Служба на чужбине

В результате двух революций и Гражданской войны в Европе оказалось минимум два миллиона русских. Эмиграция поделилась на тех, кто считал своим долгом продолжать войну против большевиков, на тех, кто решил с ними примириться и подумывал о возвращении, и на тех, кто влачил тяжкое существование далеко от России, не размышляя о большой политике.

Белая армия еще существовала и подчинялась генералу Врангелю, пока располагалась на турецкой территории. Когда все сняли погоны, войсковые формирования сохранялись лишь формально и больше походили на клубы ветеранов. Но советское руководство исходило из того, что военная эмиграция представляет собой мощную силу, которая готовится к новой интервенции.

В 1920-е годы за границей еще сохранялись общественные и государственные учреждения, оставшиеся от царского и Временного правительств. Располагали деньгами Российское общество Красного Креста и так называемое Совещание русских послов, которое образовалось 2 февраля 1921 года. Это позволяло эмигрантам как-то организоваться и жить, надеясь на возвращение в Россию.

Некоторое время существовали посольства — в тех странах, которые еще не признали советскую власть. Посольства выдавали паспорта. Но одна страна за другой признавали Советскую Россию, и эмигранты оставались без документов.

После Первой мировой войны страны-победительницы создали Лигу Наций (предшественницу ООН, но с меньшими правами и полномочиями). Штаб-квартира ее размещалась в Женеве. Лига назначила Фритьофа Нансена, норвежского исследователя Арктики, верховным комиссаром по делам военнопленных. В 1921-м Совет Лиги Наций попросил Нансена принять на себя обязанности комиссара по делам русских беженцев. На следующий год его старания отметили Нобелевской премией мира.

В 1922 году появилось понятие «русский беженец» — это человек «русского происхождения, не принявший никакого другого подданства». В 1926 году формула изменилась: «всякое лицо русского происхождения, не пользующееся покровительством правительства СССР и не приобретшее другого подданства». На международной конференции в Женеве приняли решение считать беженцами всех русских, которые не имеют ни советского, ни иного гражданства. 12 мая 1926 года была подписана международная конвенция о русских беженцах.

Фритьоф Нансен в декабре 1925 года запросил правительства сорока восьми государств, сколько на их территории беженцев из России. В сентябре 1928 года на 9-й сессии Лиги Наций он назвал установленную им цифру: в Европе и Азии живет один миллион 130 тысяч русских беженцев. Нансеновское бюро при Лиге Наций выделяло большие суммы в швейцарских франках на медицинскую помощь особо нуждающимся беженцам и отдельно для молодежи на учебу.

Советская Россия не предлагала эмигрантам вернуться на родину. Редкое исключение составляли только значимые фигуры, те, кто публично признавал свою вину, горько каялся в своих ошибках и заблуждениях и безоговорочно принимал советскую власть.

Нансен предложил выдавать людям, оставшимся без родины и документов, временные удостоверения личности. Они вошли в историю как нансеновские паспорта. Три десятка государств признали эти документы.

«В Париже мы получаем документ „апатридов“, людей без родины, не имеющих права работать на жалованье, принадлежать к пролетариям и служащим, имеющим постоянное место и постоянный заработок, — вспоминала Нина Николаевна Берберова. — Мы можем работать только „свободно“, как люди „свободных“ профессий, то есть сдельно, такое нам ставят клеймо».

Тем не менее во Франции русские получили все социальные права. Париж оказался центром эмиграции в силу давних исторических связей двух стран. И еще потому, что Франция признала в июле 1920 года крымское правительство Петра Николаевича Врангеля. Потом взяла на себя защиту русских беженцев. Во Франции обосновались 400 тысяч русских. Ситуация изменилась к худшему в конце 1920-х, когда начался экономический кризис, выросла безработица и русские рассматривались как конкуренты в борьбе за рабочие места.

Вот любопытные социологические данные о первой русской эмиграции, которые многое объясняют: мужчины — 73,3 процента, образованные — 54,23 процента, в возрасте от 17 до 55 лет — 85,5 процента (см.: Источник. 2003. № 5).

Сравнительно молодые, одинокие и неплохо образованные мужчины, составлявшие большинство эмигрантов, — бывшие военнослужащие белой армии, в основном офицеры. Немногие пытались начать новую жизнь, завести семью, интегрироваться в окружающее их общество. Люди жили надеждой на возвращение в Россию и готовы были за это сражаться. Вождем их стал Александр Кутепов, не смирившийся ни с поражением белой армии, ни с эмигрантским положением.

В мае 1922 года болгарские власти, напуганные активностью русского генерала, выслали Кутепова из страны. Он перебрался к сербам. Жил скудновато. Вызвал к себе Арсения Александровича Зайцова, выпускника Академии Генштаба, полковника лейб-гвардии Семеновского полка, предложил стать его помощником в тайной работе.

Зайцов вспоминал: «Застой в борьбе и вынужденное выжидание не могли его удовлетворять. Вопрос в том, чтобы, как в свое время в 1917 году, найти точку приложения усилий. И он ее видит в активной работе. Ей он решает посвятить свою жизнь».

Генерал Штейфон рассказывал, что Кутепова преследовала идея убить Ленина и Троцкого и тем самым одним ударом покончить с большевизмом. Немедленно нашлись люди, предложившие ему свои услуги:

«Большей частью это были типичные искатели приключений, которым не сиделось в Галлиполи. Получив возможности и средства, они добирались до одного из пограничных государств и там застревали. А предварительно и в Галлиполи, и по пути сообщали „по секрету“ десяткам людей, что „посланы Кутеповым убить Ленина“.

Генерал Кутепов лично ведал отправлением людей в Совдепию, сам хлопотал о визах, сам выдавал деньги и т. п. И эту свою работу ревниво оберегал от всех, хотя по складу характера не имел никаких способностей к конспиративной работе. Все штабные суммы находились в полном распоряжении генерала Кутепова. Он один обладал правом производить какие бы то ни было выдачи».

Вот почему он быстро привлек к себе внимание чекистов…

Кутепов искал того, кто стал бы вождем эмиграции, и нашел его в лице великого князя Николая Николаевича, дяди покойного императора.

Плевицкая плохо ориентировалась в эмигрантских интригах. Но муж мог ее просветить. Военные, как правило, симпатизировали Николаю Николаевичу.

В начале Первой мировой войны он был назначен Верховным главнокомандующим и стал самой популярной в стране фигурой. Даже император оказался в тени. Но военные действия складывались для русской армии не очень удачно. В августе 1915 года император отправил Николая Николаевича на Кавказ и принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего.

Николай Николаевич сильно обиделся на императора. Полагал, что руководил бы армией, а может быть, и всем государством лучше, чем его племянник Николай II. В отличие от других членов императорской семьи он вовремя эмигрировал и остался жив.

Первого ноября 1922 года Кутепов писал в Белград Александру Александровичу Лодыженскому (в войну тот был начальником канцелярии гражданского управления Императорской ставки):

«Я окончательно убедился, что работать на наше общее дело можно, и если не сидеть сложа руки, то результаты будут огромные.

Великий князь Николай Николаевич уже не ждет того момента, когда к нему обратится весь русский народ, а готов встать во главе национального движения, когда к нему обратятся: национальные комитеты, парламентские комитеты, промышленные круги и монархисты. Я решил переговорить со всеми этими организациями. А приехав сюда, принимаю все меры, чтобы Петр Николаевич немедленно командировал генерала Миллера с кем-нибудь к Великому князю Николаю Николаевичу, чтобы уговорить его принять представителей организаций хотя бы секретно; затем надо поехать в Париж, где организовать это паломничество.

Сейчас почти во всех иностранных государствах растет сознание, что с советской властью иметь дело нельзя, поэтому они начинают искать антибольшевистскую организацию, но, к великому нашему стыду, такой найти не могут. Для меня ясно, что наступил момент создания сильной и авторитетной организации».

А Петр Николаевич Врангель отказался заниматься тайной работой против Советской России, чтобы не испачкаться. Писал генералу Миллеру 29 июля 1923 года: «Всю жизнь я привык нести ответственность за свои действия и никогда не подписывал имени моего внизу белого листа, хотя бы этот лист был в руках самого близкого мне человека».

Здесь их пути с Кутеповым разошлись. Более того, они почти что возненавидели друг друга. В начале 1924 года Петр Николаевич писал генералу Шатилову о Кутепове: «Вот уже год, как он сидит здесь, ничего не делая и отказываясь от всякой работы, мною предлагаемой. В то же время он пытается самостоятельно что-то делать, то посылая каких-то своих представителей в Балтийские страны, то пытаясь вести свою разведку в России. Всё это лишь затрудняет мою работу и дает повод к созданию слухов о каких-то расхождениях в верхах Армии».

В эмиграции Павел Николаевич Шатилов очень сблизился с Врангелем. Выпускник Академии Генштаба, Первую мировую Шатилов завершил генерал-квартирмейстером штаба Кавказской армии. Деникин поручил ему командовать 4-м конным корпусом, в мае 1919 года произвел в генерал-лейтенанты. В декабре 1919 года назначил начальником штаба Добровольческой армии. Такую же должность Шатилов занимал у Врангеля, который произвел его в генералы от кавалерии, — возможно, в благодарность за то, что тот помог сместить Деникина с поста главнокомандующего и занять его место.

Врангель обосновался в городке Сремские Карловны, где находился патриарх Сербской православной церкви. Весь штаб разместился в нескольких комнатах. Начальником штаба был генерал Федор Абрамов, его помощником стал ротмистр Юрий Асмолов, генерал-квартирмейстером — генерал Павел Кусонский, полицейской частью руководил бывший директор Департамента полиции генерал-лейтенант Евгений Константинович Климович (в Крыму он заведовал особым отделом штаба главнокомандующего).

Врангель искал способ сохранить организационную структуру русской армии в ситуации, когда европейские страны потребовали распустить русские вооруженные формирования, оружие сдать и вернуться к мирной жизни.

В ноябре 1923 года он писал генерал-майору Алексею Александровичу фон Лампе в Берлин: «Полгода, как трехцветное знамя свернуто, как на него надели чехол защитного цвета и тщательно спрятали в цейхгауз. Боюсь, что ежели его оттуда не извлекут и вновь не развернут, те, кто шел за ним, разбредутся. Дай Бог, чтобы этого не случилось».

Первого сентября 1924 года приказом № 35 Петр Николаевич Врангель основал Русский общевоинский союз (первоначальное название Обще-Офицерский):

«Продолжая заботы по объединению зарубежного офицерства Русской Армии, в прошлом году я предоставил возможность всем офицерским союзам войти в ее состав…

Считая своим долгом в новых формах бытия Армии связать возможно теснее всех тех, кто числит себя в наших рядах, приказываю:

1) Образовать Русский Обще-Воинский Союз…

2) Включить в РОВС все офицерские общества и союзы, вошедшие в состав Русской Армии, все воинские части и войсковые группы, рассредоточенные в разных странах на работах, а также отдельные офицерские группы и отдельных воинов, не могущих по местным условиям войти в какие-либо офицерские общества…

3) Сохранить за офицерскими обществами и союзами, включенными в состав РОВС, их названия, самостоятельность во внутренней жизни и порядок внутреннего управления, установленные ныне действующими уставами…

5) Общее управление делами Русского Обще-Воинского Союза сосредоточить в моем Штабе».

Врангель определил географическую структуру РОВСа:

I отдел — французский («из офицерских обществ и союзов, воинских частей и войсковых групп, расположенных в Англии, Франции, Бельгии, Италии, Чехословакии, Дании и Финляндии»);

II отдел — германский («из расположенных в Германии и Королевстве Венгрии»);

III отдел — прибалтийский «из расположенных на территории Польши, Данцига, Литвы, Латвии и Эстонии»;

IV отдел — югославский («из расположенных в Королевстве СХС и в Греции»);

V отдел — «из находящихся на территории Болгарии и Турции».

На югославской земле осталось немало русских беженцев. Всем русским беженцам давали пособие — 400 динаров в месяц, неплохое подспорье для тех, кто лишился всего имущества. Король Александр I Карагеоргиевич воспитывался в России, говорил по-русски и обещал русским помогать. Он построил в Белграде Русский дом имени казненного Николая II.

Но Врангель хотел перевести организационный центр эмиграции в Париж. В 1924 году начальником 1-го отдела РОВСа, во Франции, он назначил Шатилова.

Третий, «наиболее важный» для военной эмиграции отдел Врангель сразу подчинил своему помощнику генералу Евгению Карловичу Миллеру: балтийские страны непосредственно граничили с Советской Россией.

Одиннадцатого сентября 1924 года в секретном предписании № 678/А Врангель разъяснил: «Образование Русского Обще-Воинского Союза подготавливает возможность на случай необходимости под давлением обшей политической обстановки принять Русской армии новую форму бытия в виде воинских союзов… Это соображение не могло быть приведено в приказе ввиду его секретности».

Петр Николаевич хотел сохранить единство воинского коллектива, разбросанного по разным странам и снявшего с себя форму. Мечтал не только соединить в РОВС всю военную эмиграцию, но и превратить его в ядро, вокруг которого сгруппируются все беженцы из России. Ради всеобщего сплочения еще 8 сентября 1923 года Врангель подписал приказ № 82, запретив своим офицерам вступать в политические партии и организации.

Шестнадцатого ноября 1924 года великий князь Николай Николаевич принял на себя Верховное возглавление Русского Зарубежного Воинства.

Монархисты в эмиграции поделились — на николаевцев и кирилловцев.

Второго марта 1917 года Николай II отрекся от престола в пользу младшего брата великого князя Михаила Александровича. Но тот на престол не вступил. 3 марта великий князь Михаил Александрович, гвардейский офицер, страстный автолюбитель и поклонник аэропланов, подписал акт об отказе от восприятия верховной власти: «Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, выраженная Учредительным собранием… Прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа».

Если бы Михаил Александрович отрекся, тогда следующим в порядке престолонаследия был бы двоюродный брат Николая II — великий князь Кирилл Владимирович, потому что его отец был следующим за Александром III сыном Александра II. Но Михаил Александрович не отрекся от своих прав на престол. Он решил ждать решения Учредительного собрания. И это поставило Романовых в трудное положение. Заявить о своем праве на трон значило подорвать авторитет старшего члена династии, старшего не по возрасту, а по положению в доме Романовых.

Но 13 сентября 1924 года Кирилл Владимирович, который обосновался в Цюрихе, объявил, что принял титул императора в изгнании:

«Осенив себя крестным знамением, объявляю всему народу русскому:

Надежда наша, что сохранилась драгоценная жизнь государя императора Николая Александровича, или наследника цесаревича Алексея Николаевича, или великого князя Михаила Александровича не осуществилась…

Российские законы о престолонаследии не допускают, чтобы императорский престол оставался праздным после установленной смерти предшествующего императора и его ближайших наследников…

Посему я, старший в роде царском, единственный законный правопреемник Российского императорского дома, принимаю принадлежащий мне непререкаемо титул Императора Всероссийского».

Он стал именовать себя император Кирилл I. Обратился за поддержкой к вдовствующей императрице Марии Федоровне (супруге Александра III):

«Дорогая Тетя Минни!

Ты должна мне дать свое благословение ныне, когда я принимаю на себя тяжелые обязанности царского служения, прерванного великой русской смутой и при низверженном престоле и попранной России. При таких тяжелых условиях я принимаю только обязанности сына твоего, и отныне моя жизнь будет одним долгим мученичеством».

Императрица Мария Федоровна ответила отказом: «Болезненно сжалось сердце МОЕ, когда Я прочитала манифест Великого Князя Кирилла Владимировича, объявившего себя ИМПЕРАТОРОМ ВСЕРОССИЙСКИМ. До сих пор нет точных известий о судьбе МОИХ возлюбленных СЫНОВЕЙ и ВНУКА, а потому появление нового Императора Я считаю преждевременным».

Николай Николаевич вовсе отверг притязания Кирилла Владимировича на трон:

«Будущее устройство ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО может быть решено только на РУССКОЙ ЗЕМЛЕ, в соответствии с чаяниями РУССКОГО НАРОДА».

Другие эмигранты, особенно военные, ориентировались на бывшего Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, сына младшего брата Александра II. Считали, что Кирилл недостоин трона — как командир гвардейского морского экипажа в феврале 1917 года он перешел на сторону Временного комитета Государственной думы.

Кутепов не признал Кирилла Владимировича, сказал, что тот по своим личным качествам неприемлем и армия за ним не пойдет. И Николай Николаевич симпатизировал генералу Кутепову. В марте 1923 года Александр Павлович приехал во Францию с новеньким русским паспортом, выписанным ему всё еще существовавшим в Болгарии старым русским посольством. Визу ему выдала французская миссия в Белграде.

Никанор Савич записал в дневнике 25 марта 1923 года: «В Париже провели две недели Кутепов и Шатилов. Кутепов попроще, более прямолинеен, решителен, у него много темперамента и слабые сдерживающие центры. Он горит от нетерпения. Шатилов потоньше, похитрее, лучше разбирается, осторожен. Кутепов весь пылает идеей, что спасение в Николае Николаевиче. Шатилов осторожно зондирует, нельзя ли еще использовать Врангеля. Под конец эта идея у него пропала, но осталось чувство обиды за армию и ее вождя, коих якобы недостаточно ценят, хоронят раньше времени».

Кутепов сказал:

— Для водворения порядка придется пролить много крови. Надо, чтоб эту задачу выполнил не царь, а другое лицо, а царь начнет свое царствование не казнями, а амнистией. Черную работу должен исполнить Николай Николаевич.

Великий князь, считал Кутепов, должен не императором себя провозглашать, а стать центром национального движения, возглавить армию, которая вернется в Россию под трехцветным знаменем. Савич отметил в дневнике, что его окружение, особенно жена, боится, что он подвергнет свою жизнь опасности — большевики за него возьмутся. Но сам Николай Николаевич намерен играть первые роли. Он крайне самолюбив и самоуверен. «Я понимаю теперь, — записал Савич, — почему императрица его боялась и не доверяла».

Кутепов перебрался в Париж. Престарелый великий князь Николай Николаевич переложил на молодого генерала основную работу. Однажды вечером Шатилов увидел Кутепова в кафе «Ренессанс» около «Комеди Франсез». Александр Павлович сидел один, глубоко задумавшись. Рассказал Шатилову, что Николай Николаевич предложил ему руководить работой против большевиков.

В начале марта 1924 года великий князь Николай Николаевич несколько раз вел откровенные беседы с Врангелем. Предложил поручить Кутепову «разведку внутри России, пропаганду, информацию».

Врангелю не нравилась тайная работа: толку мало, а люди гибнут. Однако же возразить великому князю не мог. Тогда Врангель отодвинул от себя Кутепова. Приказом № 14 от 21 марта 1924 года освободил от обязанностей помощника главнокомандующего.

Всем окончательно стало ясно, что между двумя генералами пробежала кошка.

Александр Павлович, не мысливший себя вне армии, с обидой воспринял увольнение. Пожаловался генералу Штейфону 5 мая 1924 года: «Я стал отходить от управления моими частями, как только заметил, что этого хотят другие. Из армии я уходить не хотел, предполагалась только командировка, но вышло иначе!»

Соперничество с Врангелем только усилилось. Петр Николаевич жаловался, что Николай Николаевич мало дает РОВСу, зато много Кутепову на его работу. Писал Шатилову о «подлой игре Кутепова».

А Кутепов жаловался Штейфону на равнодушие Врангеля: «Если я напишу об этом Петру Николаевичу, то он, наверное, поступит наоборот… С каждым днем всё более и более убеждаюсь, что свои интересы люди ставят выше интересов России, поэтому и появляется такая масса интриг и сплетен!.. Прошу передать привет тем, которые меня не ругают, если таковые в Карловнах есть».

Кутепов сам руководил всей боевой и разведывательной работой РОВСа. И об этом быстро стало известно в Москве. Русский общевоинский союз в Москве воспринимался как источник постоянной опасности. Агентурные данные свидетельствовали: стратегическая цель руководства РОВСа — вооруженное выступление против советской власти.

Конечно, в 1930 году рассеянные по Европе остатки Добровольческой армии лишь с большой натяжкой можно было рассматривать как непосредственную угрозу для страны. Но в Москве по-прежнему полагали, что в случае большой войны в Европе противник (или противники) Советского Союза неминуемо обратится за помощью к белогвардейцам.

Руководители РОВСа не отказались от своей стратегической цели — вооруженным путем свергнуть советскую власть. Не рассчитывали на новую войну в Европе, когда бы противники Советского Союза призвали под свои знамена полки Добровольческой армии. Но истово верили, что крестьяне и красноармейцы ненавидят большевистскую власть и нужен только десант, который бы поднял народ на восстание. Бывшие офицеры считали себя состоящими на военной службе, даже если давно уже работали таксистами, фабричными рабочими или консьержами. Вечерами и в воскресные дни проходили переподготовку, изучали боевые возможности Красной армии, ситуацию в Советском Союзе. Это позволяло им сохранять уверенность в себе. В своем кругу они ощущали себя боевыми офицерами, забывая свое бедственное эмигрантское положение.

Кутепов полагал, что большевики в Москве долго не продержатся, народ их свергнет. Надо просто помочь организовать внутреннее сопротивление большевистской власти.

Переехав в Париж, Кутепов приступил к созданию боевых групп для нелегального проникновения на советскую территорию и террористических актов. Человек властный и деспотичный, он хотел превратить РОВС из клуба ветеранов, вспоминающих былые битвы, в боевую организацию. Взрывчатка, оружие, снаряжение переправлялись в Советский Союз через границу — чаще всего финскую, румынскую или морским путем.

Советская разведка быстро установила, что за всем этим стоит Кутепов. Именно он превратился в ключевую фигуру военной эмиграции.

В Париже главным был великий князь Николай Николаевич. В Брюсселе — Врангель. Два лагеря не любили друг друга. Скоблин и Плевицкая старались ладить со всеми. Тем более что все эмигранты были поклонниками творчества Надежды Васильевны.

Дочь Врангеля Наталья Петровна Базилевская вспоминала: «А вот кого я еще видела у нас в доме — так это Скоблина! Его корниловцы на руках носили. Женат он был на певице Плевицкой. Чудно пела!..»