Глава 22 Обратное течение

Глава 22

Обратное течение

Тяжелый сорок второй год, голодный и кровавый, пришел к концу. Наступил новый год — сорок третий.

Немцы побывали под Москвой, под Ленинградом, под Сталинградом, но ни Москвы, ни Ленинграда, ни Сталинграда не взяли и на всех фронтах медленно, но верно откатывались назад — нах хаузе…

В Липню нерегулярно попадали разрозненные номера издававшейся в Днепровске газеты «Новый путь», но сведения там были такие расплывчатые, что уяснить по ним обстановку на фронте было очень трудно.

В феврале появились в Липне беженцы из городов и сел, взятых немцами в прошлом году, а теперь отданных обратно.

Главным образом, это были старосты, полицаи и служащие немецких учреждений, но встречались и люди, не занимавшие никаких постов: просто из некоторых мест все население поголовно было выгнано в тыл, и теперь искало пристанища в чужих районах.

К этому времени в маленькой Липне было уже не меньше учреждений, чем в довоенное время; были они немецкие, русские и смешанные, и кто кому подчинялся, разобрать было очень трудно; иногда они помогали друг другу в работе, а чаще мешали.

Сменилось несколько комендатур. На месте уехавшей жандармерии появилось учреждение, которое сами немцы предпочитали обходить стороной, — на его дверях было начертано: Гехайм Полицай.

Распределение на работы теперь ведало Арбайтс-Амт, которое русские называли биржей труда.

Крайсландвирт, где уже было пять или шесть зондерфюреров, теперь совершенно отделился от Городского Управления, и сам разделился на два: сельско-хозяйственный, где главным по-прежнему был долговязый Шеффер, и промышленный, которым заведовал свободно говоривший по-русски зондерфюрер Паппе, величаемый всеми «папой».

По всему городу располагались, приезжали и уезжали различные воинские части; во всех этих воинских частях теперь работало множество русских. В бывшем здании ресторана был открыт «Зольдатенхайм» — нечто вроде клуба для немецких солдат.

Среди множества немцев в военной форме появился один единственный в гражданской одежде и круглой шляпе — представитель торговой фирмы «Цет. О»; этот немец, получивший прозвище «шляпа», устроил в Липне магазин, где принимал от населения глиняную посуду, деревянные бочки и кадки, топорища, холсты и, конечно, яйца, и платил солью. По ходатайству бургомистра, поддержанному Шеффером, он выдавал соль и за деньги, по спискам, по цене один рубль за килограмм. Цена была не маленькая и наживалась на этом организация Цет. О порядочно.

Но липнинцы уже давно привыкли к тому, что деньги ничего не стоят, а соль — золотая валюта, за которую можно достать все на свете, и были благодарны «Шляпе» за то, что он наконец разрешил соляную проблему — самую тяжелую из всех продовольственных проблем.

Появлялись в продаже в его магазине косы, грабли, лопаты, иголки, брошки, бусы, краски для материй, иногда также бывали спички, табак и другие дефицитные товары.

Русские учреждения разрослись так же, как и немецкие. Более года известный всем и каждому Николай Сергеевич Венецкий был бургомистром города Липни и Липнинского арйона, и все считали это в порядке вещей, а теперь вдруг спохватились, что это две разные должности.

Районным бургомистром одна из недолго властвовавших комендатур назначила Петра Михайловича Смолкина, беженца из Подмосковья, где он тоже был бургомистром какого-то небольшого города.

Но в Липне Смолкин не знал ни людей, ни условий района, и не только не облегчил работу Венецкого, но наделел ему множество лишних хлопот.

Из Городского Управления были выделены в отдельные учреждения: Банк, Лесничество, Строительное управление.

В помощь шеф-агроному Старову также придали несколько человек.

И все новые многочисленные начальники и подначальники суетились, спорили, требовали, путали, соперничали, мешали друг другу, а когда с них спрашивали, все как один человек прятались за широкую спину старого бургомистра Венецкого, и Венецкий должен был распутывать и улаживать все то, что как будто бы его уже и не касалось совершенно.

И коренной «хозяин города» исправлял и распутывал, потому что он по-прежнему все знал, все умел и, главное, все любил в своей маленькой Липне.

* * *

Маруся Макова сидела у окна нижнего этажа Крайсландвиртовской конторы и демонстративно читала, показывая всем своим видом, что здесь «внизу», в комнатах, где занимались под начальством Старова русские служащие, ей — переводчице совершенно делать нечего.

Почти год Маруся работала «овен», наверху, на втором этаже, в немецком «бюро». Весь город Липня и все деревенские, бывавшие в городе по делам, знали, что Красландвирте у длинного Шеффера и его помощников работает переводчицей Мария Владимировна Макова, та самая Маруся Макова, что до войны работала на радио. Знали также, что Владимировна — справедливая, что она всегда разберется в деле каждого просителя, всегда правильно переведет, а иногда и умолчит, если немецким ушам лучше не все слышать, иногда сама замолвит словечко, и сельско-хозяйственные коменданты с ней считаются…

Но когда вследствии отступления немецкой армии в Липню наехало множество беженцев, сотрудников немецкой гражданской власти, в Крайсландвирте появилась новая переводчица, Софья Антоновна Штейн, худощавая, остроносая дама лет тридцати пяти, в пальто с лисьим боа и черной шляпке — природная русская немка, до войны преподававшая немецкий язык, и не в какой-нибудь захолустной семилетке, а в институте иностранных языков.

Немцы величали ее «фрау София», она имела документы «фолькс-дойч», получала военный паек и, конечно, занала немецкий в тысячу раз лучше, чем Маруся.

Единственное, в чем липнинская «Владимировна» имела перед ней преимущество — было знание местных условий и местного наречия, которое фрау София вначале не всегда понимала.

Немцы на Марусины грамматические ошибки не обращали внимания — лишь бы понятно было!.. Но фрау София начала ежеминутно, авторитетным педагогическим тоном ее поправлять и довела самолюбивую прежнюю переводчицу до того, что у той в ее присутствии уже язык не поворачивался произнести хотя бы одно немецкое слово.

Наконец, Софья Антоновна тем же авторитетным тоном заявила, что она вошла в курс дела, благодарит Марию за помощь, но теперь она больше в этой помощи не нуждается, и Мария может работать внизу.

Она сразу же повторила эти слова зондерфюреру Шефферу, уже на немецком языке.

Шефер покраснел: он привык работать с Марусей, хорошо ее понимал, и она его понимала, а новой переводчицы, важной дамы, он стеснялся и даже немного побаивался, но возразить не посмел.

— Я, я, Марие, ду канст унтен арбайтен!..

И вот Маруся сидит «унтен» и в сотый раз перечитывает растрепанных «Трех мушкетеров»…

Почти целую неделю она совсем на работе не была: шла первая неделя поста, в церкви служили ежедневно, утром и вечером, и Маруся воспылала неожиданно религиозным рвением и не пропустила ни одной службы.

Но на второй неделе ежедневных служб уже не было, пришлось идти в опостылевший Крайсландвирт.

И самое досадное было то, что прямо напротив нее и тоже без всякого дела, сидела Лидия Пузенкова.

В памятный день пятнадцатого января 1942-го года Лидия совсем не пришла на работу, и с тех пор на крайсландвиртовском горизонте не появлялась.

В их доме, одном из лучших из числа уцелевших, поселились немецкие офицеры — спрева зенитчики, потом жандармы, потом еще какие-то, и наконец — Гехайм-Полицай, и всем им мать и дочь Пузенковы сумели угодить… В то время, когда все население города выгонялось на очистку снега — они ни разу не прикоснулись к лопате; когда все пекли тошнотики — у них не переводились первосортные продукты.

Лидия больше года нигде официально не работала и вдруг неожиданно явилась в Крайсландвирт с направлением из Арбайтс-Амта и еще какой-то маленькой бумажкой.

Видимо, эта-то бумажка и была причиной того, что ее приняли; Маруся — это было еще до появления фрау Софии — постаралась объяснить Шефферу, что это за работник, но тот только махнул рукой и произнес какую-то мудреную комбинацию из глаголов «зитцен» и «лассен», которую Маруся поняла: «пусть сидит, места не просидит»…

И вот Пузенчиха сидит, болтает о всякой ерунде и действует Марусе на нервы…

Дверь в коридор была открыта, рядом с ней находилась лестница наверх, в немецкое бюро; услышав топот шагов и оживленную немецкую речь, Маруся взглянула на эту дверь…

Промелькнула бесконечно-долговязая фигура Шеффера, потом еще несколько человек, лиц она не разглядела — они мелькнули в дверном проеме слишком быстро…

Но вдруг до Марусиного слуха донеслось несколько немецких слов…

Она вздрогнула и опустила книгу. Что именно было сказано, она не запомнила, но голос показался ей страшно знакомым…

— Что за глупости!..

И она опять стала листать дальше знакомые страницы.

Но минут через пять по лестнице прогрохотали быстрые шаги, как будто кто-то в сапогах бегом спустился сверху, в дверях выросла высокая фигура молодого офицера и послышался веселый голос:

— Дразтутье!

Эрвин!.. Откуда он взялся?…

Его обступили, распрашивали, рассказывали, он всем жал руки, вспоминал имена, смеялся, радостный, шумный, красивый…

Но Марусино сердце стучало так громко, что заглушало даже звучный смех Эрвина. Она стояла в стороне, у окна, она не могла себя заставить вмешаться в общую толпу приветствующих старого знакомого…

Но Эрвин сам увидел ее, оставил всех и подошел к ней.

— Мария!

Его рука крепко и ласково сжала ее дрогнувшую руку…

— Я говорил, Мария, что я вернусь!.. Я свое слово исполнил: я вернулся в Липню!..

И он добавил еще два коротких слова, сказал их так тихо, что нельзя было услышать, можно было только догадаться:

— Цу дир! — к тебе!

А Маруся, никогда за словом в карман не лазавшая, стояла и молчала, и не могла вспомнить ни одного слова, ни русского, ни немецкого…

Только глаза ее говорили и, видно, сказали все понятнее и лучше всяких слов!..

— Мария, ты мне должна показать Липню и все рассказать, что здесь случилось, пока меня здесь не было!..

И он увел Марусю из конторы, повел ее по всем старым и новым «бетрибам», по всему городу. Они были в МТС, на мельнице, на молокозаводе, у старой больницы, на кладбище, у церкви, в городском саду, на развалинах кирпичного завода, около Чертова рва, исходили всю Липню вдоль и поперек и, наконец, уже под вечер, когда у обоих от ходьбы гудели ноги, Маруся показала своему спутнику маленький домик с красной крышей:

— Дас ист майн вонунг!

Эрвин спросил, почему она его не приглашает в свой дом, ведь они старые друзья, и он хочет быть ее гостем…

Через минуту гость вошел в приземистый домик и по неосторожности стукнулся лбом о низкую притолоку…

Ушел он из этого дома, когда над Липней уже стояла полная круглая луна, и с тех пор бывал там почти ежедневно.

* * *

Возвращаясь с работы домой, Венецкий увидел, что у его крыльца стоят сани, запряженные рыжей лошадью.

Лена и высокий мужчина в овчинном тулупе тащили в двери большой мешок.

Подойдя ближе, Николай узнал в госте Прохора Гнутова.

— Здравствуй, Сергеич! Вот, гостинца тебе привез!

— Ну, зачем это? — смущенно пробормотал Венецкий.

— Эх, Сергеич! Будто я не знаю, как ты живешь?… Другой на твоем месте драл бы с живого и с мертвого, а ты только что голодный не сидишь!.. Вот как я был у вас в прошлый раз, Михайловна призналась, что у вас картошка кончается… Ну, я и привез мешок… И мешок-то ваш, тот самый, что Николаевну возил… А ты небось марки свои получаешь, а какой с них толк? Стенки оклеивать? С деньгами сидите и голодаете…

— Нет, Прохор Ермолаич, нам нельзя жаловаться! — возразила Лена. — Люди голодают хуже нас…

— Знаю, знаю, небось у тебя полное лето тошнотики со сковородки не слазили!..

С этими словами Прохор вытащил из саней другой мешок, поменьше; в нем оказалось больше пуда чистой ржаной муки; затем появился кусок свинины килограмма на четыре с довольно толстым слоем сала и в довершение всего большой горлач с кислой капустой.

— А в том мешке, Михайловна, вместе с картошкой еще бурачки есть красные и турнепса… У нас тупнепсы много; Шеффер весной дал семена, ну мы ее и наторкали всюду, чтоб земля не пустовала. теперь и варим, и в хлеб добавляем… Коли понравится, я ее еще привезу.

— Спасибо, Прохор Ермолаич, привезите! — просто сказала Лена, у которой гора с плеч свалилась: теперь, если экономно расходовать, они были на всю весну обеспечены продовольствием…

— Только вот что, хозяева, ночевать я сегодня у вас буду, другого ночлега искать поздно — темнеет. Хотя у меня и есть всякие там аусвайсы, а все равно патрули могут задержать…

— Конечно, у нас будешь ночевать, Прохор Ермолаич! Кому-кому, а тебе мы всегда рады!..

— Вот и добро!

Прохор скинул тулуп, сел за стол, огляделся и медленно, с расстановкой, начал свою речь.

— Приехал я к тебе, Сергеич, и к твоей хозяйке нарочно: по душам поговорить хочу… Дел у меня собралось невпроворот, а посоветоваться-то и не с кем…

Он помолчал немного и, видя вопросительные взгляды хозяев, продолжал:

— Перво-наперво, растолкуйте вы мне, сколько у нас теперь в Липне комендантов и какой — самый главный?

— На этот вопрос и ответить трудно!.. — сказал Венецкий. — Ортскомендатура сейчас в аптеке; меня туда вызывали несколько раз, но кто у них главный, я сам не могу понять: каждый раз приходилось разговаривать с новым…

— Это ты говоришь — в аптеке?… А те, что в доме, где многолавка была?

— Фельджандармерия? Эти уехали… Теперь там какая-то фронтовая часть и склады.

— Ну, слава Богу, что уехали!.. Эти были самые вредные!..

— Есть и повреднее! — заметила Лена. — Вот в Заготскоте сейчас поселилась «Гехайм-Полицай» — эти будут еще почище жандармерии.

— А кто это такие? Я что-то не понял…

— Тайная полиция!

— Подожди, подожди, МИхайловна! Ты помнишь, русские все писали перед войной, что у немцев есть Гестапо какое-то… Так у нас в Липне оно есть или нет?

— Голубчик, Ермолаич! Сами мы голову ломаем и толку не добьемся: учреждения с вывеской Гестапо — нет; была Фельджандармерия, теперь завелась Гехайм-Полицай, может быть, это и есть Гестапо… Ведь звали же их русские фашистами, а скажи какому-нибудь немцу, что он фашист — он обидится: он — национал-социалист! Возможно, и здесь то же самое…

— Ну, пес с ними!.. А наши-то — Шеффер, и Шлиппе, и Эрвин — кто они такие теперь?

— Крайсландвирт, как и раньше.

— Это значит, сельское хозяйство?

— Да!

— Ну, а «Папа» кто такой?

Лена рассмеялась:

— Паппе — начальник над промышленностью!

— То-то он на мельницу зачастил… Он-то мужик толковый, и по-русски хорошо говорит, только мы все никак разобраться не могли, кто он такой… Раньше мельницы и маслозаводы были под Крайсландвиртом.

— То было раньше! А еще раньше и комендатура была вместе с Крайсландвиртом, когда было у нас два немца на весь район, они были по совместительству — всем… Вот смотрите!..

Лена показала Гнутову свой старый аусвайс, выданный еще в сорок первом году и подписанный «Шварц СДФ и Ортскоммандант».

— Это тот сивый, что был, когда нас старостами ставили?… Хороший старик был!..

— Очень хороший!.. Потому, вероятно, недолго и продержался!.. А теперь у нас перепроизводство начальников: комендатура отдельно, Крайсландвирт — отдельно, Паппе с промышленностью — отдельно…

— А «Шляпа» кто такой?

— «Шляпа» попросту торгаш; он начальник только над своим магазином.

— Ну, добро!.. «Шляпа»-то хорошо сделал, что к нам приехал: у него хоть соли можно разжиться… А вот кто такой Смолкин? Чего он распоряжается?

На этот вопрос ответил Венецкий.

— А Смолкин — теперь ваше непосредственное начальство — бургомистр Липнинского района.

— Это как так — бургомистр? А ты, Сергеич, кто?

— Под моей командой оставили город Липню, а вам, деревенским старостам, я больше не начальник!

— Ну, это еще как сказать! — проворчал Гнутов, которого последнее сообщение задело больше всего. — Мы-то все по-старому, к тебе, Сергеич… Смолкин этот не знает ничего путем про наши дела, а туда же… А ты с нами был все время, и в голодуху, и в партизанщину!.. Кабы тогда не ты был, а какой-нипбудь Смолкин, у нас, может, половина народа передохла бы!..Да, авось, ты у нас и останешься, а все эти Смолкины приехали да и дальше поедут?…

Венецкий улыбнулся.

— Значит, не хотите менять Сергеича?… Все по старой привычке идут ко мне, и я по старой привычке продолжаю распоряжаться и своим, и Смлкинским… Да и нельзя иначе: как все эти новички из сытой местности чего-нибудь намеряют на свой аршин и напутают — сейчас же к Венецкому: распутывай!.. Потому что Венецкий здесь все знает, и его все знают… А право, лучше было, когда было поменьше начальства!..

— Лучше! — согласился Гнутов. — Знали мы коменданта да тебя, Сергеич, и хорошо было… А теперь их развелось больше, чем при советской власти, не знаешь, кого и слушать… И переводчица теперь новая, да такая нотная!.. Я сегодня пришел к Шефферу, хотел с ним заговорить — я всегда с ним сам по-немецки разговаривал, я же трошки маракую… Так не дает эта баба!.. Тиснется меж нас в середку, чтоб только вот через нее говорили!.. А сама про наши дела — ни бум-бум!.. Владимировна, та с полслова понимала, всегда все расспросит как следует, разберется сама, что к чему, тогда переводит, а что мы сболтнем, а немцам знать не след — то промолчит… А эта, знай, трубит все подряд, как машина заводная!..

— Это все беженцы, Ермолаич; надо же их было к месту определить! — сказала Лена.

— Это верно, приткнуть людей надобе! — согласился Прохор. — Одно только скверно, что уж дуже много они власти забрали, эти беженцы… Но Бог с ними, у меня к вам и другое дело есть: я вам тут кой-чего привез…

С этими словами он приподнял лежавший на сундуке тулуп и вытащил из его бездонного кармана пачку газет.

— «Комсомольская правда» и «Известия»!.. Да они совсем недавние!.. Где вы их достали, Прохор Ермолаич? — удивленно воскликнула Лена.

На столое лежали два номера «Комсомольской правды», один «Известий» и один «Красной звезды».

— Неужто, Михайловна, не догадываешься?… Вороний-то Мох у меня под боком… И «Правда» была, да ее соседи зачитали…

— Значит, в Вороньем Моху опять партизаны? — спросил Николай.

— А они оттудова и не уходили; там у них штаб-квартира обжитая… Летом они тихо сидели, а теперь опять зашевелились… Чуть не каждую ночь то в одну, то в другую деревню заявляются… А днем немцы… Вот я, старый дурак, и кручусь между двух огней… Народу к партизанам ушло — я уже и счет потерял… Сын мой Сашка с ними дружбу водит и меня все агитирует, только мне с ними дружить не в коня корм… А они красных ждут, самолеты к ним часто летают, сбрасывают и оружие, и продукты, и всякое снаряжение… Вот и газеты отттудова… А что это ты, михайловна, за газеты принесла? Немецкие?

— Сводки хочу сопоставить!

Лена положила рядом с советскими газетами Гнутова несколько номеров издаваемой в Днепровске газеты «Новый путь» и стала их сличать.

— Интересно, кто же их них больше врет? — проговорила она. — Противник потерял восемь тысяч человек убитыми, взято тысяча пятьсот пленных, сбито тридцать самолетов, уничтожено сорок два танка — это немецкая сводка… А русские про то же самое место и то же число пишут: сбит восемьдесят один самолет, уничтожено сто пять танков, вято в плен две тысячи триста человек, убито одиннадцать тысяч восемьсот… И те, и другие подсчитывают только потери противника, а про себя умалчивают… Это сводка за один день… Если эти астрономические цифры близки к истине, то уже давно ни у русских, ни у немцев не осталось бы ничего — ни самолетов, ни танков, ни людей… вообще ничего!..

— А ну, давай, расшифруем астрономию!..

Николай подошел к ней сзади, протянул через ее плечо руку с карандашом и начал отчеркивать запятой по две последние цифры в каждом числе.

— Вот теперь будет правильно, или во всяком случае, похоже на правду! — сказал он.

— … Восемьдесят человек убитых…  — читала Лена новую редакцию. — Пятнадцать пленных… Ты уже сделал три десятых самолета?…

— Так и есть: один за три дня!..

— Как из колхозов сводки подавали. — вставил Гнутов. — Вспашут три гектара, а пишут, что тридцать засеяли, а на деле еще и семян не получили… Липа это все!..

Он свернул самокрутку, закурил и замолчал. Лена ушла на кухню готовить ужин, а Николай читал давно невиданные советские газеты.

Когда газеты были отложены в сторону, Гнутов снова заговорил:

— Скажи мне, Сергеич, что ты дальше делать думаешь? Ведь красные в Вязьме, это уже не липа, а сущая правда, а далеко ли от Вязьмы до нас?

Венецкий задумался.

— Мне, Прохор Ермолаич, возврат отрезан! — не сразу ответил он. — В партизаны я не пойду, хотя меня и приглашали…

— Депктат, что ли, звала? Николаевна?

— И Николаевна звала, и еще раньше Николаевны Шмелев ко мне нарочно приходил договариваться, чтоб я им помогал… Я отказался, наотрез отказался, и теперь мне к ним идти милости просить не приходится. Они нас зовут изменниками родины, а я не считаю себя виноватым ни перед людьми, ни перед родиной… Родина огстается родиной, какая бы на ней ни была власть, не обязательно советская… А людям я вреда не делал…

— Да люди-то на тебя и не обижаются!..

— Не знаю, некоторые, может быть, и обижаются: на всех не угодишь!.. Но с тех пор, как попала мне в руки эта кукольная власть, я все силы кладу, чтоб моим подчиненным жить можно было, чтоб с голоду не дохли!.. И чтоб их меньше вешали и расстреливали… Ко мне люди идут по таким различным делам, что иногда нарочно не придумаешь, и каждый раз приходится голову ломать, выдумывать, как помочь… А тут еще чуть ли не каждый день новое немецкое начальство!.. Только к одному коменданту приладишься, узнаешь, с какого боку к нему надо подходить, — уехал, на его место новый, с новым нравом, с новыми вывертами!.. Как мне тут нелегко приходится — вот она только знает, моя Елена Михайловна!.. Да что об этом говорить!..

— Мне-то говорить можно! — тихо сказал Гнутов. — Ты вот про себя говоришь, а мне сдается, что это все про меня!.. Я ведь тоже на такой самой должности!.. Выходит, мы с тобой на одном курошесте сидим, Сергеич!..

— Оба — изменники родины?

— Ну да!

Оба помолчали, затем Венецкий спросил:

— Говоришь, у твоих соседей народу прибавляется?

— А неужели ж? Теперь все в партизаны захотели: красные-то близко!

— Так!.. Значит, когда немцы красных гнали, они к немцам подмазывались, а как стали красные немцев гнать, — они глядят, как бы примазаться к партизанам!..

— А как же? Нос по ветру!.. Как красные придут, — они правые!

— Ну, нет! Мне к ним идти, да еще перед ними каяться — для них много чести будет!..

— Горд ты, Сергеич!

— Садитесь ужинать! — Лена принесла большую сковородку жареной картошки и тарелку кислой капусты.

— Спасибо, Михайловна!

— Не за что, Ермолаич, это ведь все ваше: и картошка, и сало, и капуста.

Все принялись за ужин.

А после ужина Прохор Гнутов задал Венецкому еще один вопрос:

— А скажи-ка ты мне правду, Сергеич, был ты до войны партейным или нет?.. Про тебя ведь всякое болтают…

Венецкий не стал скрытничать и откровенно рассказал всю историю ареста своего отца, и все, что за этим последовало. Гнутов внимательно слушал, иногда кивая головой и приговаривая:

— Так, так!..

— Вот оно, значит, как ты в нашу Липню-то попал? — сказал он, когда рассказ был окончен. — Не помиловала тебя, выходит, советская власть!.. А, правду-то говоря, и мне ее благодарить особо не за что — чуть-чуть она меня в свое время не раскулачила!.. А, спрашивается, кого это я… как это?… соплотировал?…

— Эксплуатировал?

— Не выговорю я это поганое слово, Сергеич; а вот что оно обозначает — хорошо знаю по собственной шкуре: смолоду батрачить пришлось немало!.. У бати моего, покойника, — помяни его, Господи, не супротив ночи, а супротив светлого дня, — хотя и надел был немаленький, двенадцать десятин, да нас-то у него было четырнадцать!.. Восемь сынов да шесть дочек!.. Вот я и ходил по людям в заработки, и плотничал, и на мельнице работал… По копейке деньги собирал, все хотел заиметь свое хозяйство, чтоб из чужих рук не глядеть, хозяевам не кланяться, чтоб меня, значит, не «експотировали»… Купил я тогда сперва две десятины, потом еще три прикупил… Хату поставил… День и ночь тогда работали, и сам, и баба моя покойница, Настасья Ивановна… А тут война началась… Был я в солдатах, был в плену — там-то я и по немецкому научился… Потом революция была… Только в наших краях особо не было белых да красных, как в других местах… Тихо обошлось… Пришел я тогда из плена, давай опять работать, хозяйство мое на ноги поднимать… Записали меня середняком, и все давай поглядывать, как бы меня в кулаки перевести: у Прохора, мол, и хлеб есть, и сало, и всего до горла!..А почему? С того, что Прохор и за землей, и за скотиной, и за яблоней, и за пчелой, как за малым дитем ухаживал!.. Как пришлось в колхоз идти — двух коней, третью кобылу отдал… Какие кони были!.. И всех троих загубили чужбинщики! — голос его дрогнул…. — Там же, в колхозе, все не мое, дядино, так можно голодом морить скотину!.. А сколько было грызни, сколько бестолочи!.. А как стали с хуторов сгонять, сад мой порубили, двор порушили — я не выдержал, бросил все, в город подался, на строительстве работал… Только как война началась, опять в свою деревню приехал…

Он немного помолчал, потом продолжал:

— Вот как пришлось мне на Украине побывать, там видел я колхохы трошки потолковее наших, а у нас только тому и житье было, кто хорошо красть умел, да за чужую спину ховаться!..

— По существу, сама идея колхоза неплохая…  — начал было Венецкий, но Гнутов не дал ему договорить.

— Эх, Сергеич, «идея», «идея»!.. Ты скажи, много ли у нас партийных-то было с идеей? — Николаевна, да Шмелев, да твой батька покойник — раз, два да и обчелся!.. А то все только норовят, как бы в начальники пролезть, портфель таскать потолще да грошей получать побольше!.. Вот тебе и вся ихняя идея!.. Шкуродеры!

Тут в разговор вступила Лена.

— А, по-моему, в любой партии чисто-идейный состав без примеси шкурничества бывает только тогда, когда эта партия преследуется. До революции коммунистическая партия действительно состояла из идейных людей, хотя между ними было множество разногласий, но в идейности им никак нельзя было отказать!.. Но стоило партии придти к власти — в нее хлынули все те люди, которые везде и всегда принадлежат к правящей партии, какой бы она ни была: в Совесткой России — они коммунисты, в Германии — национал-социалисты, в Англии — лейбористы или консерваторы, в Америке — демократы или республиканцы… И так в любой стране они стремятся проникнуть в ту партию, которая стоит у власти, потому что это выгодно, а вовсе не потому, что они считают эту партию правой!..

— Верно, Леночка! — сказал Николай. — И еще можно добавить: кто шел партизанить в сорок первом году — это идейные люди, и они заслуживают уважения, а кто теперь бежит в Вороний Мох искать партизан, это…  — он махнул рукой — … это крысы с тонущего корабля…

— А как ты думаешь, Сергеич, потонет наш корабль? — серьезно спросил Гнутов.

— Во всяком случае, пробоину он получил основательную!

— И когда же, по-твоему, до нашей Липни очередь дойдет?

Венецкий молча пожал плечами.

— Советскую-то власть встречать ты, выходит, не останешься?

— Мало охоты в трибунал попадать!

— Тогда давай, Сергеич, договоримся: коли придется нам с тобой, изменникам-то родины, отсюдова пятки показывать, — вместе поедем? Я тоже не останусь!..

— Хорошо, Прохор Ермолаич!..

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

2. ГЛАСНОЕ ТЕЧЕНИЕ И ЗИГЗАГИ

Из книги Избранные произведения автора Мао Цзэ Дун

2. ГЛАСНОЕ ТЕЧЕНИЕ И ЗИГЗАГИ Главной силой этой великой культурной революции являются широкие массы рабочих, крестьян, солдат, революционной интеллигенции и революционных кадров. Отважным застрельщиком выступает большой отряд неизвестных дотоле революционных юношей,


Особое течение в прозе

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Особое течение в прозе Затравленный новомирской редколлегией, я сам уверовал, что «Хочу быть честным» рассказ неудачный. Огорчался, что он был в журнале поставлен первым. Читатели, думал я, увидят, что чепуха, журнал откинут и не заметят «Расстояния в полкилометра». Мне


Глава 4, в которой рассказывается о том, как меня каждый день в течение года бьют по морде

Из книги Секс и деньги. Как я жил, дышал, читал, писал, любил, ненавидел, мечтал и пил в мужском журнале автора Дэпин Марк

Глава 4, в которой рассказывается о том, как меня каждый день в течение года бьют по морде Моя работа в «Пентхаусе» изначально должна была стать испытательным сроком перед вступлением в должность выпускающего редактора, но Фил отдал это место Дэвиду Шмидту. Может быть, так


«Алкогольный Клуб», или дудуизм как течение общественной мысли

Из книги Большая Тюменская энциклопедия (О Тюмени и о ее тюменщиках) автора Немиров Мирослав Маратович

«Алкогольный Клуб», или дудуизм как течение общественной мысли Колокольчики бубенчики ду-ду —Я сегодня на работу не пойду,и припев:Колокольчики-бубенчики ду-ду —Я и завтра на работу не пойду!Русская народная песня, предпосылаемая в качестве эпиграфа к


16. ОБРАТНОЕ ПЛАВАНЬЕ

Из книги Беринг автора Чуковский Николай Корнеевич

16. ОБРАТНОЕ ПЛАВАНЬЕ Когда Шумагинские острова скрылись из виду, Беринг стал замечать, что погода быстро меняется. Небо потемнело, ветер стал порывистым — то вдруг замрёт, так что повиснут паруса, то налетит с неистовой яростью, тряхнёт корабль, повалит всех с ног и


Специалисты за границею. Система заложничества. Обратное отозвание в Москву. Дело проф. N

Из книги На советской службе (Записки спеца) автора Ларсонс Максим Яковлевич

Специалисты за границею. Система заложничества. Обратное отозвание в Москву. Дело проф. N При описанных выше обстоятельствах нечего удивляться, что большинство специалистов имеет пламенное желание попасть на какую-нибудь постоянную должность в каком-нибудь советском


Особое течение

Из книги Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим) автора Войнович Владимир Николаевич

Особое течение Затравленный новомирской редколлегией, я сам уверовал, что «Хочу быть честным» рассказ плохой. Огорчался, что он был в журнале поставлен первым. Читатели, думал я, увидят, что чепуха, журнал откинут и не заметят «Расстояния в полкилометра». Мне было так


Особое течение

Из книги Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим) автора Войнович Владимир Николаевич

Особое течение Затравленный новомирской редколлегией, я сам уверовал, что «Хочу быть честным» рассказ плохой. Огорчался, что он был в журнале поставлен первым. Читатели, думал я, увидят, что чепуха, журнал откинут и не заметят «Расстояния в полкилометра». Мне было так


Обратное влияние

Из книги О других и о себе автора Слуцкий Борис Абрамович

Обратное влияние Все сводки времен заграничного похода тщательно учитывают обратное влияние Европы на русского солдата. Очень важно знать, с чем вернутся на родину «наши» — с афинской гордостью за свою землю или же с декабризмом навыворот, с эмпирическим, а то и


Особое течение в прозе

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Особое течение в прозе Затравленный новомирской редколлегией, я сам уверовал, что «Хочу быть честным» рассказ неудачный. Огорчался, что он был в журнале поставлен первым. Читатели, думал я, увидят, что чепуха, журнал откинут и не заметят «Расстояния в полкилометра». Мне


ГЛАВА 19 Снова в пустыню — Через реку 27 раз — 13-й переход — Течение уносит — Спасение на краю гибели — Невыносимый холод — Снова в воде — Черепашьим шагом — к дому

Из книги В горах Кавказа. Записки современного пустынножителя автора

ГЛАВА 19 Снова в пустыню — Через реку 27 раз — 13-й переход — Течение уносит — Спасение на краю гибели — Невыносимый холод — Снова в воде — Черепашьим шагом — к дому Сразу же после праздника Благовещения брат-пчеловод, удачно завершив все свои покупки, поспешил уехать


Течение

Из книги Африканский дневник автора Белый Андрей

Течение Нил изливается массой воды из нианзы[117] «Виктория», пересекая седым водоскатом в нианзу «Альберт» – от экватора к тропику Рака, у Ассуана вступая в умеренный климат, а у Каира пересекая 30-ый, как кажется, градус и – дельтой ветвясь от Каира на север: до моря, и


Часть вторая Течение Гольфстрема

Из книги Избранное. Мудрость Пушкина автора Гершензон Михаил Осипович

Часть вторая Течение Гольфстрема Нам открылось поразительное зрелище совпадения двух далеко разобщенных могучих умов в непонятной и чудовищной, но основной идее их мировоззрения. Их согласие, как сказано, лишь часть общей картины. Метафизика Гераклита и психология