Без главных героев

После похищения Миллера 24 сентября 1937 года Русский общевоинский союз временно возглавил его первый заместитель генерал-лейтенант Федор Федорович Абрамов. Он оставался в Софии, а всеми парижскими делами попросил заняться адмирала Кедрова. Абрамов никогда не хотел принимать на себя эти обязанности. К тому же был арестован его сын. Это романтически-трагическая история.

Покидая Россию после поражения Белого движения, генерал Абрамов оставил в Ржеве семью — мать, жену и сына Николая. Вскоре мать и жена умерли. Николая в 1929 году призвали на Черноморский флот. Он стал водолазом, вступил в комсомол. И тут его нашли чекисты. К нему в Севастополь приехал заместитель начальника разведки Артур Христианович Артузов.

Он предложил молодому человеку работать вместе — защищать Советскую Россию от врагов, от террористов, от боевиков, которые проходят подготовку на Балканах. Николай Абрамов согласился. В 1930 году его зачислили в ОГПУ. Он получил псевдоним «Ворон». В октябре 1931 года чекисты включили его в состав экипажа пассажирского судна «Герцен» (построенного на Воткинском заводе как «Граф Строганов»). Судно выполняло рейс Ленинград — Гамбург. В порту Гамбурга Николай сошел на берег. И не вернулся. Поехал в Берлин. Там попал в полицию. Ему помог генерал Алексей фон Лампе, начальник 2-го отдела РОВСа, дал денег и отправил к отцу.

Николай Абрамов пожелал помогать отцу, начальнику 3-го отдела РОВСа. Особенно интересовался тайной работой, которой руководил капитан Клавдий Фосс. Но Фосс заподозрил Николая в работе на советскую разведку. После похищения Миллера в Париже в октябре 1937 года полиция арестовала младшего Абрамова, подозревая в соучастии. Его выслали из Болгарии в середине ноября вместе с женой.

Советские разведчики доставили младшего Абрамова в Советский Союз. Поселили в Воронеже, устроили на работу в областное управление НКВД. После начала войны отправили в Одессу на подпольную работу. Он погиб в конце 1941 года (см.: Независимое военное обозрение. 2005. № 35).

Федор Федорович Абрамов при первой же возможности — через полгода, 23 марта 1938 года, с радостью передал полномочия генерал-лейтенанту Алексею Петровичу Архангельскому (после 1917 года он некоторое время служил в Красной армии, в феврале 1919 года ушел к Деникину). А тот жил в Брюсселе. Перебираться в Париж не захотел, и управление РОВСа перевели в Бельгию. Архангельскому помогал генерал Кусонский, который тоже обосновался в Бельгии. 22 июня 1941 года немцы арестовали Кусонского и поместили в концлагерь Брейндонк (на территории Бельгии). Генерал фон Лампе обратился к немецким властям с просьбой его освободить, поручился за благонадежность белого генерала, но Кусонский через два месяца скончался.

В Париже главным остался генерал Владимир Витковский, начальник 1-го отдела РОВСа. А для Сергея Николаевича Третьякова всё осталось по-прежнему, изменились только голоса, которые он слушал.

Семнадцатого января 1939 года Третьяков отправил своему начальству подробное донесение:

«Имеем честь донести следующее: в субботу 31-го декабря 1938 г. около 12 ч. дня к нам на квартиру явился Гильзин и, так как нас не было дома, он просил передать нам, что нас ждут к себе Мацилев и Витковский.

Мы вернулись около 1 ч. 30 мин., но в управлении 1 Отдела уже никого не оказалось, так как в субботу занятия кончаются раньше обыкновенного и кроме того в субботу был канун нового года. Мы отложили наше посещение до вторника 3-го января, так как в понедельник занятий в управлении не было. Нас принял в первую очередь Мацилев, он прежде всего заявил, что генерал Витковский просит нас продлить срок нашего договора по квартире до июля 1939 года.

Нам было указано, что по нашему соглашению стороны предупреждают друг друга в случае перерыва или, вернее, прекращения договора по найму квартиры за три месяца вперед, а поэтому, если к 1 января отказа не последовало, договор продолжается автоматически до 1-го июля текущего года. Затем последовал поток любезных слов; говорилось о том, что за всё время пребывания у нас не было ни одного недоразумения ни с домовладельцем, ни с консьержкой, ни с газом или электричеством. Район и цена квартиры очень подходящие, а поэтому надо полагать, что и в дальнейшем 1 Отдел РОВСа будет квартировать у нас.

Не давая прямого ответа, мы пожелали переговорить с Витковским, который подтвердил всё сказанное Мацилевым, был также очень любезен и просил нас дать поскорее ответ. Принимая во внимание, что желание остаться у нас на квартире есть признак полнейшего к нам доверия, мы дали свое согласие генералу. Поблагодарили за добрые отношения и заявили ему, что о дальнейшем пребывании на нашей квартире после 1-го июля мы сообщим генералу не позже 31 марта с. г. (о намерении покинуть квартиру мы должны предупредить хозяина за 6 месяцев, предупреждают во Франции 1-го января, 1-го апреля, 1-го июля и 1-го октября)».

Сергей Николаевич Третьяков был рад тому, что его работа продолжится. Но советские разведчики его радости не разделяли. Активность РОВСа упала, и интерес к нему постепенно сходил на нет. В парижской резидентуре пришли к выводу, что Третьяков и вовсе не нужен. Обратились в Центр:

«„Иванов“, как вам известно, работал по „Петьке“. За последние пару месяцев вообще не работал из-за перерыва связи по случаю с автомобильной катастрофой с Анатолием (псевдоним выходившего на связь с Третьяковым оперативного работника. — Л. М.). Сейчас ничего интересующего нас „Иванов“ не дает. Напуган событиями до невозможности. Главное боится, что из-за событий можем бросить его на произвол судьбы.

Тратим мы на это дело уйму денег (15 000 франков в год на квартиру и 60 000 франков в год жалование „Иванову“). Исходя из вышеизложенного, считаем, что с ним нужно будет порвать, предварительно сняв в квартире имеющуюся аппаратуру — „Петька“».

В резидентуре настолько потеряли интерес к Третьякову, что и вовсе перестали связываться с ним — впервые за много лет. Работавший с ним сотрудник парижской резидентуры попал в дорожно-транспортное происшествие. Пострадал не очень сильно, но пришлось несколько недель провести на больничной койке. Когда вышел, тоже не спешил встретиться с Третьяковым. О нем словно забыли. Он остался без дела и без денег.

Пораженный тем, что в течение длительного времени никто не выходит на связь, Третьяков не придумал ничего лучше, как отправиться в советское полномочное представительство на улице Гренель. Честно признался дежурному, принимавшему посетителей, что работает на разведку. Не очень разбираясь в советских делах, Сергей Николаевич считал, что разведкой ведают офицеры, и попросился на прием к военному атташе.

Дежурный вызвал сотрудника резидентуры военной разведки. И тут разразился крайне неприятный для чекистов скандал. Военный разведчик, разумеется, о Третьякове не знал. Но логично предположил, что тот работает на политическую разведку. И обратился с расспросами к коллеге, который, конечно же, уклонился от ответа.

Военные разведчики, как положено, доложили об инциденте своему начальству в Москву. Разведывательное управление Генерального штаба Красной армии информировало об этом своих коллег. Начальник 5-го отделения, которое ведало Францией, майор Сергей Дмитриевич Зотов (окончил специальный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе, со временем станет генералом и сам приедет в Париж военным атташе при посольстве СССР) 13 сентября 1939 года отправил письмо начальнику 5-го (разведывательного) отдела ГУ ГБ НКВД: «К военному атташе в Париже явился некий человек, предъявивший документы на имя Серж Третьяков, который заявил, что работал для СССР в течение 10 лет по линии воинского союза под кличкой Иванов, с 13 июля с. г. связь с ним прекратилась, и он нуждается в деньгах».

Письмо передали новому заместителю начальника 5-го отдела капитану госбезопасности Павлу Судоплатову, который отличился тем, что 23 мая 1938 года в самом центре Роттердама преподнес коробку конфет, начиненную взрывчаткой, создателю Организации украинских националистов Евгену Коновальцу. Того буквально разнесло на куски.

Судополатов потребовал разъяснений от парижского резидента. И получил рапорт:

«Ко мне в кабинет явился известный вам Носов (работник Разведуправления) и сказал, что к нему явился человек, который заявил, что с ним прервана связь, у него нет денег и эти обстоятельства заставили его прийти в полпредство. Он назвал Носову свою настоящую фамилию и кличку „Иванов“, объяснил, что содержит по нашему заданию квартиру, за которую надо платить, и т. п.

„Иванов“ действительно является нашим агентом и содержит квартиру бюро РОВСа, где установлена подслушивающая аппаратура. „Иванов“ находился на связи у Анатолия. Анатолий мне объяснил, что связь прервана в силу известной вам автокатастрофы с ним. Однако я считаю, что всё валить теперь на эту катастрофу нельзя, так как Анатолий имел достаточно времени после нее, чтобы с такими людьми, как „Иванов“, восстановить связь.

Носову я дал уклончивый ответ и вызвал Анатолия, который попросил меня, чтобы я позвонил Носову с тем, чтобы тот выпроводил „Иванова“ на улицу, где Анатолий с ним встретится, что являлось полнейшим безумием, так как все эти дни за полпредством усиленная слежка и на улице стоит около 10 полицейских.

Я полагал, что при той сильнейшей антисоветской кампании, проводимой сейчас в связи с заключением советско-германского пакта, можно ожидать любой провокации и встречаться даже с надежным агентом в районе полпредства совершенно недопустимо, тем более, что безусловно полиция регистрирует все посещения к нам.

Не желая спорить на эту тему с Анатолием, который невероятно нервно реагирует на каждое замечание или возражение, я согласился на его предложение, но на деле позвонил Носову и сказал, что этот человек нам неизвестен и что ему следует его выпроводить. Спустя некоторое время Анатолий зашел ко мне и спросил, звонил ли я Носову. Получив утвердительный ответ, он побежал на улицу, но, никого не найдя там, забежал ко мне опять, на что я ему сказал, что, видимо, „Иванов“ уже ушел.

Сообщаю это для вашего сведения».

Судоплатова сама эта история мало заинтересовала. Он остался недоволен тем, что работник военной разведки знает резидента внешней разведки. На объяснительной записке сделал только одну пометку вполне в духе времени: «Откуда Носов знает о Дике?»

Павел Анатольевич Судоплатов в советских учреждениях за границей не работал. Только выезжал в командировки. Причем нелегально. Поэтому и представить себе не мог, что внутри сравнительно небольшой советской колонии все друг друга знали и никакая конспирация не помогала.

Оперативный работник, который вел Третьякова, оправдываясь, прислал кляузное послание из Парижа:

«Весьма характерным для „Иванова“ фактом является следующее обстоятельство.

В связи с моей болезнью после аварии и нахождением в больнице с „Ивановым“ прекратилась связь с 13 июля 1939 года. „Иванов“, будучи проинструктирован о необходимости в таких случаях ждать установления с ним связи, не выдержал этого условия, явился в полпредство, попросил свидания с военным атташе, попал к Носову и стал последнему излагать, что он связан по „какой-то работе с полпредством и хочет эту связь установить“. Носов, выслушав „Иванова“, отнесся к нему с подозрением и отказался с ним разговаривать.

Из всего этого я делаю вывод о том, что даже в том случае, если нам по каким-либо деловым соображениям придется порвать связь с „Ивановым“, он может оказаться для нас опасным человеком, так как, не имея других средств к существованию, он вначале будет добиваться установления связи с нами, а затем — не исключено — из-за денег встанет на путь клеветы и т. д.

Со своей стороны мы подозреваем, что источник „Иванов“ втирает нам очки, так как все его материалы „Петьки“ ограничиваются исключительно общими рассуждениями и фиксацией бесед на совершенно неинтересные для нас темы. Помимо этого за небольшое количество личных встреч с „Ивановым“ я вынес впечатление, что „Иванов“ вообще не чистоплотен и почти на каждой встрече весь разговор сводит только к деньгам, несмотря на то, что от нас он получает свыше пяти тысяч в месяц.

Крайне отрицательным и весьма опасным моментом является следующее положение: на иждивении у „Иванова“ находится четыре человека, две взрослые дочери — 30–35 лет и сын около 33 лет. Все они не работают и существуют исключительно и только на деньги, получаемые „Ивановым“ от нас. За квартиру „Иванов“ платит такую сумму, которую в состоянии платить только капиталист.

Так как сам „Иванов“ также нигде не работает, а его работу в Торгово-промышленном комитете брать в серьезный расчет никак нельзя, ему там платят только 400–500 франков в месяц, о чем всем известно, то в качестве легенды он ссылается при расспросах на имеющиеся у него сбережения. Помимо того, что ссылка на сбережения мало убедительна, она в конце концов в случае проверки приведет к неизбежному провалу „Иванова“. Иждивенческие настроения „Иванова“ привели к тому, что он за всё время, связанное с нами, палец о палец не ударил для подыскания себе хотя бы какого-либо занятия или устройства на работу взрослых дочерей и сына, а перешел всецело на наше иждивение».

После вынужденного бегства Скоблина и суда над Плевицкой именно Сергей Третьяков стал главным источником информации о положении внутри Русского общевоинского союза. Впрочем, это был уже другой РОВС. Многолетняя целенаправленная работа советской разведки по подрыву военной эмиграции изнутри принесла несомненный успех. Да и сама эмиграция сильно постарела.

Вот почему донесения Сергея Третьякова становились всё менее интересными для разведки. К тому же в Москве в несколько приемов были уничтожены основные кадры советской разведки. Аппарат парижской резидентуры и 5-го (Иностранного отдела) ГУГБ НКВД практически полностью обновился. Новые люди не знали и не ценили Третьякова. И у них возникли подозрения.

Центр — парижской резидентуре:

«Материалы, представляемые вами по „Петьке“ за весь 1939 год, не представляют никакого оперативного интереса. Мы сомневаемся, чтобы руководители РОВСа вели только беседы на отвлеченные темы. Мы полагаем, что „Иванов“ нас обманывает и вместо действительных разговоров дает нам липу. Считаем необходимым для проверки „Иванова“ провести следующие мероприятия:

1. „Иванов“ продолжает фиксировать „Петьку“.

2. Вы даете задание по вашему усмотрению агентам, которых можно под тем или иным предлогом отправить в канцелярию РОВСа. Мы считаем, что в частности для этой цели можно использовать „Степного“. Агент должен повести себя так, выдумать такой предлог, чтобы он посетил канцелярию РОВСа не один раз, а несколько дней подряд. Агент должен пробыть в канцелярии РОВСа и беседовать там около получаса, а по возвращении оттуда слово в слово изложить тот разговор, который он вел в канцелярии РОВСа, подробно указав, с кем, в котором часу и на какую тему разговаривал.

Повторяем, так должно продолжаться несколько дней подряд. Если „Петька“ не зафиксирует разговоры агентов, посланных вами в РОВС, тогда мы убедимся в том, что „Иванов“ нас обманывает, и сделаем соответствующие выводы в отношении него. При отправке агента в канцелярию РОВС вам необходимо крайне осторожно инструктировать его, чтобы он ни в коем случае не догадывался о сути задания. Проследите, действительно ли агент пойдет в РОВС».

На самом деле РОВС после похищения Миллера пришел в упадок, прежняя работа прекратилась, поэтому беседы там велись пустые. К тому же началась Вторая мировая война. После нападения вермахта на Польшу 1 сентября 1939 года Франция, исполняя свой союзнический долг, объявила войну нацистской Германии. Реальные военные действия пока и не начались, но Европа уже разделилась и раскололась, и русская эмиграция никого не интересовала.

Тем не менее связь с Третьяковым восстановили, и он преданно трудился. 1 ноября 1939 года отправил послание, которому придавал большое значение:

«Имеем честь донести следующее: мы сообщали в нашем донесении от 30 сентября о посещении первого отдела великим князем Андреем. Квартира отдела, хотя и маленькая и чрезвычайно грязная, всё же понравилась гостю, но он выразил сожаление, что в помещении 1 отдела нет отдельной комнаты, в которой посетители могли бы ожидать очередного приема.

Витковский, польщенный посещением, решил немедленно осуществить пожелание великого князя и устроить в квартире 1 отдела особую комнату для посетителей. С этой целью он просил Мацылева переговорить с Третьяковым и просить его уступить комнату, смежную с комнатой Гильзина, в которой предполагается устроить приемную.

Во вторник мы были вызваны в управление и имели беседу с Мацилевым. Не имея определенных указаний, мы, само собой разумеется, не дали никаких обещаний и лишь заявили, что вопрос о комнате может быть решен лишь в связи с вопросом о всей занимаемой квартире. Пока что мы связаны с 1 отделом лишь по 1 января 1940 года, и если к этому времени отдел предполагает освободить всю квартиру, не имеет смысла на два месяца занимать лишнюю комнату. Мы просили Мацылева предварительно выяснить этот вопрос с начальством, что он и обещал сделать.

Нам кажется, что Сдача лишней комнаты неудобна. Главным образом потому, что как раз в ней около самой двери, ведущей в помещение 1 отдела, находится конец провода, обслуживающего всю нашу сеть. Перед сдачей этой комнаты придется спаять этот конец с другим проводом, ведущим в следующую комнату. Так как в проводе четыре конца очень тонких, эта работа довольно кропотливая, а главное — она ровно ничего не даст и лишь несколько увеличит расстояние аппарата от „Петек“, которые и без того работают неважно. Провод в этом месте был нами обрезан по указанию руководителя в тот момент, когда мы могли ожидать у себя со дня на день приятных посетителей. Аппарат соединен с проводом временным устройством, которое можно убрать в три минуты и загнуть конец провода в помещение 1 отдела.

Таким образом предложение Витковского мы считаем неприемлемым, но в связи с этим предложением у нас опять возникла мысль перевести 1 отдел в новое помещение, занимаемое ныне Торгпромом. В самом деле отделу нужно не три, а четыре комнаты, мы можем их предложить в помещении рядом. Правда, это помещение насчитывает пять комнат, но одну из них мы могли бы оставить для Торгпрома, где хранились бы мебель и архив этого почтенного учреждения.

Предлагаемую квартиру РОВС уже занимал у нас, она находится рядом, и переход туда не будет связан с дополнительными расходами для 1 отдела. В свое время РОВС платил нам за эту квартиру 6000 франков в год, но отапливал ее сам. Теперь он платит 5400 франков, причем отапливаем квартиру мы. Разница небольшая, и сговориться, конечно, всегда будет возможно. В качестве доводов можно сказать, что нам гораздо легче пересдать маленькую квартиру, чем большую, что, отдавая лишнюю комнату, мы разбиваем большую квартиру, которая теряет свою ценность, что в маленькой квартире наша дочь хочет устроить шляпную мастерскую и т. д. и т. д.

Преимущества перехода в новое помещение ясны. Если то дело, которые мы делаем сейчас, продолжает еще интересовать наших хозяев, его нужно поставить на новые рельсы и заменить старую установку новой. Мы неоднократно указывали, что слышимость старой установки плохая, теперь, после того, как один из „Петек“ в кабинете Витковского был залит водой, мы с великим трудом слышим генерала, и лишь отдельные фразы или даже слова доходят до нашего уха.

Улучшиться положение не может. Наоборот, оно логически должно ухудшаться, так как теперь совершенно ясно, что дело не в проводке, а в „Петьках“, стоящих у Витковского и у Мацылева, причем пострадали больше те, которые стоят у генерала. Новая установка, которую можно произвести без спешки, дает возможность контролировать каждое слово, чего сейчас, к великому сожалению, сделать нельзя.

Для ясности прилагаем план нашей квартиры.

Р.С. Мы забыли сообщить, что Торгпром, если война будет продолжаться, работать не будет, и мы свободны распоряжаться занимаемым помещением.

Третьяков предложил воспользоваться этой ситуацией и оснастить помещение Русского общевоинского союза новым „Петькой“».

Седьмого ноября 1939 года парижская резидентура запросила мнение Центра:

«Отдельным приложением направляется вам донесение источника „Иванова“ о представившейся возможности улучшения работы „Петьки“.

История этого дела такова: „Петька“ был установлен приблизительно в 1933 году, установка находится в работе в течение пяти с лишним лет. За последнее время всё чаще приходится слышать как устные, так и письменные жалобы источника на плохую слышимость установки. Долгое время мы относили этот дефект в работе к плохому качеству приемника и наушников, а отсюда делали вывод в необходимости замены последних новыми, но, несмотря на смену указанных частей, жалобы источника продолжались.

Проверить же линию „Петьки“ и микрофоны до сих пор не представилось возможности.

В настоящее время точно установлено, что плохая слышимость происходит не от качества приемника и наушников, а из-за порчи микрофонов в линии „Петьки“, куда попала вода, особенно поражен участок кабинета Витковского, то есть участок, который для нас должен представлять наибольший интерес. Таким образом для восстановления слышимости необходимо заменить пораженные микрофоны, что сделать при нынешнем положении вещей совершенно не представляется возможным.

Выход из создавшегося положения может быть найден в следующем. В связи с тем, что РОВСом в настоящее время предпринимаются шаги к возможности расширения занимаемого ими помещения, есть возможность обменять площадь ист. „Иванова“ на помещения, занимаемые РОВСом, предварительно установив в указанном помещении „Петьку“.

Со своей стороны считаем необходимым произвести указанную комбинацию, учитывая, что это не потребует больших материальных затрат. Приблизительно выразится в сумме 2–3 тысячи франков. Сообщая на ваше рассмотрение всё вышеуказанное, просим вашей санкции».

Москва санкцию дала, выделила деньги и оборудование.

Третьяков старательно вычертил план дома. На плане написано: «Справка. 22 ноября 1939 г. Нами сообщено, что предложение „Иванова“ о передаче нового помещения под 1 отдел РОВС и оборудование в нем „Петек“ одобрено нами».

После начала Второй мировой войны, перекроившей европейскую карту, вся работа РОВСа вновь сосредоточилась в Париже. Понадобилось несколько большее помещение. Тогда Третьяков предложил канцелярии РОВСа занять прежнюю квартиру — побольше. Обязал сделать ремонт, покрасить стены. Попросил указать, где будет кабинет Витковского. 1 января 1940 года РОВС уже располагался на новом месте.

Сергей Николаевич продолжал работать. О каждом своем шаге педантично информировал резидентуру. Если в какой-то день вынужденно пропускал дежурство, писал объяснительную:

«22 ноября 1939 года. Вчера вечером мы были вызваны на сегодня к 10 ч. 45 м. в жандармское управление. Дело в том, что наша семья находится вне Парижа, и для того, чтобы ездить на праздники ее навешать, необходимо иметь от полиции особое разрешение. Мы долго добивались этого разрешения, но нам удавалось получать лишь пропуск на одно путешествие, что нас совершенно не устраивало. Трудность получения пропуска усугублялась тем, что семья наша была эвакуирована в так называемую армейскую зону. Нас вызвали в жандармское управление для того, чтобы собрать необходимые справки.

Всё обошлось вполне благополучно благодаря нашему сносному французскому языку, и мы получили вместе с дочерью разрешение на поездки в деревню в течение месяца, но на это дело ушло всё утро: пришлось долго ждать какое-то начальство и еще больше — приготовление самого разрешения.

Когда мы пришли домой, было около часа дня и начальства уже в управлении не было. К сожалению, пришлось пропустить одно утро, но не явиться в жандармерию по теперешним временам было совершенно невозможно».

В личном деле Третьякова хранится выписка из показаний уже осужденного недавнего сотрудника внешней разведки Михаила Григорьева, которые тот дал на допросе 21 ноября 1938 года. Григорьев был помощником резидента в Париже. Участвовал в похищении Миллера, получил орден Красного Знамени.

Григорьев, обвиненный в работе на французскую разведку, убеждал следователя, что два его лучших агента — Скоблин (ЕЖ-13) и Третьяков («Иванов») французам не известны и с ними можно сотрудничать и дальше:

«У меня было два основных источника, о наличии которых я французам не сообщил. Это 13-й и „Иванов“, французы об их существовании не были осведомлены. Это подтверждается фактами. В отношении 13-го тем, что за ним не было никакого наблюдения и что обыск у него был произведен только после нашей последней операции. А „Иванов“ даже после нашего большого провала, насколько мне известно, продолжает или, вернее, продолжал работать на установленном мною „Петьке“ до самого последнего времени, то есть до последних дней.

Это очень легко установить даже самой легкой проверкой. Да, и действительно это так. Говорю это не для своего оправдания, а только в целях установления истины».

Выписку из протокола сделали почти полтора года спустя, 9 марта 1940 года. Едва ли Григорьеву удалось убедить следствие в своей искренности. В том же 1940-м его расстреляли. Скоблина уже ликвидировали. Торжествовала атмосфера подозрительности, так что и доверие к Третьякову исчезло.

В мае 1940 года в Западной Европе развернулась настоящая война. Танковые части вермахта обрушились на неготовые к сопротивлению французские войска. А многие французы и не хотели сражаться. В результате немецкие войска прошли сквозь французские позиции с песнями. Французская армия была разгромлена. Вермахт оккупировал северную часть страны, три пятых французской территории. Занял Париж.

В этих условиях развалившийся по существу РОВС уже никого не интересовал. Связь с Третьяковым прекратилась. Теперь уже навсегда. Москва признала коллаборационистское правительство маршала Петена, сформированное после поражения страны, и советское полпредство перебралось в ставший временной столицей курортный городок Виши, расположенный на территории, свободной от немецких войск.

Заняв Париж, немцы Третьяковым не заинтересовались, а некоторых русских эмигрантов-офицеров в июне 1940 года арестовали, в том числе генерала Павла Павловича Дьяконова. Его дочь Мария бросилась за помощью в советское посольство. Через 43 дня его выпустили, когда полпредство подтвердило, что генерал — советский гражданин. В мае 1941 года они с дочкой вернулись в СССР.

Долгожданное возвращение на родину оказалось отнюдь не радостным. Дьяконов ни дня не жил при советской власти и не понимал, с кем имеет дело. Через год, после нападения Германии на СССР его вместе с дочкой арестовали как иностранных шпионов. Против них ничего не было, взяли их по списку как недавно прибывших из-за границы. Сидели они в саратовской тюрьме. Когда запрос о них дошел до центрального аппарата госбезопасности, разведка вновь за бывшего генерала вступилась: «Дьяконов и его дочь известны 1-му управлению НКВД».

В октябре обоих выпустили. Отправили в Фергану. Потом Дьяконовы оказались еще дальше — на железнодорожной станции Карасу-Узбекский (ныне территория Кыргызстана). Ни денег, ни теплой одежды у них не было. И никому не было до них дела.

Павел Павлович, не понимавший, что происходит, написал в НКВД: «Обращаюсь к вам с просьбой вызволить меня из того невыносимого положения, в которое без всякой вины с моей стороны попал. Прошу вызвать меня с дочерью в Москву и назначить на какую угодно работу в России. Заранее согласен на любую должность».

Ответа не последовало. Никому не нужный бывший генерал и многолетний сотрудник советской разведки умер 28 января 1943 года. Никто об этом тогда не узнал.