотела даже на время оставаться без такого источника информации, как Скоблин:

«Обращаю ваше внимание на то, что к 13-му Миллер и Шатилов продолжают относиться с полным доверием. Когда он донес Миллеру, что Федосеенко уверяет, что провокатор не кто иной, как Скоблин, Миллера передернуло, и он предложил Федосеенко немедленно исключить из списков полка. Когда 13-й о том же заявил Шатилову, тот ему сказал:

— Вас это не должно смущать, гадина Завадский и про меня муссирует слухи, что я не только агент большевиков, но что мне платят большевики жалованье в 2000 франков.

Только вчера Шатилов под большим секретом сказал 13-му, что решено на секретном военном совещании по докладу генерала Архангельского о VI Отделе в Чехии. Приказ об этом Миллера будет через неделю, и с участников совещания взято слово никому не говорить. Говорил 13-й с Витковским (командир 1-го корпуса). Витковский не сказал ни слова, а Шатилов 13-му сказал всё. Эрго (следовательно. — Л. М.) — верят.

Если вы осторожно будете вести дело Федосеенко, то мы 13-го, я думаю, выгородим из этой пренеприятнейшей истории».

Жизнь эмиграции проходила в бесконечных интригах, в атмосфере подозрительности и зависти. Иного и быть не могло в достаточно замкнутом мире. Агенты разных спецслужб пытались на этом заработать. Подсовывали своим связным различные слухи, выдавая их за секретную информацию.

Парижская резидентура — Центру 22 октября 1932 года:

«Шатилову стало известно, что Глобачев передал Миллеру полученный им от Завадского доклад о том, что Шатилов, Туркул и Скоблин готовили переворот против Миллера и что Скоблин и Туркул с этой целью посетили комиссара Фо-Па-Биде, стремясь привлечь его на свою сторону. Шатилов добавил, что донос определенно построен так, чтобы восстановить Миллера против него, Скоблина и Туркула.

Шатилов полагает, что надо принять решительные меры против провокатора Завадского, тем более что есть предположения о том, что Фо-Па-Биде уходит.

Миллер, по-видимому, будет говорить со Скоблиным по этому поводу, но Туркула вызывать не будет, так как боится его боевитости».

Упомянутый в шифровке генерал-майор Константин Иванович Глобачев был начальником Петроградского охранного отделения. В эмиграции жил в Германии. Драгомиров пригласил его в Париж работать по специальности: проверять сомнительные дела.

В данном случае Шатилов поддержал Скоблина потому, что и сам стал жертвой слухов. Он ходил к Миллеру объясняться и оправдываться и заодно говорил о клеветнической кампании против Скоблина. Но Миллер и так однозначно занял сторону старых друзей и Плевицкую со Скоблиным в обиду не давал.

Пока в русской эмиграции происходило бурное выяснение отношений, Скоблин чуть было не отправился на тот свет. В парижской резидентуре советской разведки о тяжелой болезни Скоблина узнали случайно, потому что уговорились месяц не встречаться. Разведчик, который непосредственно работал с генералом, помчался в больницу. Когда он приехал, Скоблин чувствовал себя уже вполне прилично.

«а) С 13-м чуть было не приключилось большое несчастье. Последние месяцы он лечится от малокровия, впрыснули ему какую-то сыворотку, и после 18-го укола он серьезно заболел. Дней семь тому назад он чуть не отдал богу душу, его оперировали. Заявили врачи, что опоздай они на час, у пациента было бы общее заражение крови. Я узнал о его состоянии случайно. Условились мы с ним месяц не встречаться, и не позвони я ему, так и не узнал бы, что с ним приключилось.

Я его видел. Состояние теперь хорошее. Он поправляется. Лежит и лежа печатал для нас копию доклада Шатилова — „положение на Дальнем Востоке на фоне местной обстановки“. Но больше полутора страниц печатать не мог. Еще полторы странички я перепечатал на его машинке, а потом решил снимать на фото, так как на печатание ушло бы слишком много времени.

Использовать для печати этот доклад нельзя. Ни в коем случае. Это не только, как мы выражаемся, будет угрожать провалом, погубит его окончательно.

б) Заодно я печатал с его слов ряд сообщений — ответы на поставленные вами в последних письмах вопросы.

в) К 13-му относятся прекрасно. 23-го у него побывали: Шатилов, Фок, Туркул. Миллер каждый день звонит, пару раз по телефону справился насчет состояния больного».

Но история с полковником Борисом Федосеенко не закончилась. После двух с половиной лет молчания он написал обширный рапорт, в котором изложил всю историю с вербовкой. 30 машинописных страниц попали генералу от кавалерии Эрдели, новому начальнику 1-го отдела РОВСа.

Иван Егорович Эрдели окончил Академию Генштаба. В 1917-м командовал армией на Юго-Западном фронте. Участвовал в Корниловском мятеже, воевал в Добровольческой армии.

Генерал Лукомский вспоминал: «Иван Егорович был прекрасным товарищем, хорошим офицером Генерального штаба, но очень легкомысленным по части женского пола. Во время войны он командовал, кажется, 14-й кавалерийской дивизией, а затем принял пехотную дивизию и в 1917 году дошел до командования армией. Действовал храбро, но в боях его сопровождала неудача. Он подтвердил старую истину об „удачниках“ и „неудачниках“. Так вот он на поле брани был неудачником, хотя и действовал хорошо. Эта неудачливость его преследовала и в период борьбы с большевиками на Юге России».

В эмиграции Эрдели работал таксистом, играл на пианино в кинематографе во время демонстрации фильмов. В 1934 году Миллер поставил бывшего сослуживца во главе 1-го отдела РОВСа. Эрдели ухватился за рапорт Федосеенко. История со Скоблиным давала возможность отличиться. Эрдели пригласил к себе Федосеенко. После беседы с ним назначил негласное расследование. Но генерал Миллер воспротивился расследованию:

— Скоблин выше всяких подозрений.

Евгений Карлович хранил верность друзьям.

«Скоблин постарался превратить свои и Плевицкой отношения с генералом Миллером и его семьей в близкие и дружественные, — говорили в среде эмиграции, — оказывая старику-генералу всяческие знаки внимания и почтения, бывая в семье Миллеров и часто приглашая их к себе на виллу под Парижем. Генерал Миллер явно не оставался равнодушным к проявлениям такой „преданности“».

Евгений Карлович не очень хорошо себя чувствовал. Очень уставал от интриг внутри эмиграции. Инстинктивно избегал неприятностей. В мае 1934 года пригласил к себе адмирала Кедрова, сказал, что чувствует себя крайне переутомленным, не спит и осмотревший его профессор Алексинский категорически рекомендовал полный покой. Миллер хотел серьезно полечиться и временно передать свои обязанности генералу Абрамову. Но Федор Федорович Абрамов предпочитал оставаться в Болгарии. Так что Миллер остался на своем посту.

А скандал с Федосеенко только разгорался. Копию своего доклада генералу Эрдели он показал нескольким людям, в том числе одному из сотрудников Завадского-Краснопольского. А тот отнес в редакцию «Возрождения».

Николай Николаевич Алексеев, заместитель главного редактора газеты «Возрождение», выступавший под псевдонимом «Али-Баба», не мог упустить сенсационный материал и написал статью.