Приватный концерт для императора и императрицы

Оказавшись в Ялте, Плевицкая пришла в городской театр, где гастролировала украинская группа Степана Александровича Глазуненко, актера и антрепренера, и предложила свои услуги. Она вышла на ялтинскую сцену — и ее ждал полный успех. На второй концерт певицы раскупили все билеты.

И ее пожелал пригласить к себе министр двора барон Владимир Борисович Фредерихс (в 1913 году его возведут в графское достоинство), разместившийся в гостинице «Россия». Попросил спеть для узкого круга. Приглашение Плевицкой передал командир конвоя его величества князь Юрий Иванович Трубецкой.

Дворцовый комендант Владимир Александрович Дедюлин пожалел, что императора нет в Ливадии:

— Он бы, наверное, пожелал бы послушать вас. Он так любит народную песню.

«На первых порах ее дела шли плохо, — вспоминал импресарио Илья Ильич Шнайдер. — Никто не знал новую концертантку, и сборы ее концерты совсем не делали. В своих странствиях попали Плевицкие в Ялту. В это же время в Ялте отдыхал знаменитый импресарио Резников. Как-то Резников от скуки забрел на концерт в городской театр и был поражен. Сразу увидел, что перед ним самородок, народный талант, а опытом бывалого менеджера понял, что, если придать этой певице должный блеск, она сможет добиться большого успеха. И успех действительно был ошеломительный. Гастроли в Ялте продлили».

После выступления Плевицкой у барона Фредерихса зрители, проведав о новой знаменитости, принятой в высших кругах, буквально повалили на ее концерты.

«А в Ливадийском дворце, — рассказывал Шнайдер, — Николай II, знавший толк в искусстве, услышал о молодом таланте. И вскоре она была приглашена к нему… Слух об этом мгновенно облетел всё Крымское побережье, все ялтинские отели и дачи, и назавтра муж Плевицкой вывесил над кассой театра анонс: „Все билеты проданы“. Резников тут же подписал с Плевицкой длительный контракт и снял в Москве на три вечера Большой зал Российского благородного собрания (ныне Колонный зал). Плевицкая имела неслыханный успех. Страна признала Плевицкую, полюбила ее».

Вершиной ее карьеры стал день, когда она пела перед императором. Это был миг ее торжества. Она добилась успеха! Она оценена по достоинству! Ее слушает и ей аплодирует сам Николай II.

История эта в воспоминаниях Надежды Васильевны описана в восторженных тонах:

«В дверь постучали. Выбежав на стук, Маша вернулась с ошалелыми, круглыми глазами: просит приема московский губернатор Джунковский.

— Милости прошу, — сказала я входящему генералу Джунковскому. Губернатор был в парадном мундире.

Мне была понятна оторопь Маши при появлении в нашей скромной квартире блестящей фигуры: было с чего ошалеть.

— Я спешил к вам, Надежда Васильевна, прямо с парада, — сказал Джунковский. — Я приехал с большой просьбой, по поручению моего друга, командира сводного Его Величества полка генерала Комарова. Он звонил мне утром и просил, чтобы я передал вам приглашение полка приехать завтра в Царское Село петь на полковом празднике в присутствии Государя Императора.

— Кто же от своего счастья отказывается, — сказала я, вставая. — Только как быть с моим завтрашним концертом? Ведь это мой первый большой концерт в Москве, да и билеты распроданы.

— С вашего позволения я беру всё это на себя. Я переговорю с импресарио, а в газетах объявим, что по случаю вашего отъезда в Царское Село концерт переносится на послезавтра.

От неожиданной радости белого утра, от цветов, которые свежо дышали в моей комнате, у меня приятно кружилась голова. Я видела из окна, как серый в яблоках рысак унес закутанного в николаевскую шинель статного московского губернатора.

Унеслись годы и годы, а утро белое, Серебряная Царевна — Москва — живет во мне: как хорошо, как радостно вспомнить то утро.

В тот день Маша вертелась волчком, спешно готовясь к отъезду. Она уложила меня в постель набраться сил на завтра, а сама хлопотала. Надобно было решить важный вопрос: какое мы платье наденем. И решили мы надеть белое от Пантелеймоновой и украсить себя всеми драгоценностями, какие только имеются, а на голову еще парчовую повязку.

А позже я узнала, что Государь о моем пышном наряде отозвался неодобрительно и высказал сожаление, что я не была одета более скромно.

Позже скромны были мои платья, когда я пела в присутствии Его Величества.

В десять часов вечера мне позвонил из собрания командир сводного Его Величества полка и сказал, что за мной выехал офицер.

С трепетом садилась я в придворную карету.

Выездной лакей в красной крылатке, обшитой желтым галуном и с черными императорскими орлами, ловко оправил плед у моих ног и захлопнул дверцы кареты. На освещенных улицах Царского Села мы подымали напрасное волнение городовых и околоточных; завидя издали карету, они охорашивались и, когда карета с ними равнялась, вытягивались.

Такой почет, больше к карете, чем ко мне, всё же вызывал у меня детское чувство гордости.

Через несколько мгновений я увижу близко Государя, своего Царя.

Если глазами не разгляжу, то сердцем почувствую. Оно не обманет, сердце, оно скажет, каков наш Батюшка Царь.

Добродушный командир сводного Его Величества полка Владимир Александрович Комаров, подавая мне при входе в собрание чудесный букет, заметил мое волнение.

— Ну, чего вы дрожите, — сказал он, — ну, кого боитесь? Что прикажете для бодрости?

Я попросила чашку черного кофе и рюмку коньяку, но это меня не ободрило, и я под негодующие возгласы В. А. Дедюлина и А. А. Мосолова приняла двадцать капель валерьянки.

Но и капли не помогали.

И вот распахнулась дверь, и я оказалась перед Государем. Это была небольшая гостиная, и только стол, прекрасно убранный бледно-розовыми тюльпанами, отделял меня от Государя.

Я поклонилась низко и посмотрела прямо Ему в лицо и встретила тихий свет лучистых глаз. Государь будто догадывался о моем волнении, приветил меня своим взглядом.

Словно чудо случилось, страх мой прошел, и я вдруг успокоилась.

По наружности Государь не был величественным, и сидящие генералы и сановники рядом казались гораздо представительнее.

А всё же, если бы я и никогда не видела раньше Государя, войди я в эту гостиную и спроси меня — „узнай, кто из них Царь?“ — я бы, не колеблясь, указала на скромную особу Его Величества. Из глаз Его лучился прекрасный свет царской души. Поэтому я Его и узнала бы.

Он рукоплескал первый и горячо, и последний хлопок всегда был Его.

Я пела много.

Государь был слушатель внимательный и чуткий. Он справлялся через В. А. Комарова, может быть, я утомилась.

— Нет, не чувствую я усталости, я слишком счастлива, — отвечала я.

Выбор песен был предоставлен мне, и я пела то, что было мне по душе. Спела я и песню революционную про мужика-горемыку, который попал в Сибирь за недоимки. Никто замечания мне не сделал.

Теперь, доведись мне петь Царю, я, может быть, умудренная жизнью, схитрила бы и песни этакой Царю бы не пела бы, но тогда была простодушна, молода…

А песни-то про горюшко-горькое, про долю мужицкую, кому же и петь-рассказывать, как не Царю своему Батюшке?

Он слышал меня, и я видела в царских глазах свет печальный.

Пела я и про радости, шутила в песнях, и Царь смеялся. Он шутку понимал простую, крестьянскую, незатейную.

Я пела Государю и про московского ямщика:

— Вот тройка борзая несется,

Ровно из лука стрела,

И в поле песня раздается, —

Прощай, родимая Москва!

После моего „Ямщика“ Государь сказал А. А. Мосолову:

— От этой песни у меня сдавило горло.

Стало быть, была понятна, близка Ему и ямщицкая тоска.

Во время перерыва В. А. Комаров сказал, что мне поручают поднести Государю заздравную чару.

Чтобы не повторять заздравную, какую все поют, я наскоро, как умела, тут же набросала слова и под блистающий марш, в который мой аккомпаниатор вложил всю душу, стоя у рояля, запела:

— Пропоем заздравную, славные солдаты,

Как певали с чаркою деды наши встарь,

Ура, ура, грянемте, солдаты,

Да здравствует русский наш сокол Государь.

И во время ретурнеля медленно приблизилась к царскому столу. Помню, как дрожали мои затянутые в перчатки руки, на которых я несла золотой кубок. Государь встал. Я пела ему:

— Солнышко красное, просим выпить, светлый Царь,

Так певали с чаркою деды наши встарь!

Ура, ура, грянемте, солдаты,

Да здравствует русский, родимый Государь!

Государь, приняв чашу, медленно ее осушил и глубоко мне поклонился.

В Царском Селе, в присутствии Государя, я пела уже не раз.

Было приятно и легко петь Государю. Своей простотой и ласковостью Он обвораживал так, что во время Его бесед со мной я переставала волноваться и, нарушая правила этикета, к смущению придворных, начинала даже жестикулировать.

Беседа затягивалась. Свитские, пожилые господа, утомясь ждать, начинали переминаться с ноги на ногу.

Иной раз до меня долетал испуганный шепот:

— Как она с Ним разговаривает!

Это относилось к моей жестикуляции.

Но Государь, по-видимому, не замечал моих дурных манер, и Сам нет-нет да и махнет рукой. Как горячо любил Государь всё русское.

Я помню праздник в гусарском полку, большой концерт с участием В. И. Давыдова, Мичуриной, Лерского и оперных итальянцев. Я была простужена и пела из рук вон.

Государь заметил мое недомогание и, ободряя меня, передал через Алексея Орлова, что сегодня Он особенно мной доволен.

Я до слез была тронута Его чуткостью, но знала, что пою ужасно. Государь долго мне аплодировал. Меня усадили за стол недалеко от Него. Он ободряюще на меня посмотрел.

После меня на эстраду вышел итальянский дуэт.

Государь взглянул в программу, посмотрел на итальянцев и затем на меня.

Голоса итальянских певцов звенели чистым хрусталем, и казалось, что зал не вместит их. Но и после победного финала Государь остался холоден и, похлопав раза два, отвернулся и снова посмотрел на меня, точно желал сказать глазами: „Теперь ты поняла, что хотя ты и безголосая, но поешь родные песни, а они пусть и голосистые, да чужие“.

Я пела много. Государь был слушатель внимательный и чуткий. Когда Государя уже провожали, он ступил ко мне и крепко и просто сжал мою руку:

— Спасибо вам, Надежда Васильевна. Надеюсь, не в последний раз я слушал вас.

Он направился к выходу, чуть прихрамывая, отчего походка Его казалась застенчивой. Его окружили тесным кольцом офицеры, будто расстаться с ним не могли. А когда от подъезда тронулись царские сани, офицерская молодежь бросилась им вслед и долго бежала по улице без шапок, в одних мундирах. Где же вы — те, кто любил Его, где те, кто бежал в зимнюю стужу за царскими санями по белой улице Царского Села? Или вы все сложили свои молодые головы на полях сражений за Отечество? Иначе не оставили бы Государя одного в дни грозной грозы… Вы точно любили его от всего молодого сердца».

Написанные в эмиграции красивые слова об офицерской молодежи, любившей императора, далеки от печальной действительности. Николай II потому и отрекся от престола, что ощутил полное, холодящее сердце одиночество. И ни один офицер русской армии не пришел к нему на помощь весной 1917-го.

«Николай II любил всё русское, — писал Александр Александрович Мосолов, начальник канцелярии Министерства императорского двора. — Я помню его слова, сказанные Надежде Плевицкой, известной и всеми любимой исполнительнице народных песен. После концерта в Ливадии он обратился к ней:

— Я думал, что никто не может быть более русским, чем я сам, но ваше пение доказало мне, что это не так. Я от всего сердца благодарен вам за это открытие».

Отдельно Плевицкую повезли петь для императрицы Александры Федоровны.

«Государь не раз говорил мне о желании Ее Величества послушать меня. Но как-то всё не удавалось.

В Ялте каждый год Государыня устраивала трехдневный благотворительный базар, который всегда заканчивался концертом. В этом концерте я ежегодно участвовала, но Государыня за дни базара так уставала, что на концерте никогда не присутствовала, а посещали его Государь и все Великие Княжны…

В Петербурге я всегда останавливалась в Европейской гостинице.

Вечером, перед началом концерта, уже готовая, я стояла у окна и наблюдала съезд. Длинная вереница экипажей, конец которой был на Невском, медленно двигалась к Дворянскому собранию.

Я смотрела на публику, которая через несколько минут будет разглядывать меня.

Съезд кончался. Я медленно иду через Михайловскую улицу из отеля в собрание. В артистическом подъезде, в неосвещенных углах, на лестнице стоят темные фигуры и суют мне письма — всё просьбы, просьбы.

Вот и белый зал собрания.

Как я любила его, когда он сиял хрусталями люстр и приятно шумел толпой.

Весь первый ряд всегда был занят гусарами.

Царская ложа редко пустовала.

На эстраде я пьянела от песен, от рукоплесканий, и могла ли я думать тогда, что за спиной у каждого из нас стоит призрак ужасный, что надвигается дикая гроза, которая согнет наши спины и выжжет слезами глаза, как огнем.

А в тот приезд в столицу, в одно из воскресений, я получила приглашение от Великой Княгини Ольги Александровны приехать к пяти часам во дворец на Сергиевскую.

По воскресеньям к ней приезжали из Царского Села дочери Государя: Великая Княгиня устраивала у себя племянницам маленькие развлечения.

Когда я приехала, Великие Княжны уже были там и пили с приглашенными чай. Там была блестящая гвардейская молодежь, кирасиры, конвойцы. Была Ирина Александровна, похожая на лилию, и круглолицая принцесса Лейхтенбергская, Надежда.

Великая Княгиня Ольга Александровна подвела меня к юным Княжнам и усадила за чай. Царевны были прелестны всей свежестью юности и простотой. Ольга Николаевна вспыхивала, как зорька, а у меньшой Царевны Анастасии всё время шалили глаза.

Во дворце царили простота и уют, которые создавала сама высокая хозяйка Великая Княгиня.

Когда я увидела ее впервые, мне казалось, что я ее уже давным-давно знаю, давно люблю и что она издавна мой хороший друг. Каждый ее взгляд — правда, каждое слово — искренность. Она сама простота и скромность. Обаяние ее так же велико, как ее царственного брата.

Великая Княгиня старалась делать так, чтобы все забывали, что она Высочество, но она оставалась Высочеством, истинным Высочеством.

На прощанье принц Петр Александрович Ольденбургский просил меня спеть его любимую песню и, растроганный, не зная, как меня благодарить, схватил цветы, украшавшие чайную горку с пирогами, и засыпал землей все торты, все сладости.

Мне памятен этот день во дворце, эти цветы: в тот день я впервые встретила там того, чью петлицу украсил один из этих цветов, того, кто стал скоро моим женихом (речь идет о поручике Шангине, это особая история, к которой мы еще вернемся. — Л. М.).

22 января 1915 года на полях сражений в Восточной Пруссии пал мой жених смертью храбрых.

Весной я пела в Ливадии.

Я и мои друзья втайне беспокоились, что Государыня не оценит простых русских песен.

В десять часов вечера, после обеда в большом дворцовом зале, я ожидала наверху выхода Их Величеств.

Тогда в Ливадии гостил брат Государыни.

Ровно в десять раскрылись двери, и вошел Государь под руку с Государыней. Ее брат повел Ее к приготовленному креслу, а Государь подошел ко мне. Он крепко сжал мою руку и спросил:

— Вы волнуетесь, Надежда Васильевна?

— Волнуюсь, Ваше Величество, — чистосердечно призналась я.

— Не волнуйтесь. Здесь все свои. Вот постлали большой ковер, чтобы акустика была лучше. Я уверен, что всё будет хорошо. Успокойтесь.

Его трогательная забота сжала мне сердце. Я поняла, что Он желает, чтобы я понравилась Государыне.

Сначала я так волновалась, что в песне „Помню я еще молодушкой была“ даже слова забыла. Заремба мне подсказал.

После третьей песни Государыня послала князя Трубецкого осведомиться, есть ли у меня кофе. Все присутствующие знали, что это милость и что я нравлюсь Ее Величеству.

В антракте Государыня беседовала со мной, говорила, что грустные песни Ей нравятся больше, высказала сожаление, что Ей раньше не удавалось послушать меня.

Государыня была величественна и прекрасна в черном кружевном платье с гроздью глициний на груди.

Государь подошел ко мне с Ольгой Николаевной. Он пошутил над моим волнением, из-за которого я забыла слова, и похвалил Зарембу за то, что он подсказал. Государь сказал, что Он помнит мои песни и напевает их, а Великая Княжна подбирает на рояле мои напевы…»

Императорское внимание дорого стоило. Предвоенные годы — время ее всероссийского успеха. Импресарио Владимир Данилович Резников, который организовывал концерты самому Собинову, был умелым профессионалом. Он устроил Плевицкой гастрольную поездку по всей стране. В том числе она пела в родном Курске в зале Дворянского собрания. Еще один миг торжества!

С помощью Резникова Плевицкая заработала много денег. Богатство изменило ее, Надежда Васильевна стала вести себя уверенно и властно. В Ялте на нее обратил внимание антрепренер Иван Сергеевич Зон и пригласил в Москву.

В Москве она работала в театре «Буфф» у Александра Эдуардовича Блюменталь-Тамарина. Тот принял на работу и совсем еще молодого Владимира Яковлевича Хенкина, который после революции обретет невероятную популярность, будет играть в Театре сатиры и станет народным артистом России. Хенкин забавно пародировал Плевицкую. Пародий удостаивались немногие. Пародировали Плевицкую да Вяльцеву. Это было признание.

Сын директора театра Всеволод Александрович Блюменталь-Тамарин играл в Театре Корша, стал заслуженным артистом республики. В 1941 году, оказавшись в оккупации, сотрудничал с немцами. Выступал по немецкому радио и в СССР заочно был приговорен к смертной казни.

По просьбе командующего войсками Московского военного округа генерала Павла Адамовича Плеве 19 июня 1910 года в саду «Эрмитаж» в Каретном Ряду Надежда Васильевна пела для офицеров Московского гарнизона и ротных запевал.

Журнал «Русский инвалид» опубликовал статью, автор которой писал о «военно-патриотическом творчестве» Плевицкой: «Во многих полках поют почти все песни репертуара Н. В. Плевицкой. Я знаю полки, где есть выдающиеся запевалы; если бы им дать возможность послушать Н. В. Плевицкую… если бы пойти и дальше и дать ей такое же поручение, какое было дано в свое время Андрееву с балалаечниками, если бы талант г-жи Плевицкой хотя бы крупинками передался бы в роты, — какая это была бы ступенька к сердцу солдата».

Философ Федор Августович Степун вспоминал отъезд из Нижнего Новгорода. На вокзале он обратил внимание на необычный ажиотаж вокруг поезда. Знакомый пояснил:

— В этом же вагоне едет Плевицкая; пела она вчера, говорят, замечательно, стулья ломали. Вот наши жеребцы и пришли провожать.

Степун и Плевицкая оказались в одном вагоне.

«Раздались бурные аплодисменты, — писал Степун, — голова Плевицкой появилась, к моему удивлению, в окне соседнего купе. Доктор Струнский поднес первый бокал с шампанским Плевицкой, второй мне и, представив меня Надежде Васильевне, попросил у нее разрешение перейти „философу“ в ее купе: „В одной раме удобнее чествовать наших знаменитостей“».

Свисток. Поезд тронулся. Провожавшие горячо благодарили Плевицкую:

— Спасибо, спасибо, никогда не забудем, приезжайте скорее опять!

«Когда платформа исчезла из глаз, — продолжал Федор Степун, — я, откланявшись, собрался было вернуться в свое купе, но Плевицкая, познакомив меня со своим мужем, маленьким невзрачным человеком, и со своим восточного вида аккомпаниатором Зарембой, предложила посидеть вместе. Я охотно согласился на предложение знаменитой песельницы, о сказочной карьере которой (деревенская нищета, монастырь, выступление на Нижегородской ярмарке, случайная встреча с Собиновым — и в результате всероссийская известность чуть ли не в три месяца) я уже много слышал…

Посидев с нами с полчаса, муж Надежды Васильевны выдал ей, что меня очень поразило, три рубля на ужин и завалился на верхнюю полку спать. Поначалу я больше говорил с Зарембой. Плевицкая, думая о чем-то своем, как будто рассеянно прислушивалась к нашим соседям. Но вдруг она с живостью, свойственной всему ее существу, спросила меня, какую науку я читаю. Я ответил, что философию.

— Философию, — повторила она и, помолчав, прибавила: — Что такое философия, я, по правде сказать, не очень знаю, но только философа я себе не таким представляла, как вы. Думала почему-то, что все они старые, бородатые, очкастые и пальцем перед носом грозят. — И она забавно приставила палец к своему носу. — Так что же это такое, ваша философия, расскажите, авось пойму.

Я начал рассказывать просто, но серьезно. Она слушала очень внимательно, повороты и переходы моей мысли ясно отражались в ее умных глазах под слегка наморщенным лбом.

— Очень вы хорошо рассказываете, чаще такое бы слушать, оно и петь можно было бы лучше; ведь я в темноте выросла… и хорошо вы со мной говорите. Сейчас мужчины за мной, как слепни, увиваются, всем я нужна, а никому до меня дела нету. А вы до души внимательны, и легко с вами. Может, зашли бы как-нибудь ко мне, очень буду рада еще поговорить с вами».

В 1913 году писатель Александр Иванович Куприн слушал Плевицкую в Ессентуках, где она пела перед отдыхающими в одном из санаториев: «Прежде всего запоминается ее характерное русское лицо с яркими глазами и широкой улыбкой… В Плевицкой прежде всего, на мой взгляд, ценна общая безыскусственность, как бы натуральность исполнения. Приятно увидать характерные русские глаза, широкую русскую улыбку, приятно услышать простую „доподлинную“ русскую речь, деревенскую песню и широкий безудержный русский крик — именно крик мне больше всего и нравится в Плевицкой».

Гонорары росли. Она обзавелась квартирой в Санкт-Петербурге. Возле родной деревни Винниково приобрела большой участок земли с лесом и построила дом-терем, как она его называла, из красного дерева.

Приобщилась к стремительно завоевывающему сердца зрителей кинематографу. В 1915 году ее сняли в двух фильмах — «Власть земли» и «Крик жизни». Актер и режиссер (будущий народный артист СССР) Владимир Ростиславович Гардин описывал, как съемочная группа приехала к Плевицкой в Винниково: «Простой деревянный дом в русском стиле, прекрасно обставленные комнаты. Чисто, уютно и сытно. Актеры довольны, работают скоро и дружно, по вечерам концерты. Плевицкая щедра, очень любит петь».

Владимир Гардин играл вместе с Надеждой Васильевной: «Плевицкая работала с забавным увлечением. Она совершенно не интересовалась сценарием, ее можно было уговорить разыграть любую сцену без всякой связи с предыдущей. Мы всячески поощряли это ее увлечение, так как необходимость заснять ее одновременно для двух разных картин диктовалась большой суммой гонорара, да и любопытно было проследить, как в эстрадной певице рождается актриса».

Сниматься ей понравилось. И съемочная группа пришлась по душе. Надежда Васильевна была гостеприимной хозяйкой. Она говорила:

— Довольно, хватит на сегодня. Идем обедать. После обеда буду петь вам новые романсы.

«Она кроме голоса владеет широким эмоциональным диапазоном, — вспоминал Владимир Гардин. — Ни одной пустой фразы, вся песня окрашена переживанием».

Режиссировал обе картины с ее участием Николай Петрович Маликов, артист и сценарист, который одним из первых всерьез увлекся кинематографом. После революции он эмигрировал в получившую независимость Латвию, служил в Рижском театре русской драмы.

Критики отмечали артистизм, актерскую выразительность Плевицкой, ее мимику и жестикуляцию, улыбку, горящие глаза. Репертуар стал шире и серьезнее: «Дубинушка», «Есть на Волге утес», «Славное море, священный Байкал», «Раскинулось море широко». «Варяг», «Ухарь-купец», «Стенька Разин и княжна», «Помню, я еще молодушкой была», «Когда я на почте служил ямщиком».

Она пела и песни, которые сейчас мало известны: «Эх ты, доля моя, доля», «Умер бедняга в больнице военной», «Мучит, терзает головушку бедную», «Когда на Сибири займется заря», «Среди лесов дремучих», «Шумел, горел пожар московский», «Сухой бы я корочкой питалась», «Маруся отравилась».

Помимо признанного городского фольклора Плевицкая привнесла на эстраду те песни, которые выучила в детстве.

«Эта песня нам дорога, — писала она, — и многие из них, самые для нас драгоценные, я не выношу на эстраду из боязни, что люди их не поймут. Они многое говорят мне, которую мать родила на жатве, под песни жниц, но ничего не скажут публике».

Первая мировая война изменила и вкусы публики, и репертуар Плевицкой. Критики отметили, что именно с 1914 года она начинает петь деревенские песни — «Лучинушку», «Во пиру была», «Ты взойди, солнце красное».