Второй день работы пленума ЦК

На следующий день, 21 июня, когда я пришел на заседание пленума, я почувствовал, что отношение ко мне со стороны вчерашних слушателей переменилось.

Их обрабатывали всю ночь. Секретарь ЦК Д. Ф. Устинов принял упоминание о «не в меру ретивых исполнителях» идей Хрущева о вооружениях на свой счет. И он был недалек от истины. Его фамилия была в моем выступлении. Но в последний момент я и ее убрал.

Позже мне один из министров оборонной отрасли рассказал, что после моего выступления их всех собрал Устинов. «Дмитрий Федорович, – говорил он, – от злости просто на стенку бросался. Кричал: «Мы этого Егорычева в пыль сотрем!»…

Первым с критикой в мой адрес выступил Шараф Рашидов – первый секретарь ЦК КП Узбекской ССР. Он заявил: «Противовоздушная оборона Москвы начинается в Ташкенте»[12].

Я был неприятно поражен, сидел и думал: когда в 1941-м враг оказался у порога столицы, то вся полнота ответственности за оборону Москвы легла на плечи москвичей. Конечно, нам помогала вся страна, но ведь это я со своими товарищами, а не Рашидов сидели в окопчике у моста через канал с гранатами и бутылками, ожидая немецкие танки…

Вспомнил, когда в 1966 году в Ташкенте произошло землетрясение, я позвонил Рашидову, выразил ему соболезнования и сказал, что Москва безвозмездно построит в узбекской столице 170 тысяч квадратных метров жилья. Он много раз благодарил меня за это и говорил, что я теперь его родной брат…

За Рашидовым гурьбой пошли первые секретари: Горьковского обкома К. Ф. Катушев[13], ЦК КП Грузии В. П. Мжавана дзе[14] и ЦК КП Азербайджана В. Ю. Ахундов[15]. Они обвинили меня в некомпетентности. А. Э. Восс[16] из Латвии и Г. С. Золотухин[17] из Краснодарского края присоединились к мнению хулителей.

Только вклинившийся между ними первый секретарь Челябинского обкома партии Н. Н. Родионов[18] дал мне перевести дух да писатель А. Е. Корнейчук, который ни словом не отреагировал на мое выступление.

В чем же заключался наиболее скандальный момент в моем выступлении? В том, что фактически я вторгался в святая святых – в вотчину политбюро. В то время ни один вопрос обороны страны на пленумах ЦК никогда не обсуждался. Все они рассматривались только в политбюро, как и вопросы государственной безопасности, внутренних дел, военно-промышленного комплекса и многие другие.

Но что и как политбюро ЦК решало – нам было неизвестно. Когда члены ЦК получали протоколы заседаний политбюро, то в них читать было нечего, кроме информации о назначении такого-то на такую-то должность, о посылке приветствий, об одобрении дипломатических нот в адрес какого-либо государства, о решениях провести такое-то мероприятие по линии комсомола или профсоюзов. Ко времени получения этих протоколов обо всем этом можно было прочитать и в газетах.

В то же время в протоколах были такие записи: «Вопрос такой-то. Особая папка». Таких закрытых от нас вопросов было в протоколе десятки. Что там обсуждалось, мы, члены ЦК, не знали. А ведь эти вопросы были важнейшими в жизни государства.

Что касается состояния противовоздушной обороны Москвы, то ничего крамольного здесь не было сказано. Я говорил об этом спокойно, без надрыва. Да, меня, как члена военного совета Московского округа ПВО, беспокоило, что система безнадежно устарела, а новую никак не могут создать.

Хрущевские выкрутасы в оборонной промышленности тоже ни для кого не были особым секретом. И о перепрофилировании завода – чистая правда. Производство вертолетов с Московского завода им. Хруничева перенесли в Ростов-на-Дону и там не могли его толком начать более десяти лет. А война во Вьетнаме показала, насколько они нужны.

И главное – я знал, о чем говорил! Как член военного совета Московского округа ПВО, я побывал на многих объектах противовоздушной обороны столицы. Они тогда находились в 40–50 километрах от Москвы. В то время ракеты «воздух – земля» имели дальность полета несколько сот километров. Я присутствовал на военных учениях, посещал ближний и дальний пункты управления, вылетал на дальние позиции новой системы ПВО столицы, строящиеся примерно в 400 километрах от Москвы, то есть хорошо знал положение в частях.

А то, что я не всегда присутствовал на заседаниях военного совета, то меня часто сами военные отговаривали приезжать: «Вы посмотрите, какая повестка дня. Мы ведь тряпки делим. Вам нужно на это терять время?»[19]

Кстати, когда немецкий пилот-любитель Руст на спортивном самолете 28 мая 1987 года беспрепятственно пролетел государственную границу СССР и тысячу километров (!) над советской территорией и приземлился у храма Василия Блаженного около Кремля, то в первый же час мне сообщил об этом генерал из аппарата Совмина СССР, который в 1967 году был начальником штаба Московского округа ПВО. Хотя и задним числом, он рассказал мне, что старший офицерский состав округа в 1967 году был полностью согласен со мной относительно неудовлетворительного состояния противовоздушной обороны Москвы…

После пленума дело о создании новой зенитной ракеты пошло значительно активнее, хотя все вопросы ПВО столицы так и не были решены.

Когда после пленума я рассказал обо всем этом Брежневу, он заявил:

– Мне же командующий ПВО страны П. Ф. Батицкий и командующий округом В. В. Окунев дали такую информацию!

– Когда вы их спросили, так ли обстоит дело с ПВО столицы, то эти генералы просто… испугались, – ответил я.

Я направил записку в президиум пленума с просьбой дать мне слово для справки. Я понимал, что все мои слова будут восприняты с недоверием, но решил сделать попытку достучаться до сознания делегатов!

Слово мне дали перед заключительным словом генсека.

В слове для справки я попытался разъяснить товарищам, что я имел в виду, говоря о необходимости усиления бдительности, – ведь я выступал в поддержку положения, содержащегося в докладе Брежнева!

«Товарищи! Я взял слово для справки, чтобы по-партийному ответить на критику моих товарищей по партии в мой адрес.

Когда я говорил о необходимости усилить бдительность, поддерживая ту задачу, которую поставил Л. И. Брежнев в докладе, я призывал усилить нашу работу экономическую, политическую и военную с целью укрепления обороны нашей Родины. Именно с этих позиций я ставил вопрос о том, что, может быть (это как мое предложение, на обсуждение пленума), в Центральном комитете на одном из пленумов стоит заслушать доклад об обороне страны и задачах партийных организаций – гражданских и военных, а отнюдь не для того, чтобы слушать отчет о состоянии дел в Советской армии на этом пленуме. Высказывая свое беспокойство, я говорил, что, может быть, я в чем-то неправ в силу своей недостаточной осведомленности.

Товарищи Рашидов, Катушев, Мжаванадзе, Ахундов и другие товарищи показали, что я неправ в оценке состояния ПВО столицы.

И я очень рад, что я неправ. Я высказывал тревогу в связи с тем, что затягивается создание одной новой современной системы ПВО, которая должна и бесспорно обеспечит значительное повышение надежности ПВО Москвы. Я рассчитывал на то, что упоминание об этом на пленуме ускорит завершение этой очень важной работы.

Я с глубокой благодарностью и признательностью выслушал выступления критиковавших меня товарищей, где они говорили о том, что Москву и с воздуха, и на земле, и на море надежно защищают все наши республики, наши доблестные Вооруженные силы.

Мы хорошо знаем, что столица дорога каждому советскому человеку, что политбюро Центрального комитета партии делает все для укрепления обороны страны, для безопасности нашей столицы Я, видимо, нечетко сформулировал свои мысли, изложил их неудачно, в отдельных местах неправильно, поэтому дал основание выступающим товарищам поправить меня, поправить эти мои неправильные мысли. И за это я им по-настоящему благодарен.

Я должен сказать – и это мне хорошо известно, – что политбюро ЦК и лично Леонид Ильич Брежнев уделяют огромное внимание, проявляют большую заботу об обороне страны[20].

Я еще раз хочу сказать, что не имею никаких намерений принижать в чем-то или поставить под сомнение эту огромную работу, которая ведется в стране под руководством политбюро ЦК по укреплению обороноспособности нашего государства. У меня единственное желание, чтобы все мы, члены ЦК, вся наша партия еще и еще больше усилили нашу бдительность, усилили работу по укреплению обороны страны, по укреплению экономической мощи нашего государства, по усилению воспитания трудящихся.

Я горячо поддержал в выступлении и вновь поддерживаю требования Леонида Ильича Брежнева о необходимости укрепления ответственности кадров, каждого из нас за свою работу. Московская партийная организация всегда хорошо понимала все задачи, которые ставит Центральный комитет перед партией, перед народом. Она была, есть и будет всегда надежным боевым отрядом нашей партии в борьбе за коммунизм».

Но все мои усилия, направленные на то, чтобы изменить мнение пленума, были напрасными.

«Крест» на мне поставил Брежнев в своем заключительном слове. Мне удалось получить переписанную от руки из стенограммы пленума часть заключительного слова Брежнева, касающуюся меня:

«Брежнев: …как и другие товарищи, я также считаю своим долгом сказать наше мнение по поводу выступления т. Егорычева Н. Г.

Тов. Егорычев в своем последнем выступлении, в справке, дал объяснение пленуму, как он себе представлял или мыслил свое выступление. Мы не можем пройти мимо его справки. Очевидно, надо ее учесть.

Но, как говорится, товарищи, то, что написано пером, не вырубишь топором. Дело в том, что выступает довольно зрелый, подготовленный работник. Мы не раз слышали выступление товарища Егорычева по многим вопросам и не можем сказать, чтобы он плохо или незрело выступал.

Поэтому я не хотел бы делать никаких снисхождений, когда речь идет о принципиальных вещах.

Голоса: Правильно.

Брежнев: Чтобы не допустить искажения, я хочу обратиться к стенограмме, в которой зафиксировано, как и что сказал товарищ Егорычев. Читаю: «Меня, например, как члена воен ного совета Московского округа ПВО, весьма беспокоит, что противовоздушная оборона столицы недостаточно надежна».

Далее говорится о каких-то волевых решениях, принимающихся в области обороны. Но к чему это вспоминать? Этот этап пройденный. У нас нет места волюнтаризму, все решения голосуются членами политбюро и решаются Советом Обороны. Далее: «Кстати, нашлись в то время не в меру ретивые исполнители этих волевых решений…» Здесь тоже заложена какая-то мысль.

О реконструкции завода. Из авиационного завода мы действительно сделали в Москве ракетный завод. Но он выпускает самую новейшую, как говорят, модерн-ракету. Это одна из главных, самых перспективных и нужных нам ракет. Так я говорю, товарищ Славский?

Славский (с места): Совершенно верно, очень важная ракета.

Брежнев: Вряд ли нужно поэтому на пленуме ставить под сомнение и называть «неразумным» это решение. Можно было бы обсуждать это предложение в свое время, когда мы решали этот вопрос. Это было бы понятно.

Кстати говоря, Николай Григорьевич, ты же говоришь, что реконструкция обошлась в такую же сумму, как стоило бы строительство такого же завода. Я попросил справку в Госплане. Реконструкция этого завода обошлась в 32 миллиона рублей, а строительство такого же завода в этом же объеме стоила бы нам 200 миллионов рублей.

Так что это общие слова. А на пленуме общими словами бросаться не положено.

Голоса: Правильно.

Брежнев: В выступлении вообще лежит тень. Хотел бы этого или не хотел бы этого товарищ Егорычев, тень вообще на оборону, на наши славные вооруженные силы. «Надо еще и еще раз самым тщательным образом взвесить, – говорит Николай Григорьевич, – готовы ли мы в любой момент отразить удар агрессора, будь то на западе, востоке или других границах нашей Родины». Это не тема для дискуссий. Но я могу ответить на этот вопрос утвердительно. Да, мы готовы отразить любой удар любого врага.

Я, товарищ Егорычев, понимаю вас и учитываю ваше последнее выступление-справку. Вы знаете отношение Центрального комитета к вам – мы доверяли вам.

Но вчера я был поражен, я был удивлен, меня охватило какое-то необыкновенное чувство тревоги, когда я узнал (к сожалению, раньше мне никто об этом не докладывал), что вы, получивший мандат от политбюро члена военного совета Московского округа ПВО, ни разу не присутствовали на заседании военного совета.

Голоса: Позор!

Брежнев: И вы позволили себе на пленуме заявить, что вы ставите все эти военные вопросы как член ВС Московского округа ПВО!

Вы говорите об ответственности, о партийной дисциплине, что она должна касаться всех рангов. Это верно. Но она должна касаться и вас. Вы не выполнили воли и решения политбюро, которое доверило вам быть членом военного совета, решать вопросы укрепления обороны Москвы, помогать военным товарищам, в политическом плане решать вопросы, быть нашим глазом, нашим советником, нашим помощником.

Когда я узнал, что вы не участвуете в работе военного совета, я невольно задумался: откуда же у вас такие источники информации и такие сведения? Кто же у вас советник по этим вопросам, если вы не говорили по этому вопросу ни с командующим округом, ни с командующим ПВО страны?

Я вчера допустил такую мысль: у военных иногда бывает мирная битва за капиталовложения: отпустили им, например, 40 миллиардов рублей – начинают делить. Флот хочет больше, ПВО – тоже, сухопутчики – тоже. В. И. Чуйков тоже свое не упустит. Естественный процесс. Раз на этом месте стоят, надо больше денег.

Может быть, думаю, пошли наши командующие ПВО «со слезой» к товарищу Егорычеву? Военные знаете какой народ? В интересах дела любую возможность используют!

Я спросил товарищей из ПВО, может быть, был такой обмен мнениями в МГК по этому вопросу? Но командующий округом, командующий ПВО страны заявили, что никаких бесед на эту тему с товарищем Егорычевым они не вели, обсуждение этого вопроса не имело места и что они с заявлением товарища Егорычева по этому вопросу не согласны.

В этом отрыве от жизни военного округа, видимо, и состоит политическая ошибочность товарища Егорычева, которая привела его к тому, что он легко начал говорить об обороне страны.

Я не буду больше, товарищи, развивать этой темы»[21].

Т. П. Архипова: Я не знаю текста выступления Егорычева. Но, как рассказывали, он критиковал Министерство обороны, Устинова за то, что состояние армии, вопросы безопасности должны беспокоить ЦК партии. И внес предложение вынести вопрос о безопасности на пленум. У него выступление было минут на двадцать. Его единственного проводили аплодисментами до места.

Я понимаю это так, что не потому, что он выступил с критикой Министерства обороны, а потому, что подавляющее большинство отнеслось к этому как к правильной постановке вопроса.

На следующий день на пленуме начались выступления, в которых все накинулись на Егорычева: незрелое выступление, политически вредное. А порядок был такой, что вопросами обороны занимался лично Генеральный секретарь ЦК – в данном случае Леонид Ильич Брежнев. И что самое ужасное было для нас узнать, что среди выступающих был Ахундов, который тоже выступил против Егорычева, причем, как рассказывали, так же вдохновенно, как накануне хвалил!

А. И. Вольский: Назавтра эти же люди, которые в первый день, я помню, в восторге приехали, говорили другое: зачем он полез на трибуну с военными вопросами.

В. И. Варенников[22]: Тяжелым рубежом в жизни Егорычева стало то, что он правильно оценил недостаточный уровень боевой готовности Московского округа ПВО.

Будучи членом военного совета Московского округа, он знал положение по защите его не просто с чьих-то слов. Он выезжал по собственной инициативе в части, дотошно изу чал положение дел на местах, беседовал с командирами, с работниками штабов, с политработниками и пришел к выводу, что защита ПВО Москвы и Московской области недостаточна.

В то время как раз была кульминация «холодной войны»… И Егорычев, как патриот своей страны, тем более участник Великой Отечественной войны, посчитал необходимым сделать официальное заявление. Зная, что его пожелания на военном совете не возымеют должного эффекта, он решил высказать их на широком партийном форуме – на пленуме ЦК КПСС и привлечь, таким образом, внимание к этой проблеме широкое руководящее звено партии – делегатов пленума…

…Егорычев Николай Григорьевич, будучи человеком открытым, считая, что вокруг него сотоварищи по партии, по идеям, что ему от них нечего скрывать, открыто высказывал свои мысли, не прибегая ни к каким дипломатическим уловкам.

С тех пор прошло много лет, и я могу сказать, что все, что тогда говорил Егорычев, было правдой.