Свадьба в Галлиполи

«Пароходы, грязные, накренившиеся на один борт, облепленные серыми людьми, стояли на рейде. Измученные, озлобленные люди прибились к суровому берегу. Французы любезно передали Кутепову верховую лошадь — и верхом, под моросящим дождем, он проехал в ту долину, которая в шести верстах от города должна была стать нашим пристанищем. Он застал там голое поле, покрытое жидкой сметаной грязи.

— Это всё?

— Всё!

Сзади, в шести верстах, сидели обезумевшие люди, запертые в трюм. Впереди не было ничего».

Так вспоминал приезд в Галлиполи подпоручик 2-й батареи 6-го бронепоездного дивизиона Владимир Христианович Даватц. До войны он преподавал математику в Харьковском университете. В эмиграции обосновался в Белграде. Во Вторую мировую вступил в Русский корпус генерала Бориса Штейфона, помогавшего вермахту уничтожать партизан в оккупированной и расчлененной немцами Югославии.

В Галлиполи под командованием Кутепова оказалось 25 тысяч человек. Цветные полки — Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский, а также 1-я кавалерийская дивизия (четыре полка и гвардейский конный дивизион), 1-я артиллерийская бригада, технический полк, железнодорожный батальон, шесть военных училищ, три офицерские школы.

«В Галлиполи была осень, — вспоминал один из солдат, — шли дожди, и приходилось спать на земле, так как палаток еще не было. Голод, холод, слякоть и многое другое. Наш лагерь расположили в семи верстах от города, в долине „Роз и смерти“, так называли ее англичане, они жаловались на лихорадку, змей и скорпионов, которых здесь было множество».

Потом установили брезентовые палатки. Французский комендант распорядился выдавать военный паек. Кормили мясными консервами и фасолью. Приказом Врангеля каждому военнослужащему выдавали одну турецкую лиру в месяц, что позволяло купить хлеба или халвы. Потом еды стало меньше.

«Дневной наш паек был следующий, — вспоминал другой галлиполиец, — утром выдавали хлеб на пятерых человек, а иногда и на шестерых, затем чай с ничтожным количеством сахара, хлеба обыкновенно хватало только лишь к чаю, а обед (который только назывался обедом) приходилось есть без хлеба, и, конечно, весь день до следующего утра приходилось голодать. Второй чай, который был, не мог утолить потребность в хлебе».

Французы кормили армию Врангеля до весны 1921 года. В возмещение долга забрали русский флот, который эвакуировал войска и беженцев. Оставили лишь пароход «Алексей Михайлович» — там разместился штаб главкома, и яхту «Лукулл», на которой жил сам Врангель. Яхта стояла в Босфоре. На нее наскочил итальянский пароход «Адриа», яхта пошла ко дну. Петру Николаевичу пришлось переселиться в посольство. Многие полагали, что это было покушение на Врангеля…

От тоски и безысходности армия начала разлагаться. Полный упадок духа. Генерал Кутепов драконовскими методами наводил порядок и восстанавливал дисциплину. С инспекцией приехали Врангель и его начальник штаба генерал Петр Николаевич Шатилов. По этому случаю устроили парад. Скоблин маршировал со своими корниловцами. Главнокомандующий остался весьма доволен.

Именно здесь, в изгнании, в июне 1921 года обвенчались Надежда Васильевна Плевицкая и Николай Владимирович Скоблин.

Корниловцы радовались за своего командира, который наконец-то обрел семью. На свадьбу пришел Кутепов, благоволивший молодому генералу. В этом браке каждый старался сделать другого счастливым. И у них получалось. Пылкий роман превратился в крепкий брак.

Дмитрий Иванович Мейснер, сражавшийся в Добровольческой армии, вспоминал о галлиполийском сидении:

«В счастливые для нас минуты мы заслушивались песнями Надежды Васильевны Плевицкой, щедро раздававшей тогда окружающим ее молодым воинам блестки своего несравненного таланта. Эта удивительная певица, исполнительница русских народных песен, тогда только начинавшая немного увядать, высокая стройная женщина была кумиром русской галлиполийской военной молодежи. Ее и буквально, и в переносном смысле носили на руках. Она была женой одного из наиболее боевых генералов белой армии.

В Галлиполи я еще не мог прочесть интересную автобиографию Плевицкой, где она рассказывает о начале своей жизни, о том, как полуграмотная крестьянская девушка из Курской губернии стирала в одном из московских дворов белье, а сидевший у окошка купец, попивавший густой чаек с вареньем, услышал внизу во дворе своего дома необыкновенный ее голос, а главное — необыкновенный исполнительский талант и темперамент. Он встрепенулся, позвал к себе прачку, заставил петь курские и волжские песни. Больше Плевицкая не стирала. Она училась пению; не прошло и двух лет, как в Царскосельском дворце бывшая прачка исполняла свои песни перед последним русским императором, а он, рассказывают уже другие авторы, низко опускал голову и плакал».

В Галлиполи, слушая Плевицкую, плакали боевые офицеры. Что им теперь делать? Жизнь кончена?..

Уже в декабре 1920 года Петр Николаевич Врангель сознавал, что армию ему не сохранить. Его подчиненные разъедутся по разным странам. Хотя в 1921 году обсуждалась идея перевозки всей армии Врангеля на Дальний Восток для продолжения войны против советской власти. Во Владивостоке — последнем оплоте сопротивления — еще существовало антибольшевистское правительство братьев Спиридона и Николая Меркуловых, отчаянно нуждавшееся в военной поддержке. Появление там боеспособной армии могло изменить ситуацию в Приморье. Строились планы очищения всей Сибири от большевиков. Но Красная армия быстро подавила последние очаги сопротивления и на Дальнем Востоке.

Бывший депутат Государственной думы Никанор Васильевич Савич 24 августа 1921 года записал в дневнике о Врангеле: «По существу он не главнокомандующий уже разоруженной армии, а несчастный вождь несчастных интернированных пленников, их заступник и ходатай за их нужды. Его долг — тянуть лямку до конца и обеспечить елико возможно судьбу этих несчастных».

Радикально настроенные офицеры считали Врангеля отработанным материалом. Они искали вождя, который поведет войну против большевиков в новых условиях.

«Все знали, что генерал Врангель во что бы то ни стало хочет сохранить армию, но для чего, что и когда он будет с нею делать, этого никто не знал, и, я думаю, не знал этого и сам Врангель. Никакого определенного плана у Врангеля не было, — вспоминал генерал Глобачев. — Может быть, и правы те, кто упрекал Врангеля в беспочвенных успокоениях остатков своей армии несбыточными надеждами на скорое возвращение в Россию, вместо того, чтобы прямо сказать, что дело проиграно окончательно и что нужны какие-то иные, новые пути для освобождения порабощенной и истекающей кровью родины».

В течение многих лет Галлиполи оставался символом стойкости, исполнения долга и верности избранному пути. Галлиполийские общества вместе с полковыми объединениями Добровольческой армии заполнили собой все уголки русского зарубежья. Галлиполийцы генерала Кутепова, хранившие верность своему генералу, стали костяком русской эмиграции.

В этой среде ценили Скоблина и восхищались Плевицкой. Эмигранты на многие годы станут ее единственной аудиторией. Николай Владимирович и Надежда Васильевна тоже задумались о будущем. Как жить на чужбине? Где обосноваться?

В 1921 году Франция сняла с себя обязанность помогать русской армии. Беженцам предложили три варианта: вернуться в Советскую Россию, отплыть в далекую Бразилию, найти себе заработок самостоятельно в любой европейской стране.

Поехать в Советскую Россию решились немногие. Генерал Слащёв в ноябре 1921 года неожиданно вернулся в Москву — вместе с группой офицеров. Преподавал тактику в школе подготовки командного состава Красной армии «Выстрел». В эмиграции его возненавидели.

В январе 1929 года эмигранты узнали, что Яков Слащёв застрелен у себя дома. Гадали, кто это сделал. Враги советской власти уничтожили бывшего генерала, предавшего Белое дело? Или сами большевики от него избавились? На самом деле это была личная месть.

Расследование вел оперуполномоченный 6-го отделения контрразведывательного отдела Объединенного государственного политического управления при Совете народных комиссаров СССР (так именовалось ведомство госбезопасности в 1923–1934 годах). Он представил рапорт своему начальству:

«Гражданин Коленберг Лазарь Львович убил бывшего белого генерала Якова Александровича Слащова выстрелом из револьвера. Следствием установлено, что Коленберг в 1919 году проживал в г. Николаеве. После занятия Николаева белыми он работал в большевистском подполье. Проводимые белыми жестокие репрессии и бесчинства по отношению к еврейскому населению, публичные расстрелы заподозренных в причастности и даже сочувствующих революционному движению, расстрел родного брата Коленберга — всё это произвело на него глубокое впечатление, и у него запала навязчивая идея мести командовавшему белыми генералу Слащову.

После занятия Николаева красными войсками Коленберг вступил в Красную армию и прослужил в ней до 1926 г., будучи демобилизованным на должности командира взвода. Мысль о мести Слащову за всё это время Коленберга не оставляла. В сентябре 1928 года по командировке винницкого военкомата он вернулся в Московскую пехотную школу. С целью изучения образа жизни Слащова стал брать у него на дому уроки тактики. 11 сего января во время урока Коленберг осуществил давно задуманное им убийство Слащова, убив его из револьвера тремя выстрелами. После чего отдался прибывшим властям.

Психиатрической экспертизой Коленберг признан психически неполноценным и в момент совершения им преступления — невменяемым, а посему постановил: дело в отношении Коленберга прекратить и сдать в архив».

Постановление утвердил помощник начальника контрразведывательного отдела ОГПУ Сергей Васильевич Пузицкий, чье имя еще появится на этих страницах.

Фамилия белого генерала известна в разном написании: Слащёв или Слащов. На то есть исторические причины. Большевики в декабре 1917 года провели реформу русской орфографии. В старой России его фамилия писалась так — Слащовъ, по новому написанию — Слащёв, но многие десятилетия буква «ё» мало использовалась в книгоиздании.

Впоследствии будут говорить, будто Плевицкая уже тогда всячески уговаривала Скоблина последовать примеру генерала Слащёва и уехать в Россию. Там ее ждут, там ее слушатели! Но белые офицеры, и Скоблин в том числе, боялись попасть в руки Чека.

Так что большинство эмигрантов искали возможности устроиться где-то в Европе. Рассчитывали на братьев-славян — на Королевство сербов, хорватов и словенцев (так после Первой мировой называлась Югославия) и на Болгарию.

Болгары согласились принять несколько тысяч человек — за триста тысяч долларов, которые немедленно были переведены в Софию. В Болгарию переправили 1-й армейский корпус генерала Александра Павловича Кутепова и Донской корпус генерал-лейтенанта Федора Федоровича Абрамова.

Полковник Михаил Левитов потом описал, как в ноябре 1921 года на турецком транспортном судне «Ак-Дениз» корниловцев доставили в Варну. Попросили сдать оружие. Для отвода глаз сдали небольшую часть. Тогда на борт доставили мясо и хлеб. Корниловцев привезли на станцию Тулово, разместили в бывших казармах болгарской армии. Они стали обживаться. Построили офицерское собрание, чайную для солдат, открыли полковой театр.

Двадцатого февраля 1922 года приехал Кутепов. Устроили смотр с церемониальным маршем. Кутепов остался доволен. Командира полка Скоблина и командиров батальонов болгарские власти в марте пригласили вместе отпраздновать освобождение Болгарии от турецкого ига. На Пасху в апреле 1922 года в полковом театре выступала Плевицкая, и это стало событием для солдат и офицеров.

Петр Врангель 10 февраля 1923 года писал Никанору Савичу: «После огромных усилий Армия была перевезена наконец в Славянские страны, за исключением нескольких сот людей, оставшихся еще в Галлиполи и ожидающих очередь обещанной им отправки в Сербию».

Другие эмигранты поехали во Францию, там была нужда в рабочих руках, особенно в угольной промышленности. Тяжело приходилось инвалидам, не способным прокормить себя. В полку собирали для них деньги. Большую сумму дала Надежда Васильевна Плевицкая. Некоторые корниловцы направились в Грецию, Люксембург, в Бельгию, оттуда Наталья Лавровна Корнилова-Шапрон (дочь убитого генерала) прислала сто въездных виз.

Плевицкая и Скоблин предпочтут Францию. Состав парижской группы корниловцев составит почти 200 человек.

Надежда Васильевна с успехом выступала в Болгарии. Скоблин неизменно сопровождал ее. А у него не было иного занятия. Он ничего не видел кроме войны. И ничего иного не умел. Как юношей поступил в военное училище, так и не снимал военной формы. Оказавшись вне службы, он бы потерялся, но рядом была Надежда Васильевна. А она ценила его умение сдерживать себя и не показывать, что огорчен или раздражен, разряжать трудные и опасные ситуации.

С 1923 года Плевицкая начала активно гастролировать по Европе: Балтийские страны, Польша, Чехословакия. Везде, где обосновались русские эмигранты, ее встречали восторженно. Полтора десятилетия Надежда Васильевна пела перед русскими, которых судьба разметала по всему миру.

В марте 1923 года в Берлине она впервые исполнила песню, точно передававшую эмоции русских эмигрантов:

Замело тебя снегом, Россия,

Запушило седою пургой,

И холодные ветры степные

Панихиды поют над тобой.

Публика плакала. В 1924 году она выступала в Болгарии, в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Несколько концертов вновь дала в Берлине. И начались ее триумфальные выступления во Франции, где осело много русских. Одни помнили ее по старой России, другие слышали впервые — и все вместе они были растроганы ее песнями о родине. Никто лучше Плевицкой в ту пору не улавливал настроения изгнанников.

Такого большого успеха добивались немногие, даже очень талантливые артисты. Писатель-эмигрант Петр Петрович Балакшин писал о чудесном певце Александре Николаевиче Вертинском, чьими записями ценители наслаждаются и по сей день: «В Париже Вертинский вел тяжелую жизнь. О концертах и больших сборах нечего было и думать; нечего было думать и о выступлениях в кинематографах между картинами с французским репертуаром, который оказался ему чужим, как и он его слушателям-французам, в те годы смотревшим на русских эмигрантов как на наказанье Божье. Он был артист, настоящий, большой в своем жанре. Ему нужна была публика, рампа, громкие афиши, успех, поклонение, восторг женщин. Кроме первых успехов в Париже — как это было обычно и в других местах — ничего этого не было. Собрать публику на повторные концерты среди русских шоферов Парижа и нуждающихся поэтов было невозможно».

До осени 1930 года жизнь Николая Владимировича Скоблина ничем не отличалась от жизни многих русских офицеров, вступивших после большевистского переворота в Петрограде в ряды Добровольческой армии. Как и они, Скоблин остался без дела и без средств к существованию. Зарабатывала Плевицкая. Профессиональный военный, он принужден был снять форму. В партикулярном платье казался невзрачным. Особенно рядом с красиво одетой женой, на которую — знаменитость! — все обращали внимание. Эмигрантам, не знавшим близко эту пару, брак, вероятно, представлялся мезальянсом.

Александр Вертинский тоже сразу же обратил внимание на эту пару: «В русском ресторане „Большой Московский Эрмитаж“ в Париже пела и Надежда Плевицкая. Каждый вечер ее привозил и увозил на маленькой машине тоже маленький генерал Скоблин. Ничем особенным он не отличался. Довольно скромный и даже застенчивый, он скорее выглядел забитым мужем у такой энергичной и волевой женщины, как Плевицкая».

Тем не менее Александр Вертинский отметил, что в среде бывших офицеров Скоблина уважали, с подчеркнутым вниманием к нему относились руководители Русского общевоинского союза генералы Кутепов и Миллер: «И с семьей Кутепова, и с семьей Миллера Плевицкая и Скоблин очень дружили еще со времен Галлиполи, где Плевицкая жила со своим мужем и часто выступала».