Между монастырем и сценой

Отец, Василий Абрамович, скоропостижно скончался от воспаления легких. К врачу даже не обращались. Он умирал на глазах семьи, бессильной ему помочь…

Надежду, которой шел шестнадцатый год, отдали в Свято-Троицкий женский монастырь в Курске. Перед пострижением в монахини ей предстояло провести несколько лет в послушании. И два года она была послушницей. Пела в хоре. Но тут в городе произошло событие, перечеркнувшее все ее планы.

В Пасхальную неделю в Курск приехал бродячий цирк и раскинул балаган на Георгиевской площади. А Надежду как раз отпустили к сестре Дуняше. Они вместе отправились на гулянье. Прокатились на карусели, заглянули в зверинец, купили билеты и зашли в цирк. И яркое, доселе невиданное цирковое представление так захватило юную девушку, что жизнь ее в один день перевернулась.

«„Так кувыркаться и я бы, пожалуй, могла, учеба только нужна“, — думала я, не отрывая взгляда от акробатки… А тут вылетела на сером коне наездница, ловкая, быстрая. „Хоть и грешно такой голой при народе на коне прыгать, — думала я, — а так я тоже могла бы“. И порешила разом: „Уйду в балаган и стану акробаткой“. Всю ночь виделись мне акробатка и наездница. Я представляла себя на их месте и всю ночь горела от моих мыслей пойти завтра к директору балагана и проситься в его театр».

Утром послушница Свято-Троицкого монастыря пришла в цирк. Попросилась на работу. Ладную и подвижную девушку охотно взяли. В ней угадывался врожденный артистизм. Она начала репетировать. Но мать, проведав о случившемся, примчалась из деревни и забрала дочь домой, причитая:

— И за что наказал меня Господь? Терпеть такой срам. Лучше бы прибрал тебя Бог. Ишь что вздумала: из святой обители да в арфянки.

Дёжке подыскали приличную работу — горничной в купеческую семью. Дабы отмолить грех, отправили в Киев на богомолье — с теткой Аксиньей. Но от судьбы не уйдешь… Повели ее в Киеве в сад «Аркадия» на концерт, и она была заворожена пением гастролировавшего там хора Александры Владимировны Липкиной. Тут же захотела в него поступить.

На первой репетиции выяснилось, что нот она, конечно, не знает, но у нее природные слух и грация. Липкиной понравилось ее сочное меццо-сопрано. Муж Александры Владимировны аккомпаниатор Лев Борисович сел к роялю.

«Мне было стыдно: все разглядывали нас. Липкин дал аккорд, я взяла дрожащим голосом ноту.

— Смелей, смелей!

Я взяла смело.

— Ого, хорошо.

Мне дали написанные слова, а мотив я легко запомнила и пропела соло без ошибки.

На сцене репетировали какие-то танцы, и нас послали туда, к руководительнице. Ее также звали Надежда, по фамилии Астродамцева.

— Сделай так, — сказала Астродамцева и показала мне „па“.

Я пробовала, но вышло что-то плохо: смутил меня „гопак“. У нас в деревне эта фигура называется „через ножку“, и девушки у нас никогда так не прыгают, они танцуют плавно, а прыгают через ножку только парни. Но меня заставляли пробовать именно „через ножку“, которая тут называлась „па-де-бас“.

Астродамцева покрикивала, чтобы я не держала руки перед носом, а отбрасывала их широко по сторонам. „Ну хорошо, — подумала я, — отбрасывать — так отбрасывать“, и так размахнулась вправо, влево, что кругом засмеялись, а Астродамцева отскочила:

— Ну ты, деревня, чуть мне зубы не вышибла… Но толк из тебя, вижу, выйдет.

В хор я была принята. Нам положили восемнадцать рублей жалованья в месяц на всем готовом.

В хоре все певцы были женатыми, и делился хор на семейных, на учениц и хористок, и на дам, располагавших собой, как им заблагорассудится. Семейные выносили всю тяжесть программы. Это были потомственные и почетные труженики эстрады, они выступали по несколько раз в вечер. Нас обучали для капеллы и держали в ежовых рукавицах: девчонок никуда не пускали самостоятельно по городу».

Мать вновь хотела ее забрать, но обходительная Александра Владимировна Липкина отговорила. Смутила ласковыми словами и обещанием:

— Ваша Дёжка с талантом. Мы ее вымуштруем, и она будет хорошей артисткой.

И мать примирилась с дочкиным выбором. Надежда стала хористкой в капелле Александры Липкиной, которая сама прекрасно исполняла народные песни. Таланты юной Надежды быстро оценили. Она пела соло. Не зная нот, легко запоминала партии с голоса.

Уже в эмиграции, оглядывая пройденный путь, Надежда Васильевна укорит себя за некую неразборчивость, за то, что пела в злачных местах:

«В тяжелые времена нашего изгнания рестораны и кафешантаны битком набиты дамами лучшего общества, и теперь они сами знают, что всё зависит от тебя, быть дурной или остаться хорошей. „Кабак“ — что и говори — скользкий путь, круты повороты, крепко держись, а не то смотри, — упадешь.

Я теперь вижу, что лукавая жизнь угораздила меня прыгать необычно: из деревни в монастырь, из монастыря в шантан. Но разве меня тянуло туда дурное? Когда шла в монастырь, желала правды чистой, но почуяла там, что совершенной чистоты-правды нет. Душа взбунтовалась и кинулась прочь.

Балаган сверкнул внезапным блеском, и почуяла душа правду иную, высшую правду — красоту, пусть маленькую, неказистую, убогую, но для меня новую и невиданную.

Вот и шантан. Видела я там хорошее и дурное, бывало мутно и тяжко душе, — ох как, — но „прыгать“-то было некуда. Дёжка ведь не умела читать и писать, учиться не на что. А тут петь учили. И скажу еще, что простое наставление матери стало мне посохом, на который крепко я опиралась: „голосок“ мне был нужен, да и „глазки“ хотелось, чтобы тоже блестели…

Вспоминаю, как приехал в Царицын хор Славянского».

Певец и дирижер Дмитрий Александрович Агренев, который выбрал себе громкий псевдоним Славянский, основал хор «Славянская капелла». Он собирал народные песни, и его хор имел необыкновенный успех. Это подействовало на Надежду Васильевну:

«Я тогда ходила как потерянная, завороженная и, слушая его, стала гордиться, что и я русская. А сам Славянский казался мне славным богатырем из древних бывальщин, какие мне сказывали в детстве.

Русская песня — простор русских небес, тоска степей, удаль ветра. Русская песня не знает рабства. Заставьте русскую душу излагать свои чувства по четвертям, тогда ей удержу нет. И нет такого музыканта, который мог бы записать музыку русской души; нотной бумаги, нотных знаков не хватит. Несметные сокровища там таятся — только ключ знать, чтобы отворить сокровищницу. „Ключ от песни не далешенько зарыт, в сердце русское пусть каждый постучит“».

В Киеве Надежда Винникова перешла в польскую балетную группу Штейна. И здесь влюбилась и вышла замуж за солиста балета Эдмунда Мечиславовича Плевицкого, прежде танцевавшего в варшавском театре. И вместо Надежды Винниковой на афишах появилось новое имя — Надежда Плевицкая. Она прославит его.

Они с мужем танцевали вместе. Но труппа во время гастролей по украинским городам прогорела. Плевицкие перешли в «хор лапотников» Минкевича. Поехали в Санкт-Петербург. В труппе собралось немало талантливых исполнителей, среди них выделялся Михаил Антонович Ростовцев, восемнадцатый ребенок в семье часовщика. После революции он будет петь в Малом Петроградском государственном академическом театре.

Через пять лет Плевицкие перебрались в старую столицу. Именно в Москве Надежду Васильевну ждал большой успех. Ее пригласили петь в ресторан «Яр», пользовавшийся большой популярностью у московской публики.

Алексей Акимович Судаков, сын кузнеца, мальчиком был отдан в чайную мыть посуду. Потом работал официантом. Скопил деньги и стал владельцем ресторана. Преуспел и пожелал приобрести существующий поныне «Яр», названный когда-то в честь работавшего там французского повара Ярда. Добился своего, стал его владельцем в 1896 году. В 1910 году Судаков построил новое здание. Здесь не только вкусно кормили. Играл оркестр, выступали популярные певцы, исполнялись цыганские романсы.

«После долгих колебаний согласилась я принять ангажемент в Москву, — вспоминала Плевицкая. — Директор „Яра“ Судаков, чинный и строгий купец, требовал, чтобы артистки не выходили на сцену в большом декольте:

— К „Яру“ московские купцы возят своих жен, и Боже сохрани, чтобы никакого неприличия не было.

Старый „Яр“ имел свои обычаи, и нарушать их никому не полагалось. При первой встрече со мной Судаков раньше всего спросил, большое ли у меня декольте. Я успокоила почтенного директора, что краснеть его не заставлю. Первый мой дебют был удачен. Не могу судить, заслуженно или не заслуженно, но успех был.

Москвичи меня полюбили, а я полюбила москвичей.

А сама Москва белокаменная, наша хлебосольная, румяная, ласковая боярыня кого не заворожит.

Кланяюсь тебе земно, издалека, матушка наша. Улыбнись мне прежней улыбкой и прости, что, может, мало тебя, родная, ценила.

На зиму я возобновила контракт к „Яру“, а на осень, за большой гонорар, подписала контракт на Нижегородскую ярмарку. По программе я стояла последней и выступала в половине первого ночи.

В зале обычно шумели. Но когда на занавес выбрасывали аншлаг с моим именем, зал смолкал. И было странно мне, когда я выходила на сцену: предо мной стояли столы, за которыми вокруг бутылок теснились люди. Бутылок множество, и выпито, вероятно, не мало, а в зале такая страшная тишина.

Чего притихли? Ведь только что передо мной талантливая артистка, красавица, пела очень веселые, игривые песни, а в зале было шумно.

А я хочу петь совсем невеселую песню. И они про то знают и ждут. У зеркальных стен, опустив салфетки, стоят, не шевелясь, лакеи, а если кто шевельнется, все посмотрят, зашикают. Такое необычное внимание я не себе приписывала, а русской песне. Я только касалась тех тихих струн, которые у каждого человека так светло звучат, когда их тронешь.

Помню, как за первым столом, у самой сцены, сидел старый купец, борода в серебре, а с ним другой, помоложе. Когда я запела „Тихо тащится лошадка“, старик смотрел-смотрел на меня и вдруг, точно осердясь, отвернулся. Молодой что-то ему зашептал, сконфузился.

Я подумала, что не нравится старому купцу моя песня, он пришел сюда веселиться, а слышит печаль.

Но купец повернул снова к сцене лицо, и я увидела, как по широкой бороде, по серебру, текут обильные слезы. Он за то рассердился, что не мог удержаться, на людях показал себя слабым.

Заканчивала я, помню, еще свой номер „Ухарь-купец“. После слов „а девичью совесть вином залила“ под бурный темп, махнув рукой, уходила я за кулисы в горестной пляске, и вдруг слышу из публики, среди рукоплесканий:

— Народная печальница плясать не смеет.

Видно, кто-то не понял моей пляски, а пляской-то я и выражала русскую душу: вот плачет-надрывается русский, да вдруг как хватит кулаком, шапкой оземь да в пляс».

Когда Плевицкая исполняла «Ухарь-купец», то, по словам известного театрального художника Александра Николаевича Бенуа, «приводила в восторг всех — от монарха до последнего его подданного — своей типично русской красотой и яркостью таланта».

Осенью 1909 года на Нижегородской ярмарке Плевицкую услышал солист Большого театра Леонид Витальевич Собинов, лучший лирический тенор России. Встреча с ним стала для нее событием:

«Когда я пела в ресторане Наумова, в нижегородском оперном театре гастролировал Собинов.

Как-то он пришел к Наумову ужинать. Во время моего выхода он, как видно, наблюдал публику, а потом зашел ко мне, познакомился и сказал:

— Заставить смолкнуть такую аудиторию может только талант. Вы талант.

Всякий поймет мое радостное волнение, когда я услышала из уст большого художника, которым гордилась Россия, такие лестные для себя слова.

А Леонид Витальевич оказал мне и еще большую честь: он пригласил меня петь в своем концерте, который устраивал с благотворительной целью в оперном театре. Распрощавшись со мной, Собинов ушел. Он и не знал, верно, тогда, что благодаря ему выросли у меня сильные крылья».

По приглашению Собинова Плевицкая участвовала в концерте, где пел и знаменитый оперный тенор Николай Николаевич Фигнер, в прошлом морской офицер, учившийся в Петербургской и Неаполитанской консерваториях. Певческой карьере не помешал тот факт, что его сестра Вера Фигнер, революционерка и террористка, участница убийства императора Александра II, была приговорена к пожизненному заключению. Николай Фигнер — среди немногих — был удостоен почетного звания «солиста его величества». В старой России немыслимым считалось наказывать родственников… Николая Фигнера называли гениальным актером, Петр Ильич Чайковский им восхищался. И Плевицкая выступала вместе с ним: «Много тогда шипели по этому поводу, но пела я с успехом».

Леонид Собинов впоследствии говорил:

— Меня чрезвычайно радует ее успех, и я счастлив, что мне удалось уговорить Надежду Васильевну переменить шантан на концертную эстраду.

Но вот убедить ее учиться, получить полноценное музыкальное образование не удалось и Собинову… Леонид Витальевич принял революцию, в 1917 году стал комиссаром Большого театра. Советская власть присвоила ему звание народного артиста республики. В знак особого расположения ему даже разрешалось ездить за границу. Но с Плевицкой они больше не встречались. Советские люди избегали эмигрантов.

Плевицкая с не меньшим удовольствием вспоминала и о встрече с Федором Ивановичем Шаляпиным:

«Не забуду просторный светлый покой великого певца, светлую парчовую мебель, ослепительную скатерть на широком столе и рояль, покрытую светлым дорогим покрывалом. За той роялью Федор Иванович в первый же вечер разучил со мной песню „Помню, я еще молодушкой была“».

На память осталась его фотография с надписью: «Моему родному Жаворонку, Надежде Васильевне Плевицкой, — сердечно любящий ее Ф. Шаляпин».

Она, говоря современным языком, вошла в число звезд русской эстрады. Ей устраивали вечера в Большом зале Московской консерватории. В 1910 году пригласили участвовать в благотворительном концерте, где выступали первые имена русской сцены — выдающийся актер Московского Художественного театра Василий Иванович Качалов (он примет Октябрьскую революцию, останется в Советской России и удостоится звания народного артиста СССР) и прима-балерина мирового класса Матильда Феликсовна Кшесинская, фаворитка последнего императора (ее дворец в Петрограде в 1917 году займут большевики, а она покинет Россию).

Главный редактор журнала «Театр и искусство» Александр Рафаилович Кугель, критик язвительный, в отношении Плевицкой был исключительно комплиментарен:

«Она стояла на огромной эстраде в белом платье, облегавшем довольно стройную, но мощную фигуру, с начесанными вокруг всей головы густыми черными волосами, блестящими черными глазами, большим ртом, широкими скулами и крутыми, вздернутыми, приподнятыми, как бы вывернутыми ноздрями. Что-то полутатарское во всем облике.

Она пела… Не знаю, может быть, и не пела, а сказывала. Глаза меняли выражение, но с некоторой искусственностью. Зато движения рта и ноздрей были, что раскрытая книга. Говор Плевицкой — самый чистый, самый звонкий, самый очаровательный русский говор. У нее странный, оригинальный жест, какого ни у кого не увидите: она заламывает пальцы, сцепивши кисти рук, и пальцы эти живут, говорят, страдают, шутят, смеются».

Ее имя на афишах печаталось самым крупным шрифтом. Билеты стоили дорого — и всё равно был аншлаг. Авторитетный критик Сергей Саввич Мамонтов писал в «Русском слове»: «В г-же Плевицкой теплится священная искра, та самая, которая из вятской деревни вывела Федора Шаляпина, из патриархального старокупеческого дома — Константина Станиславского, из ночлежки золоторотцев — Максима Горького».

Александр Кугель восторженно писал о «народной целине», выдвинувшей самобытные таланты: «Оттуда выходят Шаляпины, Плевицкие, Горькие, — выйдут еще сотни и тысячи талантливых, оригинальных, органических натур».

Музыковеды отмечали, что Плевицкая изменила русскую эстраду. До нее торжествовал салонно-театрализованный лиризм. А самой известной исполнительницей народных песен была Анастасия Дмитриевна Вяльцева. В ее судьбе есть нечто схожее с Плевицкой. Она тоже выросла в простой семье, у нее тоже было меццо-сопрано. И она вышла замуж за офицера с весьма изменчивой судьбой.

Генерал Василий Викторович Бискупский вошел в историю, как и генерал Николай Владимирович Скоблин. В царские времена они служили в одной армии, после революции их пути разошлись.

«Бискупский женился на известной исполнительнице романсов Вяльцевой и долго сумел скрывать этот брак, оставаясь в полку, — вспоминал генерал Петр Врангель. — Такое фальшивое положение всё же продолжаться не могло, и за два года до Первой мировой войны Бискупский полковником ушел в отставку. Он бросился в дела, основывал какие-то акционерные общества по разработке нефти на Дальнем Востоке, вовлек в это дело ряд бывших товарищей и, в конце концов, жестоко поплатился вместе с ними».

Анастасия Вяльцева, изумительно исполнявшая романсы, заболела раком крови и умерла молодой. Василий Бискупский вернулся в армию. После Февральской революции уехал в Киев, поступил в украинскую армию гетмана Павла Петровича Скоропадского, тоже бывшего царского генерала. Скоропадский недолго возглавлял Украину. Он бежал, с ним и другие офицеры. Бискупский обосновался в Германии и после прихода нацистов к власти пошел на службу Адольфу Гитлеру…

Александр Викторович Затаевич, еще один бывший офицер, увлекавшийся народной музыкой (впоследствии народный артист Казахской ССР), писал об Анастасии Вяльцевой: «С нею, ни по красоте вокальных средств, ни по общей изысканности ее сценического Erscheinung (облик. — Л. М.), не может спорить г-жа Плевицкая. Но зато от многих песен г-жи Плевицкой веет то свежестью родных, привольных полей, то таинственностью дремучей дубравы, где скрывались Соловьи-разбойники, то просто юмором, удалью народного творчества».

Надежда Васильевна не только сменила традиционный для эстрады репертуар, но и привнесла на сцену народные традиции исполнения.

«Плевицкая не кончала ни консерватории, ни филармонии, дыхание у нее не развито, голос на диафрагме не поставлен, общее музыкальное образование более чем скудное, а между тем она увлекает самую взыскательную публику, — писал в 1910 году Сергей Мамонтов. — Когда госпожа Плевицкая появляется на эстраде, вы видите перед собою простую, даже некрасивую русскую женщину, не умеющую как следует носить своего концертного туалета.

Она исподлобья недоверчиво смотрит на публику и заметно волнуется. Но вот прозвучали первые аккорды рояля — и певица преображается: глаза загораются огнем, лицо становится вдохновенным, красивым, появляется своеобразная грация движений, и с эстрады слышится захватывающая повесть бесхитростной русской души».

Что она тогда пела? «Ухарь-купец», «По старой Калужской дороге», «Есть на Волге утес», «Помню, я молодушкой была», «По тихим степям Забайкалья», «Раскинулось море широко»…