Трагический финал

Предвоенные годы были, пожалуй, худшими в истории советской разведки. Из-за постоянных арестов в 1938 году она мало работала. В конце этого года в разведку мобилизовали 200 человек из числа партийных, советских и комсомольских чиновников. Даже самые толковые из них не имели профессиональных навыков, не знали иностранных языков и не бывали за границей.

Шифропереписка Центра с парижской резидентурой свидетельствует о том, как переменились кадровый состав разведки, атмосфера в коллективе. Исчезла страсть. Воцарилось свойственное чиновникам нежелание делать лишнее и брать на себя ответственность.

Двенадцатого мая 1939 года решением политбюро разведку возглавил Павел Михайлович Фитин, выпускник Института механизации и электрификации сельского хозяйства. В 1932-м, получив диплом, он отправился не на село, а стал руководить редакцией индустриальной литературы в Государственном издательстве сельскохозяйственной литературы. В марте 1938 года Павла Фитина по партийному набору взяли в органы госбезопасности. Отправили учиться в Центральную школу НКВД. Срок обучения дисциплинам специального цикла был установлен в два года — даже для людей с высшим образованием. Но НКВД ощущал такой кадровый голод, что сроки сократили. Фитин проучился всего пять месяцев.

В августе 1938 года Фитина зачислили в штат Главного управления государственной безопасности НКВД. 1 февраля 1939 года ему присвоили спецзвание майора госбезопасности. Через год он стал старшим майором. Стройный блондин среднего роста, он был спокоен, молчалив, никогда не повышал голоса, подчиненных выслушивал внимательно. Но, как отмечают профессионалы, «у него не было ни малейшего опыта в работе с агентурой, он не провел ни одной вербовки, психология оперативного работника была ему совершенно чужда, ему просто не хватало разведывательного чутья».

Фитин поставил задачу активизировать закордонную работу. Понадобились опытные вербовщики. Вспомнили бывшего штабс-капитана Петра Георгиевича Ковальского, который мастерски завербовал Плевицкую и Скоблина.

7-е отделение 5-го отдела получило указание отыскать ценный кадр. Но где же он? Подняли архивные документы. Выяснилось, что последние сведения о местонахождении Ковальского относятся к июню 1935 года, когда на Лубянке получили справку Иностранного отдела Управления госбезопасности НКВД Украины: «Бывший агент ИНО „Сильвестров“ Петр Георгиевич, 1897 года рождения, вместе со своей женой Подлуцкой Раисой Михайловной и ребенком в январе месяце с.г. выехал из Одессы в Москву, откуда был направлен Союзным трестом хлебопечения на временную работу в распоряжение Треста хлебопечения — гор. Челябинск, где и работает по настоящее время. В Одессе осталась дочь — Подлуцкая Валентина Ивановна, замужем за Боровским Георгием Владиславовичем. Подлуцкая Валентина поддерживает письменную связь с Ковальским П. Г.».

Хороший вербовщик — всегда в цене. Разведчики тогда обратились к начальнику Управления НКВД по Челябинской области Александру Матвеевичу Минаеву-Цикановскому и попросили присмотреть за своим человеком, а при необходимости и помочь:

«Союзным трестом хлебопечения направлен в Челябинск в распоряжение треста хлебопечения гр. Ковальский Петр Георгиевич, вместе с ним его жена Подлуцкая Раиса Михайловна с ребенком.

Гр. Ковальский является старым секретным сотрудником ИНО ГУГБ и ИНО УГБ УССР. Просим подробно проинформировать нас о его служебной деятельности и настроениях, а также не проходит ли Ковальский у вас по каким-либо разработкам.

При отсутствии у вас компрометирующих на него данных просим осторожно с ним связаться. Учтите, что мы заинтересованы, чтобы Ковальский материально не нуждался и имел бы в вашем лице моральную поддержку. О принятых вами мерах просьба по возможности без задержки сообщить ИНО ГУГБ».

Особый отдел Челябинского управления откликнулся через полтора месяца, 31 августа 1935 года. Местные чекисты сами решили использовать Ковальского.

«Ковальский Петр Георгиевич проживает в г. Челябинске, работает главным бухгалтером Хлебтреста. На работу он прибыл по договору сроком на 2 года. От Треста он имеет квартиру в 2 комнаты, материально обеспечен. Компрометирующих данных на Ковальского не имеем.

Просим подробно ориентировать в отношении Ковальского и указать, в какой степени можно будет использовать его по нашей работе. Просим выслать личное дело на Ковальского».

Посылать личное дело в областное управление разведчики, ясное дело, не стали. Но и сами забыли о Ковальском. Вспомнили через четыре года при Фитине. 10 июня 1939 года запросили Управление НКВД по Челябинской области.

Минаева-Цикановского, к которому обращались в прошлый раз, уже не было. Он сделал порядочную карьеру, с Лубянки был переведен в союзное правительство заместителем наркома тяжелой промышленности, а потом расстрелян. За эти годы в Челябинске сменилось пять начальников управления. Обратились к действующему — майору госбезопасности Илье Дмитриевичу Сошникову, в недавнем прошлом заведующему промышленно-транспортным отделом Днепропетровского обкома партии:

«В начале 1935 года из Москвы в Челябинск был направлен гр. Ковальский Петр Георгиевич для работы по линии Треста хлебопечения, который в прошлом являлся секретным сотрудником ИНО ГУГБ и ИНО УГБ НКВД СССР.

Просьба проверить и сообщить нам, проживает ли в настоящее время в г. Челябинске гр. Ковальский П. Г., в каком учреждении работает, характер выполняемой работы, отзывы по работе, был ли связан с Вашим Управлением и имеются ли на него компрометирующие данные».

Через месяц получили ответ: «Ковальский Петр Георгиевич с 1935 года по 1938 год проживал в Челябинске и работал в Тресте хлебопечения бухгалтером. В начале 1938 г. он выбыл на жительство в гор. Одессу. В агентурно-осведомительной сети Ковальский у нас не состоял».

Тут же запросили начальника УНКВД Одесской области капитана госбезопасности Александра Ивановича Старовойта, переведенного в органы с должности первого секретаря райкома партии:

«В Одессе проживал бывший наш агент „Сильвестров“ — Ковальский Петр Георгиевич, 1897 года рождения, с женой Подлуцкой Раисой Михайловной.

В 1935 г. Ковальский был направлен Союзным Трестом Хлебопечения на работу в г. Челябинск, где и находился до 1938 г. В январе 1938 г. Ковальский вновь выехал на жительство в Одессу.

Просим проверить и сообщить нам: адрес Ковальского, его семейное положение, в каком учреждении работает, характер выполняемой работы, отзывы по работе, был ли связан с Вашим Управлением, имеются ли на него компрометирующие данные.

Ответ просим не задерживать».

Двадцать шестого августа 1939 года Одесса ответила Москве:

«Сообщаем, что в гор. Одессе по ул. Чичерина, № 17, кв. 4 проживал Ковальский Петр Георгиевич, 1897 года рождения, ур. ст. Бобринец Киевской области, русский, работник Челябинского Главхлеба, приезжал в отпуск и 1 сентября 1936 г. выехал в гор. Челябинск. Жена его Подлуцкая Раиса Михайловна, 1895 года рождения, ур. с. Якимово Одесской области, украинка, выехала вместе со своим мужем в гор. Челябинск.

Других данных не установлено.

По учетам 1-го Спецотдела УНКВД и УСО УРКМ они не проходят».

УСО — учетно-статистический отдел (оперативный учет, статистика, архив) управления рабоче-крестьянской милиции. Иначе говоря, супруги не арестовывались и не осуждались… Из ответа следовало, что Ковальский, покинув Челябинск, до Одессы не добрался. А где же он?

Разведчики продолжили поиск и отыскали его следы.

Петр Георгиевич Ковальский устроился старшим бухгалтером конторы «Главхлеб» в Ворошиловграде, где в разгар Большого террора был арестован сотрудниками государственной безопасности Управления НКВД по Донецкой области.

Последний документ, который раздобыли во внешней разведке, — это копия обвинительного заключения из следственного дела № 50479:

«Гор. Ворошиловград, 1937 года, ноября 22 дня

Я, Опер. Уполномоченный УНКВД по Донецкой области, рассмотрев следственный материал по обвинению Ковальского Петра Георгиевича, 1897 года рождения, уроженца станции Бобринская Киевской области, русского, служил в царской армии, а затем в белой армии в чине штабс-капитана, в 1925 году был арестован органами ГПУ по обвинению по ст. 117 УК РСФСР и приговорен к 5-ти годам лишения свободы, до ареста работал старшим бухгалтером конторы „Главхлеб“ в г. Ворошиловграде, установил следующее:

Ковальский, служа в царской армии, был в 1917 году произведен в штабс-капитаны. В июне месяце 1917 года при формировании ударных отрядов был направлен в отряд Корнилова. Ковальский принял активное участие в подавлении революционного выступления рабочих в гор. Киеве.

Будучи впоследствии переброшен в добровольческую армию, Ковальский в декабре месяце 1919 года совместно с группой войск генерала Бредова был в районе гор. Каменец-Подольский интернирован в Польше. Находясь в Варшаве, Ковальский был зачислен в отряд Булак-Балаховича. И после заключения перемирия с Польшей Ковальский принимал активное участие в деятельности существующего тогда в Польше „Союза спасения Родины и свободы“, возглавляемого Савинковым.

В 1921 году Ковальский обратился в репатриационную комиссию с просьбой разрешить вернуться на родину — в СССР, был перевербован сотрудником советского посольства в г. Варшаве — Кобецким — для проведения разведывательной работы на территории Польши в пользу СССР. На территории Польши Ковальский провел до 1923 года, после выехал в СССР.

В 1925 году Ковальский был арестован органами ГПУ за расшифровку и осужден по статье 117 УК РСФСР к пяти годам лишения свободы. После отбытия наказания Ковальский вновь был использован по линии ИНО ОГПУ и ГПУ УССР и в 1927 году был переброшен в Румынию. В 1930 году по заданию ИНО Ковальский был в Австрии, Германии и Франции.

Из дела-формуляра Ковальского, приложенного к настоящему делу, видно, что Ковальский при использовании по линии ИНО имеет ряд фактов, подозрительных в проведении им разведывательной работы в пользу Польши. В принадлежности к агентуре польской разведки Ковальский виновным себя не признает.

Учитывая, что обвиняемый Ковальский Петр Георгиевич, согласно приказу наркома внутренних дел СССР — Генерального Комиссара Государственной Безопасности — тов. Ежова — № 00495, осужден, и дело о нем рассмотрено соответствующими судебными инстанциями,

постановил:

Следственное дело № 50479 по обвинению Ковальского Петра Георгиевича — направить в 2-й отдел УГБ НКВД УССР».

Упомянутая в обвинительном заключении статья 117-я Уголовного кодекса РСФСР, принятого в 1922 году, — «Разглашение должностными лицами не подлежащих оглашению сведений».

Обвинительное заключение в декабре 1937 года утвердил заместитель начальника областного управления майор госбезопасности Григорий Борисович Загорский-Зарицкий. Через несколько месяцев он сам будет арестован как «участник военно-фашистского заговора в органах НКВД» и покончит с собой в Лукьяновской тюрьме в Киеве.

Донецкие чекисты знали, что Ковальский работал на советскую разведку. Но в областном управлении НКВД и не подумали осведомиться относительно Ковальского в Москве… А во внешней разведке и не подозревали о том, что Ковальского провинциальные чекисты сочли польским шпионом и расстреляли. И еще два года после смерти Ковальского тщетно искали его по всей стране.

Судьбы других действующих лиц этой истории также приближались к трагическому завершению.

В оккупированной Франции русские эмигранты разделились.

Некоторых эмигрантов еще перед войной выставили из Франции. На выборах в июне 1936 года левые получили большинство голосов в парламенте и сформировали правительство Народного фронта, которым руководил Леон Блюм. В апреле 1938 года правительство Блюма приказало выслать генерала Шатилова, генерала Туркула, капитана Ларионова…

Антон Туркул охотно обосновался в нацистской Германии. Разочаровавшись в РОВСе, он во главе верных ему дроздовцев вышел из союза. Создал собственную организацию — Русский национальный союз участников войны. Он внушал своим сторонникам:

— Нельзя же до бесконечности ждать, что кто-то или что-то спасет Россию, и самим ничего не делать. Нам пора начать верить в собственные силы, пора организовываться, работать. В эволюцию советской власти мы не верим. Сталин такой же палач русского народа, каким был Троцкий или Дзержинский…

Девиз для своего союза Туркул выбрал такой: «Бог — Нация — Социальная справедливость». Встретившись с помощниками Туркула, фон Лампе записал: «Программа, как я понял, носит обычный фашистский характер».

«Наш идеал — фашистская монархия», — заявлял генерал Туркул. Он изъявил желание служить Гитлеру. В феврале 1944 года вступил в Русскую освободительную армию генерала Власова. В 1945 году принял под командование добровольческую бригаду, созданную на территории Австрии. После разгрома Третьего рейха наказания за коллаборационизм избежал. Жил в Западной Германии…

Некоторые его бывшие сослуживцы тоже охотно пошли в услужение Гитлеру. Генерал Петр Краснов и его казаки отправляли германскому правительству приветственные телеграммы, клялись фюреру в «верности и преданности» и готовности под знаменами Германии вступить в совместную борьбу против Советского Союза.

А вот Деникин отказался иметь дело с нацистами, считая это невозможным для русского патриота. Когда немцы захватили Францию, Деникины уехали на атлантическое побережье. Жили бедно, мерзли в не приспособленном для зимы домике, без теплой одежды. Ксения Васильевна сожалела, что не успела до войны купить Антону Ивановичу лишние брюки.

Двадцать второго июня 1941 года, в день нападения на Советский Союз, немцы арестовали на территории оккупированной Франции немало русских эмигрантов, в том числе и жену Деникина. Но, узнав, кто она, освободили. Немцы предложили генералу перебраться в Германию, обещали ему создать приличные условия.

Антон Иванович был счастлив победой Красной армии над вермахтом, гордился тем, как русский солдат дрался с немцем. Но это не изменило его отношения к советской власти. После войны во Франции были сильны коммунисты. Генерал почувствовал себя неуютно. В ноябре 1945 года Деникины отправились в Соединенные Штаты. Там Антон Иванович и скончался 7 августа 1947 года. Его похоронили на кладбище Детройта с воинскими почестями, которые американские вооруженные силы оказали бывшему командующему одной из союзных армий в Первой мировой войне. Потом прах перезахоронили на русском Свято-Владимирском кладбище в штате Нью-Джерси.

Его последним желанием было покоиться в русской земле, когда жизнь в России переменится. По распоряжению президента Путина в октябре 2005 года прах генерала и его жены Ксении Васильевны — с согласия их дочери Марии Антоновны — перевезли в Москву и захоронили в Донском монастыре.

Другие эмигранты в Париже охотно сотрудничали с немецкими оккупационными властями. Работе Русского общевоинского союза немцы не препятствовали.

Генерал-лейтенант Владимир Константинович Витковский вспоминал, как 12 февраля 1941 года раздался звонок в управлении 1-го отдела РОВСа. Трубку снял Василий Асмолов, делопроизводитель 1-го отдела. И сразу подозвал Витковского.

— Вы говорите по-немецки? — спросил звонивший.

— Да, немного.

— Вас вызывают в полицию безопасности на улице Соссэ. Завтра, 13 февраля, в десять утра. Приемная на третьем этаже.

Перед разговором Витковский попросил вызвать переводчика. Он боялся неправильно понять сотрудников СД, внушавших страх. Ему сообщили, что он не может руководить отделом РОВСа.

«Я был поражен подобным распоряжением, — вспоминал Витковский. — Я указал, что наше отношение к немецким властям было всегда лояльное и что наша главная цель была и есть — борьба с коммунистической властью в России для освобождения русского народа и восстановления национальной России».

Немцы улыбнулись и объяснили генералу, что Советский Союз — союзник Германии, поэтому Витковскому запрещено заниматься политической деятельностью, он даже не должен появляться на улице Колизе.

Вернувшись в штаб, Витковский подписал приказ: «Ввиду моего болезненного состояния, по требованию врачей, я временно не могу нести обязанности начальника 1-го Отдела Русского Обще-Воинского Союза и приказываю Генерального штаба генерал-лейтенанту Стогову вступить во временное исполнение должности начальника 1-го Отдела».

До того Николай Стогов несколько лет был начальником канцелярии РОВСа. А через четыре месяца Германия напала на СССР, и на следующий же день немцы разрешили Витковскому «выздороветь» и вернуться к исполнению своих обязанностей.

А через год решилась судьба Сергея Николаевича Третьякова.

Четвертого июня 1942 года Витковского вновь внезапно вызвали в СД. Велели явиться 10 июня в девять утра. Провели в комнату № 345. И неожиданно завели речь о Третьякове. Расспрашивали подробно:

— Состоит ли он в Русском общевоинском союзе? Бывает ли в помещении 1-го отдела? Как к нему относятся в эмиграции?

Витковский ушел из СД в недоумении: с какой стати немцы озаботились судьбой давно отошедшего от всех дел Третьякова? Через две недели всё стало ясно.

Семнадцатого июня утром утвержденный начальником канцелярии 1-го отдела РОВСа полковник Сергей Мацылев в тревоге позвонил Витковскому домой:

— К нам пришли немецкие офицеры, и вас просят немедленно приехать.

Возле дома на улице Колизе стоял армейский грузовик с солдатами вермахта. Двое офицеров ожидали Витковского. Он пригласил их в свой кабинет. Они объяснили, что Третьяков рано утром арестован:

— У него проведен обыск. Есть основания полагать, что в вашем кабинете установлен тайный микрофон, а приемный аппарат — в квартире Третьякова. Он слушал всё, что у вас говорилось, и передавал в советское посольство.

«Немецкий офицер просил разрешить позвать солдат с инструментами, ожидавших внизу, — вспоминал Витковский. — Офицер имел в руках план квартиры и тут же приказал солдатам отодрать плинтус возле камина, с правой стороны, как раз против моего письменного стола. Каково же было мое удивление, когда в стене под плинтусом оказался действительно микрофон.

Немецкий офицер сказал мне, что им удалось найти и монтера, который делал все проводки и установки микрофонов. Ввиду некоторого моего сомнения, что микрофон мог хорошо действовать даже будучи покрыт деревянным плинтусом, офицер предложил вновь приложить плинтус, а в соседнюю квартиру, где имелся приемник, пройти полковнику Мацылеву, чтобы установить, насколько слышен разговор из моего кабинета. Оказалось, что всё было хорошо слышно.

Вслед за сим офицер установил наличие второго микрофона в другой комнате, где работали чины Управления, а также и следы того, что раньше имелся микрофон в кабинете генерала Миллера — как в этой квартире, так и в другой, меньшей, на той же площадке, в которой теперь проживал Третьяков. Тогда же был снят паркет возле мест, где находились теперь и раньше микрофоны и приемный аппарат и таким образом обнаружен изолированный кабель, проложенный под полом.

Стало ясно, что со времени первого предложения Третьяковым генералу Миллеру в декабре 1934 года перейти из квартиры, нанимавшейся непосредственно у хозяйки дома, к нему, С. Н. Третьяков был уже предателем, оборудовавшим микрофоны при всех переменах квартир. При этом он всегда оставлял другую квартиру в том же этаже за собою, где и устанавливал приемник».

Об аресте своего агента советская разведка узнала из тассовского сообщения:

«Арест Сергея Третьякова в Париже

Нью-Йорк, 4 августа (ТАСС). Как передает корреспондент агентства Юнайтед пресс из Виши, по сообщениям из Парижа, германская полиция арестовала там для высылки в Германию бывшего царского деятеля Сергея Третьякова по обвинению в том, что он до войны руководил секретными советскими агентами во Франции. По имеющимся данным, немцы обнаружили в Минске документы, доказывающие, что Третьяков играл важную роль в исчезновении генерала Миллера в 1937 году».

Немцы нашли какие-то документы в оккупированном Минске? Версия кажется странной. Минские архивы здесь ни при чем. Документы разведки хранились в Москве, внешняя разведка имена своих агентов республиканским наркоматам не сообщала.

Кто-то донес на него немцам. Но кто?

В деле Третьякова хранится справка, составленная на основе шифротелеграммы резидентуры, которая, как и полпредство, перебралась в Виши:

«Алим из Виши № 99 от 2 декабря 1940 г. сообщает:

Во время его разговора с Френкелем последний сказал, что Плевицкая ему сообщила о наличии „Петьки“ в стенах помещения РОВСа, а в комнате секретаря РОВСа был телефон. В результате чего было налажено регулярное подслушивание разговоров в РОВСе. Далее Алим сообщает, что наличие „Петьки“ в РОВСе было известно или РОВСу, или, если Френкель подослан с провокационной целью, то о существовании „Петьки“ знала полиция. Полагает, что этим самым объясняется плохое качество материалов „Иванова“».

Илья Френкель, упомянутый в сообщении, — известный в ту пору адвокат, взявший на себя защиту интересов Надежды Васильевны Плевицкой уже после суда. Она надеялась, что он сумеет найти способ добиться пересмотра дела. Но ничего не вышло… Теперь мы знаем: сотрудник резидентуры советской разведки ошибался. Адвокат Френкель не был полицейским провокатором. И в РОВСе о прослушивании тоже ничего не узнали до того самого дня, когда в канцелярии появились немецкие офицеры из СД.

Но вот что бросается в глаза: раз в эмиграции пошли разговоры об участии Третьякова в подслушивании разговоров в штабе РОВСа, значит, агенту грозит опасность. Но разведчики не предупредили самого Сергея Николаевича о возможности разоблачения. А ведь он мог уехать из оккупированного немцами Парижа и спастись!..

Плевицкая вела откровенные беседы не только со своим адвокатом, но и со священником. Сотрудники Комитета госбезопасности говорили мне: есть основания полагать, что исповедь Надежды Васильевны, в которой Третьяков упоминался как соратник ее мужа, была записана французской контрразведкой с помощью скрытых микрофонов. То, что спасло Скоблина в сентябре 1937 года, погубило Третьякова в июне 1942-го… Началась война, и французам было не до Третьякова. Зато немцы охотно воспользовались плодами работы, которую сделала за них французская контрразведка.

Семья бывшего российского министра в день его ареста находилась на даче. Наталью Саввишну Третьякову и детей тоже задержали, но отпустили. Его самого служба безопасности увезла в городок Мезон-Лаффит под Парижем. Затем депортировали в Германию.

Личное дело Сергея Николаевича Третьякова заканчивается составленной в центральном аппарате справкой:

«АВАК 27 августа 1942 года сообщает, что немецкая газета „Локальанцайгер“ и русская белая газета „Новое слово“ сообщили об аресте в Париже бывшего министра Временного правительства Сергея Третьякова. Эти газеты утверждают, что Третьяков являлся одним из главных резидентов НКВД за границей. В сообщениях говорится, что немцы якобы нашли в Минске в архивах НКВД документы об участии Третьякова в похищении генералов Кутепова и Миллера и в укрывании Скоблина в Париже.

Газеты описывают, что в квартире Третьякова в Париже на рю де Колизе, находящейся под помещением канцелярии РОВСа, был установлен приемник и провода от микрофона, установленного в кабинете генерала Миллера, под мраморной доской камина. Третьяков якобы в течение многих лет подслушивал все разговоры генералов и передавал их НКВД, благодаря чему погибло более 30 диверсантов-белогвардейцев, переброшенных РОВСом в СССР».

Надо понимать, первое время немцы воспринимали Третьякова — бывший русский министр! — как важную персону, которая может пригодиться в какой-то комбинации. За арестованным в Париже Сергеем Николаевичем по приказу немцев следил Василий Кокорин, загадочная личность, человек, который, попав к немцам в плен, выдавал себя за племянника Молотова.

Старшина Василий Васильевич Кокорин служил в 1-й маневренной воздушно-десантной бригаде Красной армии (см.: Новое военное обозрение. 2000. № 20). Бригаду забросили в немецкий тыл, но боевую задачу выполнить не удалось. Кокорин обморозил ноги и 1 апреля 1942 года сдался в плен. Коменданту немецкого лагеря заявил: его мать, Ольга Михайловна Скрябина, — сестра министра иностранных дел Молотова. Немцы ему поверили. Положили в госпиталь и стали лечить обмороженные ноги. Доложили высшему руководству Третьего рейха. 1 июля 1942 года в Ставке Гитлера «Волчье логово» генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель упомянул, что к немцам попал не только сын Сталина, но и племянник Молотова.

В его уголовном деле записано: «В июне 1944 года Кокорин был завербован немецким офицером СД для провокаторской работы среди заключенных концлагеря, о чем дал письменное обязательство».

Но Третьяков немцам не пригодился.

Сведения о его смерти разнятся.

На хранящейся в его личном деле справке от руки написано: «В конце 1943 года в немецкой прессе было опубликовано официальное сообщение о казни „Иванова“ как „советского шпиона“».

Семье Третьякова сообщили, что его расстреляли в концлагере Ораниенбург незадолго до высадки союзников в Нормандии, 16 июня 1944 года. Жена пережила его ненадолго. Она скончалась 1 марта 1945 года. Ее похоронили на парижском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Один из эмигрантских авторов в Париже с нескрываемым удовольствием резюмировал: «Бывший министр Третьяков, ставший негодяем „Ивановым“, получил по заслугам».

Можно сильно не любить НКВД, на который многие годы работал Сергей Николаевич. Но разве позволительно радоваться казни, бессудно совершенной фашистами?

Трагически сложилась судьба и этого человека, вынужденного покинуть родину, но Третьяков не пошел служить немцам, как это сделали многие проклинавшие его эмигранты. Я счастлив тем, что спустя столько десятилетий первым смог рассказать подлинную историю его жизни, неотделимую от судьбы моей главной героини Надежды Плевицкой.

* * *

Надежда Васильевна Плевицкая недолго прожила в заключении. Ей было не так много лет. Но она болела и умерла 1 октября 1940 года в городе Ренн, это административный центр провинции Бретань. Здесь расположена самая большая во Франции женская тюрьма.

В эмиграции поговаривали, что немцы, оккупировав Францию, проявили неожиданный интерес к Плевицкой. Профессор-филолог Николай Ефимович Андреев, работавший в Праге, рассказал, что из Парижа приехал сотрудник гестапо штурмбаннфюрер СС Йозеф Дедио, который ведал русской эмиграцией.

Йозеф Дедио воевал еще в Первую мировую. Попал в русский плен, выучил язык, на родину вернулся в 1918 году, когда Москва и Берлин подписали Брестский мир и обменялись военнопленными. В Третьем рейхе он служил в Главном управлении рас и поселений СС. В января 1939 года был переведен в гестапо как специалист по России.

В состав оккупационной администрации, управлявшей разгромленной Францией, входила и эсэсовская служба безопасности, СД. Это была политическая полиция, выявлявшая и уничтожавшая врагов рейха. Штурмбаннфюрера Дедио перевели в Париж, поручили заниматься русскими эмигрантами.

Его начальником в Париже стал оберштурмбаннфюрер СС Ханс Хельмут Вольф, прежде он руководил городским отделом гестапо в Данциге (ныне Гданьск), потом в центральном аппарате возглавил секцию IV В 2а (русские военнопленные).

Сотрудники государственной тайной полиции ходили в штатском. Вместо удостоверения предъявляли жетон, на одной стороне которого был изображен орел, сжимавший в когтях свастику, на другой — личный номер. Сила гестапо заключалась не в количестве штатных оперативников и следователей, а в обилии добровольных доносчиков — людей, умеющих вынюхивать и подслушивать, охотно следивших за своими соседями. Абсолютное большинство поступало так из ненависти к соседям или коллегам, из желания сделать им гадость. Деньги платили в особых случаях. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер следил за тем, чтобы в подведомственных ему учреждениях не было перерасхода средств.

Йозеф Дедио хвастливо спросил профессора Андреева:

— Знаете, что находится в этом портфеле?

— Понятия не имею.

— Список всех русских эмигрантов, которые сотрудничают с советской разведкой.

Он пил французский коньяк и откровенничал:

— Мы выкопали Плевицкую. Помните, кто такая Плевицкая? Мы хотели знать причину ее смерти.

— Ну и что же, выяснили? — поинтересовался Андреев.

— Она была отравлена.

О штурмбаннфюрере СС Йозефе Дедио вспоминал и руководитель организации эмигрантской молодежи «Народно-трудовой союз» Виктор Михайлович Байдалаков, бывший корнет 11-го гусарского Изюмского полка. В эмиграции Байдалаков жил в Югославии, с энтузиазмом встретил приход Гитлера к власти.

В июне 1933 года НТС обратился к своим членам: «Десять лет назад Хитлер с шестью еще товарищами начал свою работу. А сейчас он завоевал всю Германию. Ленин с двадцатью человеками приехал в 1917 году в пломбированном вагоне и через полгода захватил всю Россию. Бесполезно убивать за тысячу верст от Москвы мелкого партийца или жечь стога сена в колхозе. Бить надо по центру, по красной головке».

Штурмбаннфюрер СС Йозеф Дедио покровительствовал активистам НТС, объяснял начальству:

— Мы фанатики немецкой идеи, а они фанатики русской идеи.

После войны, писал Байдалаков, «случайно узнаем, что под Франкфуртом-на-Майне проживает бывший сотрудник гестапо Дедио, хорошо всегда к нам относившийся». Байдалаков и другой руководитель НТС, Владимир Дмитриевич Поремский, который служил немцам в имперском Министерстве по делам оккупированных восточных территорий, сели в машину и поехали: «Находим полуразбитый дом. Стучим в дверь. В слабо освещенной комнате узнаём знакомую фигуру Дедио, но уже в штатском костюме. Открываем привезенную бутылку и выкладываем закуску. Он арестовал во время войны в Париже С. Н. Третьякова. Допрашивал и сидевшую в тюрьме Надежду Плевицкую, принесшую перед смертью полную повинную — вместе с генералом Скоблиным долгие годы они состояли на службе большевиков».

Всё же грустно сознавать, что Надежда Васильевна Плевицкая вошла в историю не только благодаря ее божественному дару, а еще и из-за того, что, оказавшись в эмиграции, вышла замуж за поразившего ее воображение молодого и храброго офицера-корниловца Николая Владимировича Скоблина и стала агентом советской разведки по кличке «Фермерша».