3

3

Все так и получилось, как везде, где бразды правления находятся в руках зекских, а начальство только воображает, будто распоряжается. Склад горючих и смазочных материалов устроили в одном километре от зоны с ее вышками, фонарями и собачьим воем.

Выгородили колючкой прямоугольник тайги, сразу у трассы, в полусотне метру от рельсов. Поставили две цистерны — с соляркой и бензином. Да еще массивную третью емкость для смазочного масла. Срубили избушку-полуземлянку, на что пошло, как потом сосчитал в часы бессонницы Рональд, ровно 48 толстых слег. Вставили без рамы два стекла — спереди, с видом на трассу, и заднее — взгляд на цистерны и бочку. Поставили печь из бочонка, которая должна была топиться непрестанно дровами и соляркой: Рональд приспособился ставить банку с этой жидкостью в печь, она дымно горела, поддерживая пылание сырых плах. Пол был тоже из щербатых, плохо тесаных топором бревен; потолок, засыпанный сверху землей, лежал прямо на верхнем венце сруба, прихваченный скобами. Кровля — толевая, на слегах. На эту кровлю часто садились белые полярные совы и куропатки. В окошко, что выходило в сторону трассы, сразу за нею, бывало, мелькали в снежной пороше зайцы и песцы. Обязанность пожарника одна — не укрывать зеков с бл-ями, не хранить чаю для чифиристов и не допускать утечки либо похищения горючего. И Рональд... стал писать по 20 часов в сутки!

Тем не менее автор с беспокойством чувствовал — работа затягивается: уж очень широко он размахнулся! Тревожился и заказчик: ему-то, постоянно вертящемуся около начальства, как было не знать, насколько шатко все положение строительства: финансовые затраты на стройку оказались много выше плановых, а толку — никакого! Задуманная гением Вождя трасса, как становилось все очевиднее, никому не была нужна и пользы никакой не сулила, во всяком случае, на близкое будущее: в железнодорожном сообщении между низовьями Оби и Енисея покамест не нуждались ни тюлени, ни белые медведи, как шутил тот самый Ласло, что трудился на соседней колонне, а раньше профессорствовал в Будапеште. Кстати, Рональд с ним переписывался и советовался, получал от него дельные справки о Старой Англии...

Удивительная была зима!

В большом мире возник и консолидировался Северо-Атлантический Союз «НАТО», шла Корейская война, Европа уже начинала забывать потрясения военных лет; стало распространяться телевидение; действовал план Маршалла; рвались на испытаниях первые атомные и водородные бомбы; в советских газетах печатали бесконечный «поток приветствий» Сталину к его 70-летию, минувшему еще год назад; советская лингвистическая наука спешно перестраивалась «в свете сталинского учения о языке» после выхода брошюры «Марксизм и вопросы языкознания», объявленной гениальным вкладом Сталина в сокровищницу мировой коммунистической идеологии; в Стране Советов прошла мощная компания 1948 года по возращению в лагеря так называемых «повторников», то есть лиц, выживших в заключении с улова 37 — 38 гг., отбывших свои тюремные и лагерные сроки и... вновь возвращенных по указанию Сталина в лагерную неволю даже без дополнительного следствия...

...Василенко хмурился и слегка поторапливал «батю-романиста». Из-за крайней экономии бумаги (она и всесильному Василенке доставалась все же не без хлопот) Рональд перестал делать наброски и черновики, как вначале. Весь третий том своего романа он писал прямо в тех блокнотах с почтовой бумагой, что Василенко получил с воли в виде авиапосылки, сброшенной прямо над тайгой. Но этот черновик, изобилующий поправками, разумеется, не годился для отсылки высокому адресату — Вождю Народа! Требовалось каллиграфически переписать роман и оформить его так, чтобы августейший глава государства, партии и народа смог бы взять его в свои державные руки!

Бумагу для чистого экземпляра Василенко достал в управлении. Решено было каждую часть оформить в виде отдельного тома, в соответствии с трехчастным членением романа «Господин из Бенгалии». Требовалось должным образом переплести и оформить все три тома. Помог в этом очередной этап заключенных из Прибалтики. С этим этапом прибыл на Север и сразу угодил на штрафную (верно, поцапался с нарядчиком где-нибудь на Ермаковском ОЛПе, либо еще как-нибудь «залупился») молодой эстонец. Парень, вероятно, был решительный или, как говорят в лагерях «с душком», потому что ухитрился добраться до конечной колонны в красивой заграничной рубахе темно-синего шелка.

По мановению руки нарядчика Василенко рубаху с парня тут же «сблочили», кинувши взамен какие-то отрепья. Парня припугнули, заставили выполнять норму в тяжелой бригаде, показали, что жизнь его висит на очень тоненькой ниточке... Он смирился и притих, а рубаха синего шелка пошла на... переплеты трех томов (третий еще только писался) и на обложку для папки с письмом товарищу Сталину. Такое письмо Рональд сочинил от лица «дяди Валеры», как якобы автора сего исторического произведения...

Работа подходила к концу. Сюжет продолжал уже, что называется, сам собою, ветвиться, как коралловый риф... А возникали все новые персонажи, и приходилось порой возвращаться к прежним главам, переписывать их. Так было с главой об иезуитах... Мозг становился более гибким. Подчас, ложась спать, Рональд давал голове своей здание: вспомнить чье-то имя или дату, исторический факт и т.д. Вот так, из некой сложнейшей ассоциативной мозаики удалось выпутать и извлечь полное имя основателя ордена: дон Иниго Лопец Игнатио ди Лойола! Иногда эти усилия доводили автора до галлюцинаций, повышенной температуры, сердечных приступов. Ведь роман писался без взгляда на карту, без элементарного справочника. Под самый конец третьего тома удалось мельком просмотреть «Политический словарь». Извлечь из этого примитивного издания что-то дельное было просто невозможно, но даже беглый взгляд на карты Франции, Англии, Италии и Испании сразу несколько облегчил написание романа.

Главу он заканчивал недели за две. Когда поспевали две сюжетно однородных главы, Василенко потихоньку собирал в бане на колонне всю аристократию, до трех десятков человек. Приходили главные воры — Никола Демин, по кличке «Рокоссовский», пятидесятилетний пахан Илья-Экскаваторщик, Костя-Санитар, затем «сенаторы» колонны — ведущие бригадиры, лучшие ударники (обычно «туфтовые», то есть фальшивые), лепило, нормировщик, стажер-экономист Феликс Браверман из Молдавии, Ваня-Малыш, счетовод Павел Куликов... Ведро чифиря подавалось открыто — снаружи стояли на стреме самые надежные шестерки — и так шло чтение. Успех его... не пытаюсь здесь описать. Ибо Василенко был ревнив к славе, а ни один из присутствовавших не сомневался в том, кто же сочинитель романа. Тем не менее Рональд неизменно предупреждал товарищей: хвалите, дескать, не меня, а его. Когда слушатели забывали это предостережение и обращались исключительно к автору, «заказчик» хмурился и мучительно страдал. На другой день Рональд ощущал, что питание ухудшилось, исчезало курево и будто что-то черное нависало над его головой.

Тем временем нашелся переплетчик, создавший действительно красивые обложки из картона и синего шелка. Заказчик обрел наконец и настоящего мастера книжной миниатюры для заставок, буквиц, мелких иллюстраций, виньеток. То был... осужденный за подделку денег гравер, с двадцатилетним сроком и изголодавшимся лицом. Он украсил книгу поистине художественными миниатюрами.

Хуже было с переписчиками. Василенко выделил двух — Мишу Голубничего с его красивым, но слишком витиеватым почерком, и некого бухгалтера, который, как потом выяснилось, приходился Василенко родственником и преданнейшим слугой, чего он однако внешне старался не подчеркивать. Он был элементарно малограмотен, как и сам Василенко, а Миша плохо знал русский язык. Оба переписчика подолгу сидели над каждой страницей Рональдовой рукописи, соревновались в каллиграфии, однако лепили не меньше тридцати грубых ошибок на странице. Эти ошибки Рональду приходилось исправлять, ретушировать, порой заменять всю страницу, а это еще задерживало его писательство. Случалось, что он совсем не ложился на свою жесткую койку, а спал сидя у потухшего очага, прокопченного соляркой и сосновой смолой.

Среди лагерных читателей «Господина из Бенгалии» Василенко нашел умного и на редкость симпатичного артиллерийского капитана, начальника штаба боевого артдивизиона наших оккупационных войск в Германии. Его осудили военно-полевым трибуналом к 10 годам. Звали капитана Михаилом Ермиловым. Это был начитанный, честный и великодушный человек, лет под тридцать, очень страдавший от черной «романтики». Книга Рональда ему полюбилась. Однако он считал, что взяв на себя этот заказ, Рональд Вальдек пошел на огромный риск. «Василенко постарается непременно убрать вас, Рональд Алексеевич, как только вы поставите точку. Этот человек из грязной среды, завистливый, мстительный и едва ли вполне уравновешенный. Он побоится, что вы сможете помешать его спекуляциям с книгой. На вашем месте я перестал бы играть в кошки-мышки и убрался бы с этой колонны. Пусть роман останется немного недописанным — когда-нибудь вы к нему вернетесь!»

Вскоре подозрения Михаила подтвердились.

Само лицо Василенко выдавало какие-то недобрые замыслы, а его шестерка, второй переписчик — субъект завистливый, злой и нечистоплотный — делался то приторно вежлив, то откровенно скалил зубы и урчал в ответ на замечания по поводу ошибок в переписке...

Однажды под вечер, когда Миша Голубничий явился к Рональду на склад ГСМ с готовыми листами, лица на нем, как говорится, не было. Бледный, заикающийся, он поставил на доски стола котелок с едой, положил стопку переписанных листков в Сторонку и почти разрыдался. Его буквально колотил озноб.

— Что, плохие вести? — спросил хозяин-пожарный.

Миша только отмахнулся. Мол, лучше не спрашивайте! Просто... спасайтесь!

— Послушай. Миша! Я ведь не очень цепляюсь за это наше земное бытие. Понимаю, что ты... боишься открыть мне что-то важное. Тебя запугал Василенко? Ты обещал ему молчать передо мною?

Да. Поклялся даже молчать! Но послушайте вы меня: переходите на другую колонну. Ведь вам помогут вольные! У вас есть в управлении знакомые! Не рискуйте долее ни часом! Вот все, что могу вам сказать!

Положение Миши Голубничего было не из простых. Для того, чтобы сделать его переписчиком, Василенко пришлось назначить его на единственно вакантную придурочную должность лекпома в фельдшерском пункте. Но у Миши отсутствовали медицинские познания. Поэтому для фактического исполнения отнюдь не легких функций лагерного лепилы, или «помощника смерти», как эта должность именуется в блатном фольклоре, нужен был настоящий медик. Таковой на колонне имелся, в лице латышского врача Поздиньша, однако по «статейному признаку» (статья у него была 58-1-6, с 10-летним сроком) он не имел права работать в лагере на поприще гиппократовом. Держали его в медпункте тайком, проводили же по спискам бригады общих работ. Так было при вольной, точнее, ссыльной женщине-медичке, пожилой, очень больной и исстрадавшейся в лагерях (у нее было сильное обморожение ног) крымчанке, которую, в конце концов, перевели на более тихое место. Ей, конечно, грозила здесь, на штрафной, круглосуточная опасность ибо даже старая водовозная кляча, когда попадала в зону, служила объектом вожделений и покушений. Блатные в очередь становились на оглобли, и кляча понуро терпела все чисто человеческое поведение!

Добросовестному Мише Голубничему все это причиняло много беспокойства, особенно, если в зоне обнаруживались свежие венерики. Приходя в землянку к Рональду, на складе ГСМ Миша вздыхал глубокомысленно и горестно: «У меня опять два случая заднепроходного сифилиса!» Возникло у него и вовсе непредвиденное осложнение с высшим начальством. Оказывается начальницей всей санитарной службы Управления являлась особа женского пола, притом столь непривлекательной, даже отталкивающей внешности, что не спасали и полковничьи погоны, и высокая северная зарплата: желающего так и не нашлось! Между тем, по слухам, та начальница была очень строга и требовательна к подчиненным, придиралась к мелочам и житья не давала руководителям работ. Не берусь судить, правдивы ли были эти слухи, но вольнонаемный персонал в больницах утверждал, будто главный инженер строительства сулил освобождение смельчаку, кто подошел бы ей в мужья. И вот этой-то страшной начальнице приглянулся лепила со штрафной, Миша Голубничий! Она потребовала, чтобы все сводки носил к ней только он, и обращалась к Мише в шутливо-ласковом и снисходительном тоне...

— Правда ли, что она так страшна? — переспрашивал Рональд своего переписчика. Тот в ответ лишь вздыхал и безнадежно отмахивался.

Теперь латыш-медик хлопотал в медпункте, давал блатарям порошки и таблетки, перевязывал порубы и порезы, а Миша сидел за стенкой и строчил, строчил своим каллиграфическим почерком Рональдову романтическую прозу... Придя к Рональду с последним предостережением, Миша таился недолго и признался, что ночью сам Василенко явился в медпункт, где положили заболевшего вора-суку и долго с ним шептался. Потом разговор стал слышен из-за стенки, ибо оба заговорили громко, вслух. Василенко предал вору тысячу семьсот рублей — за эти деньги вор должен убить «батю-романиста», когда тот явится в зону, чтобы помыться в бане. Подкупленный ворюга, сразу по уходе Василенко, позвал в медпункт других блатных, составился «банк», и к утру ворюга уже просадил в буру все деньги Василенко. Судьба «бати-романиста» была решена!

— Вызови ко мне сюда, на склад, нашего экономиста Феликса, попросил «батя». — Думаю, что выкрутимся. А если нет — что же, я и не очень хотел!

Феликс пришел. Василенко он ненавидел, презирал, считал подонком и негодовал на Рональда: зачем тот помогает обыкновенному лагерному жулику рядиться в перья литератора. До сих пор Рональд только отшучивался. Теперь настала пора поговорить серьезно.

— Вот, Рональд Алексеевич, и достукались! Не я ли вас предупреждал? Попробуем, однако, воевать с Василенко по-умному!

После недолгих обсуждений, пришло такое решение: Рональд пока не должен носа совать на колонну. А Феликс уговорит Василенко послать роман (первые два тома, третий еще только шел к концу) как бы на литературную экспертизу к знатоку литературы, авторитетному для Василенко. Таким авторитетом был, например, прораб на 28-й колонне Алексей Иванов, с которым Василенко работал вместе до перехода нарядчиком штрафной. Иванов в прошлом был ленинградцем, знал толк в литературе, служил в Институте истории материальной культуры и мог произнести дельный приговор всему начинанию с романом. Надо мол ему-то и направить книгу, а то, может, там ничего стоящего-то и нет? У нас-то никто ничего в этом не смыслит!

Наступили напряженные дни: работая над концовкой, Рональд нет-нет и обернется на каждый скрип снега и шорох в дверях: не Костя ли, мол, со своим ножичком? Брр!

Нр когда в дверь действительно что-то стукнуло, оказалось, что это — еще пока не Костя! Это — Миша Голубничий понес оба романа на 28-ю!

* * *

«Эксперт» Иванов не мог долго задерживать у себя чужого ссыльного, тем более, расконвоированного зека! Он обещал просмотреть оба тома как можно быстрее и велел Мише явиться эдак через неделю...

...Рональд еще спал, когда Миша Годубничий постучал в переднее окошко землянки: у них такой стук был давно обусловлен. Оказывается, он встретил Женю (так назвалась гостья) и научил, как ей следует обойти последнюю перед озером мужскую колонну и выйти к озеру. Хорошо, что Жене попался такой встречный!

Но главные вести заставили позабыть даже ночной эпизод, ибо Миша шел от Иванова и рассказал вещи потрясающие! Оказывается, Иванов давно слышал о затее Василенко и весело над нею потешался. Когда же стал читать роман, думая поострить и посмеяться, то понял, что книгу пишет настоящий писатель. Он прочел за трое суток оба тома, требовал поскорее прислать ему последний и написал Василенко письмо, которое перед запечатыванием дал прочесть и посланцу Мише. Там говорилось, примерно, следующее:

«Я взял это сочинение, чтобы высмеять его. Прочитав, вижу, что у нас тут нет критиков для такой вещи. У нее будет большая судьба. Передай от меня глубокое уважение Р.А. (эту фразу Миша помнил дословно). Ни в коем случае не вздумай выступать единоличным автором романа — ты не сумеешь его защитить в случае вопросов. В качестве соавтора может быть проползешь. Постарайся изучить содержание и смысл романа».

Такое «экспертное» заключение сулило деду некий новый оборот событий!

И действительно: уже в обеденный час того же судьбоносного весеннего денька явился к Рональду в землянку сам нарядчик Василенко! В руках он держал мощный голубой блокнот. На его первой странице Рональд заметил длинный столбик каких-то слов, одно под другим, с изрядными пропусками. Что бы все это значило?

— Старик! — заговорил нарядчик тоном задушевным и ласковым! — Ты переутомляешься! Отдохни! Давай вот, отдыха для, потолкуем с тобой. Перво-наперво: я ведь гляжу на этот наш роман словно бык на новые ворота! Ведь кое-кто у нас его читает, мне, натурально, вопросы задают. А я... ничего сказать не могу. Вот, давай, объясни мне тут кое-какие слова. Буду записывать! Растолкуй, что такое палаццо? Кто такой Везувий? Где у нас будет Барселона? Кто такие иезуиты?

Записывал он ответы Рональда добрых полчаса. Потом глубоко вздохнул и грустно махнул рукой!

— Нет, старик, мне это все так быстро не освоить! Придется еще не раз нам толковать о непонятном... А время бежит и главное дело, надо роман до конца довести. Только вот что, батя! Давай мы с тобой вместях его подпишем. Желаешь? По рукам?

Рональд не выдал своей заинтересованности в судьбе романа, да впрямь ему тогда было не очень интересно, каковы будут пути-дороги этой фантастической книги, рожденной на границе тайги и тундры. Он сказал Василенко:

— Мне это не больно надобно. К твоему ходатайству перед Сталиным о помиловании я не собираюсь присоединяться: срок уже остается невелик, если зачеты не отменят. Не успеет сработать вся эта госмашина, даже если и положительно решит наши судьбы. Так что, смотри, дядя Валера, я не очень заинтересован ставить официально свое имя на моей книге.

— Так ведь ее беспременно напечатают! Тогда и у тебя интерес будет — ведь мне деньги не нужны! Мне бы только волюшку от Сталина добыть! Будем вместе его просить! А коли начнут нас спрашивать в политотделе про этот роман — тут уж пойдем отвечать вместе: я буду красиво помалкивать, а ты — об этих... иезуитах и везувиях толковать!

Так миновала непосредственная угроза гибели Рональда Вальдека от ножа наемного убийцы. Как впоследствии, однако, выяснилось, конфликт в воровском мире все же возник. Ибо вор, получивши деньги вперед, проиграл их, а Василенко стал требовать свои 1,7 тысяч обратно, поскольку надобность резать батю миновала. Вор же твердил свое: не нужен тебе батя — дай мне любой другой заказ, и я тебе представлю труп в лучшем виде! Замечу наперед, что вопрос этот разбирался впоследствии на воровском толковище другой, более строгой штрафной колонны в лагпункте № 25. Там, в бараке усиленного режима (БУР), воры решали, как быть с деньгами Василенко. Тем временем, сам Рональд уже трудился как расконвоированный топограф строительства, и от его «хитрой трубки» зависели замеры объемов выполненных работ, то есть практически размер пайки у работяг шести колонн и лагпунктов. Как стало известно впоследствии (это повествование было записано одним из участников толковища, Мишкой-Чумой, он же Мишка-чифирист, он же Михаил Демин[63]), в защиту «бати-романиста» выступил старый вор-пахан Илья-экскаваторщик, которому по документу было уже более полвека — редчайший возраст для вора в СССР. На толковище он сказал:

«Я тоже — онанист! (Илья хотел сказать гуманист). Я тоже люблю хавать культуру. Батя-романист— человек! И к тому же— хитрая трубка! Он не гад. И к тому же — битый фрей, голубых кровей. А Василенко — это так, мелкосучий аферист. Он еще сколь ему надо у работяг накурочит. Значит, я говорю, Василенке долг не вертать. А за Костиком считать должок не Василенке, а нам, обществу. Как у нас явится надобность кого пришить — пусть Костик представит нам тело. Я кончил. Кто за это предложение?»

Оно было принято. Батя-романист остался под охраной воровского закона.

А что до романа «Господин из Бенгалии», то и впрямь его судьба была многотрудной, но в конечном итоге победной. О ней — в будущих главах, где придется еще раз вернуться к штрафной колонне, нарядчику Василенке, заключенному капитану Мише и некой тайнописи, запечатленной в тексте романа, как предосторожность против козней Василенко, вошедшей без изменений в печатный текст этого произведения, увидевшего, в конце концов, свет примерно на 11 — 12 европейских языках... Это стало возможным лишь в конце 50-х годов[64].