Время разочарований

Время показало, что от груза культа личности не так-то просто было избавиться. Этот груз давил на каждого из нас.

На XX съезде партии Хрущев подверг суровой и справедливой критике культ личности Сталина, однако глубокого политического анализа причин этого явления и его последствий ни тогда, ни позже сделано не было. Не была разработана и программа проведения коренных политических реформ. Да и общество наше тогда не созрело для их проведения. Партийный актив на местах не был готов к этим реформам, к демократизации в жизни партии.

Брежнев рассказывал мне, как однажды к нему пришел секретарь Владимирского обкома партии М. А. Пономарев и начал возмущаться: «Куда же мы идем?! Уже мне невозможно на партийное собрание приходить – все меня клюют во Владимирской области! Что это за демократизация в партии, когда нет никакого авторитета у первого секретаря?!» А Пономарев, кстати, не самый плохой, наоборот, хороший, дельный работник. Но он еще не понимал, что происходит в партии.

Большой ошибкой Хрущева было то, что после прихода к руководству партией и страной он сохранил старые сталинские кадры, не заменил их сразу же более молодыми работниками, свободными от груза сталинщины, воспринимавшими мир по-новому. Все это привело к тому, что после XXII съезда досадное чувство разочарования заметно обострилось.

Хрущев, выиграв борьбу за власть, резко изменил свое поведение. Процесс демократизации в стране остановился в самом начале своего пути, экономические реформы забуксовали.

Главная причина неудач реформ в тот период заключалась в том, что они проводились волюнтаристски. Усилился диктат со стороны аппарата ЦК. Все чаще стали слышать от Хрущева: «Товарища Сталина мы в обиду не дадим!» Началось безудержное прославление Хрущева. Именно он открыл дорогу «к звездам»: у него было четыре, а у Брежнева стало уже пять Звезд Героя. Роль Президиума ЦК КПСС и его лидера в управлении государством осталась прежней, как и в сталинские времена. В ЦК и партии в целом царила обстановка, в которой нельзя было открыто говорить о недостатках и просчетах Хрущева – боялись, так как знали, что он крут на руку. О его ошибках говорили только с самыми надежными товарищами. Наказание за критику привело к чехарде с кадрами, к постоянным перемещениям руководителей.

Стоило председателю Московского городского совнархоза, члену ЦК Константину Дмитриевичу Петухову высказать неосторожную критику в адрес Хрущева, о которой последнему стало известно, как он тут же и без всяких объяснений оказался директором завода в Харькове, и ничто и никто помочь ему не мог, а Москва лишилась хорошего работника. Только через пять лет он вернулся в Москву директором завода «Динамо».

Несколько ранее был освобожден от своей должности председатель Моссовета Н. И. Бобровников, чем-то не угодивший Хрущеву, хотя москвичи относились к Николаю Ивановичу с большим уважением за его скромность, честность, работоспособность и знание городских проблем. Московскому партийному руководству пришлось выдерживать сильное давление «сверху», чтобы не допустить расправы с теми, кого Хрущев критиковал.

Волюнтаризм руководства все отчетливее брал верх над трезвым расчетом, реализмом, коллективной волей. Такие плохо продуманные, негодные меры, как искусственное разделение партии на промышленную и сельскую, шли вразрез с лозунгом о союзе рабочих и крестьян.

Ликвидация машинно-тракторных станций и продажа сельхозтехники колхозам сильно подорвали экономику села. Урезка приусадебных участков больно ударила по сельским жителям. Все это привело к резкому снижению производства мяса, молока и картофеля. В 1963 году стране пришлось сделать первые крупные закупки зерна за границей.

В поисках решения продовольственной проблемы Хрущев обратился к науке. Он решил реорганизовать науку, приблизив ее к производству. Отсюда появился план перевода на село Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева.

Я думаю, это было крайне неверным решением. Когда молодой человек приезжает учиться в Тимирязевку из деревни в Москву, то его воспитывает, учит не только вуз, но и сама столица – крупнейший культурный центр страны. Перевести академию куда-нибудь за 400–500 верст от столицы значило лишить студентов всего этого. Да и профессура не поехала бы в село. Уж если говорить честно, то тогда практически все, кто имел отношение к решению этого вопроса, его просто саботировали. И городская парторганизация сделала, в свою очередь, все, чтобы Тимирязевка осталась в Москве.

В научных кругах мгновенно распространилась реплика Хрущева на июльском пленуме ЦК 1964 года, когда он, обиженный «непослушанием» академиков, забаллотировавших выдвинутую ЦК в академики кандидатуру сторонника Лысенко – украинского селекционера В. Н. Ремесло, заявил в сердцах, что такая, мол, Академия наук нужна была буржуазии. А нам такая академия не нужна!

А дело было так. На пленуме ЦК 11 июля 1964 года, который по традиции собирался накануне открытия очередной сессии Верховного Совета СССР, в своем выступлении Хрущев высказал претензии ученым, которые слабо ведут работы по семеноводству, в результате чего при нашем разнообразии климатических условий «мы ввозим лук из Египта!».

Распалившись, Хрущев стал жестко критиковать Академию наук, которая вмешивается в политику, вместо того чтобы заниматься своими прямыми делами. И вот тогда-то он и произнес эту злополучную фразу, что «такая Академия наук нам не нужна». Сказать так об Академии наук с вековыми традициями, с высокими понятиями о чести ученого, об академии, вырастившей цвет русской науки, – это уж слишком! Сидевший рядом со мной на этом пленуме президент АН СССР Мстислав Всеволодович Келдыш (мы всегда садились рядом) возмутился:

– Все! Пишу завтра заявление об отставке! Я работать не буду!

– Вы что? Какое заявление об отставке?! Вы сейчас как раз Академии наук и нужны, иначе Хрущев действительно ее разгонит. А при вас этого не сделает. Потом имейте в виду, что вы не один будете бороться за Академию наук – мы вас поддержим!

Я с Келдышем потом два дня сидел на сессии Верховного Совета СССР – все уговаривал его не подавать в отставку. И убедил его. Трудно было бы придумать что-либо худшее, что могло бы так восстановить научную общественность против Хрущева…

Полагаясь на свой авторитет, Хрущев стал поучать всех направо и налево по всем вопросам. Однажды я встретился с академиком В. А. Каргиным у своего товарища за ужином. В этот день он с коллегами был у Хрущева, который вызвал их для обсуждения проблем развития химии в нашей стране. На эту беседу Хрущев пригласил самых крупных химиков страны. Все они, конечно, готовились к этой встрече, обсуждали вопросы в своих коллективах, чтобы поставить их перед Хрущевым, перед правительством, перед ЦК.

Валентин Алексеевич с возмущением рассказывал: «Он пригласил нас сесть и сразу начал: «Вот что, дорогие товарищи ученые. Я недоволен тем, как у нас развивается химия. И вы несете за это прямую ответственность». И дальше стал нас поучать, как нужно развивать химическую науку. Мы сидели и ничего не могли понять: для чего он нас пригласил? Эти его «указания» о развитии химии настолько были примитивными, что нам было просто жалко Хрущева и неудобно за него. Он нам слова не дал сказать! А в заключение заявил: «А теперь, ребята, идите, начинайте работать!» Мы пожали плечами и разошлись».

Вот так начал Хрущев вести себя с учеными после XXII съезда партии. Работать с ним стало просто тяжело. В итоге вокруг него образовалась пустота.

Звонит он мне однажды:

– Что вы в Кунцеве делаете с дорогой?

– По Генеральному плану спрямляем дорогу.

– Какой бортовой камень кладете?

– Дорога эта капитальная – кладем гранит.

– Я категорически запрещаю класть гранит – только бетонный камень.

На следующий день получаем распоряжение Совета министров СССР: категорически запретить повсюду класть гранитный бортовой камень. Правда, потом мне удалось пояснить ему, почему мы кладем бортовой камень из гранита:

– Никита Сергеевич, гранитный борт стоит дороже бетонного в три раза, но через два года эта выгода уже утрачивается, и дальше идут убытки. Каким образом? Когда мы кладем бетонный бортовой камень на активную дорогу, то его очень быстро выбивают, и он трескается. Его нужно или каждый год, или через год перекладывать. Но работы по замене бортового камня за такой же срок съедают всю разницу в себестоимости. У нас стоит гранитный бортовой камень на улице Горького еще дореволюционный, и мы горя не знаем.

Он все это молча выслушал, но решения так и не изменил.

Одна из последних бесед с Хрущевым у меня была незадолго до его отъезда в Пицунду. Дело было во время заседания Верховного Совета Российской Федерации – я тогда был членом Бюро ЦК РСФСР. Накануне Хрущев сказал мне, что у него есть ко мне ряд вопросов, просил проследить за ним на заседании и, когда он будет выходить, следовать за ним. Я так и сделал. Он посидел немного на открытии, и мы вышли с ним в садик.

– Почему вы строите пятиэтажки? – недовольно спросил он и тут же начал выговаривать мне за расточительство. Я ответил, что это не моя политика и я могу доказать это стенограммой моего выступления, в котором я не очень одобрительно об этом говорил.

Он помолчал, потом спрашивает:

– Вы что, намекаете, что это моя политика?

Теперь настала моя очередь помолчать. Тогда он начал рассказывать о том, как он был с Булганиным в Англии и видел, что англичане, предвидя опасность ядерной войны, строили дома не выше трех этажей.

– После этого и мы решили строить пятиэтажки, – добавил он. – Да и денег у нас в то время не было.

Я ответил, что все это понимаю, и рассказал, что мы сейчас переоборудовали всю строительную промышленность и уже в этом, 1964 году строим 85 процентов жилья повышенной этажности – девять – двенадцать этажей, причем улучшенного качества.

– А почему я этого не знаю? – спросил он.

– Потому что мы все это делаем за счет наших внутренних резервов, – пояснил я.

– Ну ладно, молодцы, – удовлетворенно сказал он, и тут же новый вопрос: – А почему вы не хотите организовать зону отдыха на Московском море?

Это была его идея. Стоила она не один миллиард рублей. И все это – для 10 тысяч отдыхающих.

– Знаете, Никита Сергеевич, если у правительства есть такие деньги, – ответил я, – то пусть оно даст нам половину этих денег, и мы организуем зону отдыха для сотен тысяч москвичей вокруг всей Москвы.

Никита Сергеевич перешел к новой теме – стал упрекать в том, что мы расточительно освещаем Москву.

– Это только с высоты Ленинских гор, где вы живете, Москва кажется хорошо освещенной, – не сдавался я. – Или на трассе, по которой вы ездите. На самом деле Москва освещена плохо, особенно в новых районах. Мы стараемся экономить, вводя новые светильники, улучшая коэффициент мощности.

Хрущев слушал внимательно, потом подвел черту:

– Напишите мне об этом.

Расстались мы с ним весьма дружелюбно. Он даже поблагодарил меня за интересную беседу, и мы разошлись.

Начались звонки. Первым позвонил Демичев:

– Что ты там ему наговорил? Он тут тебя критиковал на обеде.

Потом – Брежнев:

– Николай, что ты ему сказал? Он говорит: «Вот какой у нас секретарь горкома партии – все знает».

Хрущев был человеком крайних решений. Если железобетон, то долой кирпич, металлоконструкции, дерево в строительстве. Если кукуруза, то долой овес, травосев. Если стратегические ракеты, то долой авиацию, флот и т. д.

Беда была не в одном Хрущеве. На разных уровнях руководства партией и страной было слишком много подхалимов, которые с показным усердием поддерживали и выполняли эти крайние меры. Например, в Тамбовской области бездумно закрыли большинство кирпичных заводов и, таким образом, остались без основного местного стройматериала, в том числе и в жилищном строительстве.

Печальным примером волюнтаризма и бесконтрольных действий стал развязанный Хрущевым Карибский кризис, в одночасье поставивший мир на грань ядерной войны. К счастью, я не участвовал в принятии решения о размещении ракет на Кубе. Я думаю, что все отлично понимали, что рано или поздно американцы узнают об установке этих ракет. Но, видимо, до конца не просчитали, какая будет их реакция на это. В руководстве рассуждали примерно так: мы делаем вызов американцам. Даем им понять, что не только они имеют возможность и право устанавливать ракеты в непосредственной близости от границ Советского Союза.

О мероприятиях, приведших к возникновению Карибского кризиса, члены ЦК заранее не знали. Эти вопросы обсуждались в узком кругу на Президиуме ЦК. Когда кризис разразился, всех нас перевели на казарменное положение. Я вообще не уходил из горкома. Все секретари райкомов тоже оставались круглые сутки на местах. Если бы война началась, мы бы уничтожили друг друга. Таким образом, война была исключена с самого начала. Это была жесткая торговля двух политических систем.

После этих событий народ понял, что от Хрущева ничего хорошего ждать не приходится.

Глядя в прошлое, ясно видишь, что можно было сделать много больше и лучше, если бы не целый ряд рискованных, необдуманных экспериментов в масштабах страны, проводившихся по воле Хрущева.

В течение нескольких лет Москва безуспешно добивалась утверждения технико-экономического обоснования нового Генерального плана столицы, без чего город развиваться не мог. Решение об обеспечении города питьевой водой на перспективу путем строительства нового гидроузла на реке Вазузе обсуждалось в правительственных органах около десяти лет. Построить кольцевую дорогу европейского класса вокруг Москвы Хрущев так и не разрешил. Потребовалось более тридцати лет, чтобы московская мэрия по инициативе Юрия Михайловича Лужкова в короткие сроки и фактически заново построила кольцевую автомобильную дорогу мирового класса.

Однажды Хрущеву пришла в голову идея построить железобетонную транспортную эстакаду от площади Дзержинского до Большого Каменного моста. Это грозило изуродовать историческую часть города. Пришлось бы снести Манеж, причем транспортная проблема еще больше бы усложнилась. Все мы, руководители города, категорически выступили против этой идеи. Привели обстоятельные доказательства. На этот раз Хрущев уступил, но потом не упускал случая упрекнуть меня в торпедировании его затеи. Он считал меня главным противником эстакад.

Несколько лет нам не разрешали строить Автозаводский мост. Мост действительно был дорогой, но совершенно необходим для Москвы. Тысячи автозаводцев жили в домах ЗИЛа на противоположном берегу Москвы-реки. Дважды в день по пути на работу и с работы они пешком шли по железнодорожному мосту, открытому всем ветрам. Пришлось пойти на хитрость. Зная увлечение Хрущева монорельсовым транспортом, я предложил ему построить скоростную дорогу этого типа до аэропорта Домодедово. Он согласился и дал указание проложить Горьковский радиус метрополитена до будущей окраины Москвы и соорудить Автозаводский мост.

В апреле 1964 года он приказал Госплану резко сократить капиталовложения на жилищное строительство в Москве. Дело было так. После торжественной части собрания в связи с 94-й годовщиной со дня рождения В. И. Ленина в комнате Президиума Дворца съездов Хрущев спросил меня:

– Как обстоят дела с жилищным строительством в Москве?

– Уже в текущем году сданы под заселение один миллион квадратных метров жилой площади (примерно 28 тысяч квартир).

– Да вы что?! Не миллион, а, наверное, сто тысяч?

– Нет, именно миллион.

– Так какой же у вас план на год?

– 3,6 миллиона квадратных метров жилья, или более 100 тысяч квартир, – с гордостью ответил я.

– Когда я вернулся в Москву, то мы мечтали об одном миллионе в год, а они за один квартал построили миллион! – неожиданно рассердился Хрущев.

Он тут же подозвал председателя Госплана СССР Петра Фадеевича Ломако и потребовал сократить в Москве годовые капитальные вложения на 45 процентов, то есть довести жилищное строительство лишь до 2 миллионов квадратных метров в год. Вечером Петр Фадеевич позвонил мне и с сожалением в голосе сообщил: «Я думал, он сгоряча. Нет, настоял издать приказ».

Это был тяжелый удар по строительной политике в Москве. Однако нам удалось и в тот год правдами-неправдами построить более 100 тысяч квартир. Но если бы Хрущев не был освобожден в октябре 1964 года, то московские руководители были бы строго наказаны за столь дерзкое непослушание. Осенью 1964 года, находясь на отдыхе, он позвонил мне из Пицунды и с пристрастием допрашивал о ходе жилищного строительства, что свидетельствовало о том, что кто-то нажаловался о таком нашем самоуправстве.

Скандалом могло кончиться и подготовленное к подписанию у Хрущева решение о ликвидации садовых кооперативов москвичей в Московской области. Мне стоило большого труда убедить Хрущева не делать этого.

– Ведь эти люди, – доказывал я ему, – производят большой объем сельскохозяйственной продукции. Они построили за свой счет и своими руками чаще всего на бросовой земле садовые домики. Своим трудом облагородили эту землю. При этом ничего не просят у государства. Здесь же проводят свой отдых их дети и внуки, которые вместо того, чтобы болтаться на улице, помогают родителям на участке. Здесь они заготовляют фрукты и овощи на зиму – существенная прибавка к семейному бюджету…

Словом, я говорил очевидные вещи, приводил всем известные доводы. Он вначале сопротивлялся, потом буркнул:

– Ладно, подождем пока с этим.