1

1

Ташкентская весна 1943 года...

Внезапные мокрые, очень сильные снегопады, а то не по климату злые утренние морозы. Под иной вечер — ни с того, ни с сего — часок-другой благодатной теплыни на улочках Старого города, чуть посыпанных лепестками цветущих абрикосов. Снеговая кромка в окрестных горах, столь обманчиво близких для неопытного взгляда, день ото дня заметно отступает к вершинам.

В армии уже введены новые мундиры, кокарды и погоны, похожие на прежние, царские. Командный состав окончательно превратился в офицерский. Одним — молодым — это нравилось. Другие, к примеру старые большевики, чудом уцелевшие от 1937-го, глядели на золотые погоны с отвращением...

И утратила былую свою укоризненную остроту строчка Бориса Брика из поэмы «Шамиль»: «Бек елисуйский Даниель, помещик и полковник...»

Слово «полковник» уже с 30-х годов осоветилось. Его сочетание с понятием «помещик» больше не обеспечивало автоматически, на слух, классовую характеристику бека Даниеля...

Примерно в те же времена дошли до Ташкента слухи о том, что в Москве тихо и малопочтительно происходит ликвидация ленинского детища — Коминтерна. Это мало кого удивило среди сведущих людей, ибо на протяжении всех шести предшествовавших лет «генеральный штаб мировой революции» успел чуть не начисто безлюдеть от арестов, тайных судов и казней. Таинственное коминтерновское общежитие «Люкс», где в №122 обитал до войны прежний Ронин начальник, товарищ Август Германн, в непосредственном соседстве со столь же скромным номером товарища Вильгельма Пика, лишилось своих загадочных, живущих под псевдонимами жильцов, и в скором времени после разгона Коминтерна (он осуществился окончательно в мае) общежитие «Люкс» сделалось банальной московской гостиницей «Центральная». Но обе темно-серые ионические колонны бывшего «люксовского» портала, рядом с зеркальной витриной некогда знаменитой филипповской булочной, вызывают и ныне живейшие коминтерновские ассоциации у всех, кто в прошлом имел отношение к этому уникальному и роковому учреждению и ухитрился не угодить под «чистку»...

Капитан Вальдек давно оправился, вернулся в строй училища, преподавал военную топографию в Первом батальоне, водил курсантов заниматься глазомерной съемкой на рисовое поле за городской окраиной и успел стать на кафедре «своим». Однако никаких его офицерских достатков не хватало, чтобы помочь Кате вернуть здоровье: оно и после Катиного выхода из больницы ташкентского мединститута продолжало таять быстрее свежевыпавшего снега на тополях и плоских кровлях.

И решился Рональд на акт коммерции. Надобно было продать единственную ценную вещь, взятую Катей в эвакуацию из московской квартиры: Рональдову шубу. Сшил ее еще для профессора Вальдека-старшего первоклассный портной из добротной аглицкой ткани и хорошего скорняжьего товара — каракуль на воротник, отборные шкурки выхухоли — для подкладки. Рональду эта шуба мирных времен оказывала неоценимые услуги в обиходе дипломатическом.

В Новосибирске шубу с первого взгляда оценили в 20 тысяч. Катя спрашивала 26. Никто не удивился и этой цифре только... солидный покупатель не встретился. Ибо Катя выходила с шубой на привокзальные улицы сибирской столицы в те короткие напряженные часы, когда муж-офицер штурмовал с военным литером билетные кассы нового вокзала. Его больная жена напрасно предлагала прохожим дорогостоящую шубу: охотников пощупать и поахать было немало, кто-то простуженным басом манил Катю в темный закоулок; кто-то убеждал проехаться трамваем за Обь, чтобы там совершить сделку. И в итоге всех этих Катиных переживаний шуба благополучно проследовала из Сибири в солнечный Ташкент.

Ну, а здешние дельцы-коммерсанты отлично поняли ситуацию. С холодным цинизмом Рональду предложила в лучшем комиссионном магазине на Пушкинской 6 тысяч. Ибо вынести шубу на толкучий рынок капитан Вальдек не мог, а ташкентская мафия комиссионной торговли действовала согласованно: при следующих предложениях Рональд слышал: 5 тысяч, 4 с половиной и даже просто 4. В этом духе советские кинодетективы живописуют американских гангстеров — та же четкость взаимодействия!

Пришлось капитулировать и вернуться на Пушкинскую. Ради Катиного здоровья владелец шубы уступил ташкентским гангстерам их 20-тысячную сверхприбыль. В магазине шуба и не выставлялась. Верно, на другой день она совершала обратный маршрут, в Сибирь! Конечно, сезон был уже не лучший, но бизнес стоил чьей-то поездки!

Со своей шеститысячной наличностью капитан Вальдек все-таки главной цели достиг: Катя пила теперь молоко с базара, ела мясное и овощное, наслаждалась фруктами и глядела на мир счастливыми глазами выздоравливающей. Мир представлялся ей новым, Божьим, неожиданно прекрасным. И весенний дождь, и цветущие абрикосы, и даже дымящая печь, и треть котелка супу из офицерской столовой, и прогулки с Федей над глинистым обрывом Салара, — все принимала она как дары небесные, а Рональдово дыхание рядом, на одной с нею подушке, казалось самым великим из всех Божьих чудес. Только по Ежичке там, среди беспощадного огня, непрестанно и остро ныло материнское сердце...

Сам же Рональд Вальдек, когда держал жену под руку на улице или сидел ночью у Катиного изголовья за топографической схемой, втайне казнился мыслью, сколько жениных слез унесла история со шведкой Юлией Вестерн, и еще кое-какие похождения того же рода, уже, увы, даже не «вынужденные», как та история... Конечно, Катя ничего о них от мужа не слыхала, но по непостижимой своей интуиции умела прочувствовать и пережить их так, будто сама наблюдала за ними воочию... Она воспринимала следы их в Рональдовой душе как осадочную накипь, обедняющую его сердце, смолоду чистое. И эта накипь греха порой обесценивала любые внешние проявления его любви и заботы.

Впрочем, один из ранивших Катю эпизодов стал ей известен, и даже не вызвал особенной бури и гнева...

* * *

Летом училище выехало в Чирчикские учебные лагеря среди безлесных гор. Восемь учебных часов под среднеазиатским небом даже и людям местным не всегда давались легко. Капитан Вальдек переносил эту лютую страду терпеливо, приговаривал, что 50-градусная жара все же полегче 50-градусной стужи. Приучил себя не делать глотков из фляжки (после них жажда становится невыносимой) и приноровился заранее выбирать такие места для занятий, куда приходит хоть малая тень от скал и холмиков. Среди его курсантов не случилось ни одного солнечного удара, когда в соседних подразделениях они были явлением обычным; котелок супу, оставленный в палатке с утра, пребывал в том же состоянии до вечера, будто суп только из котла. Так нажаривали за день солнечные лучи белую парусину палаток.

По соседству с ротами 1-го батальона вел занятия с «особыми кадрами» старший лейтенант Миловидов. Рональд успел близко подружиться с ним. Миловидов во всеуслышанье горько жаловался на порученные его заботам «особые кадры». Состояли эта «кадры» из армейских политработников, которых приходилось спешно готовить к новым для них командным офицерским должностям, в соответствии с партийно-правительственным постановлением об укреплении единоначалия в армии. Этим постановлением Сталин отменял институт армейских комиссаров и политруков, армейские политработники как бы понижались до ранга заместителей командиров, формально им подчиняясь, как более высокой ступени воинской иерархии. Практически же все оставалось по-старому, политсостав продолжал выполнять свои особые функции, но с присвоением командного звания должен был обрести хоть какой-то навык реального командования.

Разумеется, контролирующий и всевидящий партийный глаз оставался в армии по-прежнему бдящим: парткомы, парторги, новые замполиты вместо упраздненных комиссаров, по-прежнему сохраняемые армейские политотделы с функциями контрольными и идеологическими, — все это долженствовало предотвратить любые отклонения от партийной линии... Но формально постановление о единоначалии и унификации званий как бы поднимало авторитет отцов-командиров (которые, кстати, и сами, процентов на 90 — а в мирное время и того более! — состояли членами партии).

Бывшие политруки и комиссары проходили теперь при всех военно-учебных заведениях краткосрочные курсы переподготовки, учились командовать и управлять войсками. Эти-то кадры и обучал лейтенант Миловидов топографическим дисциплинам. Слушателей своих Миловидов охарактеризовал весьма кратко: «Берусь сделать топографа из обезьяны. Но обучить топографии телеграфный столб и я не в силах!»

В самом деле, наблюдения «по соседству» за учебными успехами партийных кадров были столь тягостными, что у капитана Валь дека прочно сложилось представление о главнейшем качестве этих «особых кадров»: полное отсутствие мозговых извилин! Видимо, это было основным условием для подбора классово надежного пополнения военного политсостава и армейских госорганов...

Совсем иное впечатление производили молодые курсанты училища, которых капитан Валь дек готовил к завтрашним фронтовым будням, на должности командиров взводов, помкомрот и ПНШ-2. Для обучения этих будущих ПНШ-2, т.е. помначштабов по разведке, в училище был особый курс. Вот этим ребятам (в том числе и фронтовикам, вылечивающимся после ранений) капитан старался уделить побольше времени, передать им все, чему сам научился на войне.

Эти завтрашние лейтенанты из группы, обученной капитаном Вальдеком, отличались на крупных окружных маневрах, в седловине гор Большой и Малой Игрикаш. Месяцем позже начальник топографической службы округа, полковник Папахов, лично проверял топографическую подготовку выпускников. У Рональда оказалось более половины отличников. Полковник сердечно жал руку капитану-преподавателю. После экзаменов полковник походя спросил, где товарищ Вальдек получил свое специальное военно-топографическое образование.

Услыхав ответ: «Нигде!» — полковник ужаснулся и повелел своим кадровикам немедленно откомандировать капитана на курсы усовершенствования в Ленинградское военно-топографическое училище. По его словам — лучшее в стране! Слово «Ленинградское» вселяло в душу Рональда Вальдека тайную надежду воротиться в свою фронтовую дивизию, притом на сей раз уже со специальной профессиональной выучкой и с официальными бумагами должной весомости, авторитетными и для политотдела, и для замполитов, и для парторганов, и для парткомов...

Увы, он и не подозревал, что ехать предстоит не на Неву, а на Оку, куда училище эвакуировалось из черты блокады. Но делать было уже нечего, дал согласие — получай теперь проездные! И перед ранней осенью он простился в Ташкенте с Катей и Федей, оставил их одних обихаживать индивидуальный огород на самом краю поливного участка, отведенного семьям училищных офицеров. По соседству с Катиными грядками тихо журчал живительный арычок, и вырастили они с Федей немалый урожай огурцов, тыкв, помидоров, картошки и даже шампиньонов, которые должны были усладить папино возвращение. В ту пору железнодорожный транспорт работал уже получше, и за неделю Рональд добрался до городка Павлово на Оке, этой, как известно по Пришвину, «самой русской из русских рек»...

* * *

Училище располагалось в кельях и некогда богослужебных помещениях давно упраздненного женского монастыря, на окском берегу, в десятке километров ниже Павлова. Само Павлово издавна представляло собою не просто богатое русское село с несколькими храмами, посадами и присельями, но славилось издавна умельцами-кустарями, работавшими режущие инструменты, ножницы всех фасонов, многопредметные и простые карманные ножи и прочие изделия, для коих на советском волапюке придумано уродливое слово «метизы».

Впрочем, не единым лишь кустарным мастерством и метизами прославилось по всей Оке трудолюбивое Павлово. Еще две культуры, не кустарные, а агрономические получили здесь завидное развитие.

Лет 70 назад кто-то из павловцев попробовал посадить у себя в огороде невиданное здесь ранее растение — помидоры. По каким-то неведомым причинам первые в Павлове помидоры не только хорошо принялись, но дали богатый урожай и понравились. Показавшаяся сперва экзотической культура пришлась по душе павловским огородникам, и с той поры они выращивают такие помидоры, каких автор этих строк не едал ни в Полтаве, ни в Армавире: сочные, крупные, сахаристые, павловские сорта и поныне спорят с украинскими, кавказскими, среднеазиатскими.

Еще экзотичнее другая культура, чисто домашняя, тоже неизвестно кем и когда занесенная в Павлово: здешние домашние лимонные деревья. В любом справном доме или современной коммунальной квартире можно увидеть в больших кадках темно-зеленые деревья со свисающими желтовато-зелеными плодами, готовыми прямо с ветви облагородить вам стакан чаю. А сами вы при этом расположитесь под сенью этого дерева, которым семья гордится.

Но курсантам было не до помидоров и не до лимонов!

Кажется, всего раз в жизни, перед заключительными школьными экзаменами по математике, Рональду Вальдеку приходилось так напряженно тратить свои умственные силы! Ибо курсы усовершенствования имели программу двухлетнего училищного курса, втиснутую в трехмесячные рамки. Делалось это за счет удлинения учебного дня с 4 и 5 часов до 14-15 ежедневно. Основные предметы — курс военной топографии, все виды съемок, расшифровка аэрофотоматериала сокращению не подверглись. Прочие дисциплины — тактика, политподготовка, строевая, уставы, матчасть оружия и т.п. были либо вдесятеро сокращены, либо вовсе исключены из программы курсов. Занятия шли с перерывами на обед и ужин — от 8 утра до 11 вечера, — десять учебных часов и 4 часа самоподготовки под наблюдением тех же преподавателей.

Раза два за весь учебный сезон какой-нибудь поток курсантов снимали на копку колхозной картошки или моркови. Это бывало наслаждением для перетруженных черчением глаз и утомленного вычислениями мозга.

Капитана Вальдека назначали бригадиром группы, которой поручили полуинструментальную съемку приокской поймы, с обрывистым берегом, речными отмелями, редкими населенными пунктами и сильно выраженным карстовым рельефом в береговых урочищах. Работой руководил преподаватель-подполковник. Она не была чисто учебной, т.е. бросовой: предстояло подготовить планшеты для нескольких листов государственной съемки в крупном масштабе (1:5000). Поэтому все множество карстовых воронок приходилось изображать на планшете не условными знаками, а выражать в горизонталях, что утяжеляло и замедляло съемку.

Стояла пасмурная сырая погода. Ветер морщил окскую воду. Рональд установил свою мензурку с кипрегелем под широким геодезическим зонтом, у основания песчаной косы. На берегу торчали вешки уже разбитой геодезической сети для точной привязки и ориентации планшета. На самом планшете предохранительный лист александрийской бумаги с нанесенными линиями к ориентирам прикрывал рабочий ватман. Рональд вырезал оконца в предохранительном листе и уже нанес на ватман контур берега. Остальные участники его группы разбрелись — кто с рейкой, кто с мерной лентой, кто с последними, еще не установленными вешками.

Над головами, почти уходя в серые кучевые облака, надоедливо завывал истребитель нового типа — «Ла-5». Некоторые курсанты уже знали его по действиям в военном небе. Силуэт этого самолета очень напоминал немецкого воздушного разбойника — фокке-вульф-190.

«Ла-5» охотился здесь, над Окой, за полотняной колбасой-мишенью, прицепленной к хвосту маленького «У-2». Скоростному истребителю с трудом удавалось совершать свои молниеносные огневые налеты на мишень, ибо радиус его боевого разворота равнялся, верно, пяти-шести километрам, а увертливый «У-2» мог бы при желании крутиться вокруг телеграфного столба.

Впереди, где коса уходила под воду и два офицера из рональдовой группы ставили последнюю веху, неожиданно резко возник на реке целый веер всплесков. Они напомнили заключительные кадры киноленты «Чапаев». Это летчик-истребитель, пикируя, дал из скорострельной пушки очередь сверху вниз. Стрельба по мишени велась с небольшой высоты, и всплески образовали кучный, плавный полукруг у косы, почти рядом с работавшими геодезистами.

Естественно, они помянули в недипломатических выражениях родную авиацию и самого пилота. Ему это осталось неизвестным: с высоты трех-четырех тысяч метров он не мог различить и выразительных жестов, сопровождавших офицерскую ругань...

А еще через четверть часа прибежали к берегу галдящие ребятишки. Орали на все голоса:

— Дядьки, дяденьки! Дуйте на подмогу! Там одного вашего убило!

— Где? Кого?

— На железнодорожном переезде. Пожилой такой... В тарантасе ехал...

Кого-то оставили покараулить инструменты. До переезда добежали в минуты. Но помощь была здесь уже не нужна!

Осколок снаряда, выпущенного с «Ла-5», по воздушной мишени, выбрал себе на всем необъятном для глаза приокском просторе одно-единственное, хрупкое человеческое сердце, притом доброе и отзывчивое!

Человек, занимавший малопопулярную в армии и не романтическую должность училищного начфина, пользовался общей симпатией и уважением. Истый петербуржец, кадровый военный, он являл собой редкий, уже исчезающий тип офицера-интеллигента, образованного, воспитанного и заботливого. Он вечно помогал разгильдяям-курсантам разыскивать утерянные денежные аттестаты, умел утешить заплаканную офицерскую вдову; не был бюрократом и относился к младшим по возрасту и рангу столь же вежливо и ровно, как и к старшим. Вот этот-то милейший подполковник, возвращаясь из павловского банка с денежным ящиком, что стоял у него в ногах, как раз миновал открытый шлагбаум на переезде. И вдруг охнул, приложил руку к груди и удивленным тоном успел сказать вознице:

— Гляди-ка, Митрич, у меня — кровь!..

Когда лошадь свезла экипаж с дощатого настила, подполковник был уже бездыханен. Подоспевшие геодезисты застали подполковника в пролетке, откинувшегося на спинку сиденья с прижатой к груди ладонью. Кровь из прободенного сердца еще сочилась между пальцами.

На другой день стало известно, что не одни сослуживцы, но и высшее генштабное начальство в Москве уважало покойного. Москва велела на сутки отложить похороны, ибо в траурной церемонии пожелал участвовать сам глава управления, генерал-лейтенант Куприянов.

И в предобеденный горячий час работы к геодезическому зонту, под коим трудился со своей мензуркой и планшетом капитан Вальдек, приблизилась группа старших офицеров, а среди них — генерал-лейтенант. Училищное начальство выглядело в этой группе мелковато.

Бригадир отдал рапорт. Генерал сам подошел к планшету, спросил, почему урез воды на планшете не соответствует реальному. Капитан пустился в излишне долгие пояснения, все, мол, сделано усреднение, по опросу старожилов.

— Проверьте соответствие ориентирных линий планшета с геодезической сетью.

Сопровождавший генерала полковник поставил кипрегель линейкой вдоль черты, приложил глаз к окуляру. Произнес, после паузы:

— Веха... в трубе, товарищ генерал-лейтенант.

Планшет, видимо, показался начальству затертым. Словом, группе Рональда Вальдека суровая комиссия выставила за полевую работу тройку.

Несмертельно, однако же... по сердцу чуточку царапнуло!

Но строгий генерал, видимо, сам почувствовал, что проявил к курсанту-фронтовику несколько излишнюю придирчивость. Да и вид у генерала был располагающий к доверию: высокий, с хорошим лбом, добрым взглядом и пышными усами. От такого Рональд не ожидал напрасной обиды. И не ошибся: генерал запомнил курсанта Вальдека и на другой день после похорон подполковника явился в класс во время решения каких-то задач по карте. Он прекратил урок и вызвал капитана Вальдека к доске.

— Прошу вас, товарищ капитан, показать классу, как следует топографически обеспечить танковую атаку. Вот вам карта местности. Действуйте! Противник обороняет рубеж Юровка — Власово. Передний край нашей обороны проходит... вот здесь, вдоль сухого русла. Танковая рота сосредоточена в урочище Кудрявое, западнее высоты 43,1. Ближайшая задача для танкистов — удар по нас. пункту Юровка, дальнейшее развитие успеха в направлении укрепленной высоты Безымянная. Ваша задача, капитан, «поднять» карту для танкового маневра. Задача ясна?

— Ясна, товарищ генерал-лейтенант (еще яснее было Рональду Вальдеку, что генерал успел просмотреть «личное дело» капитана и заметил благодарность, вынесенную танкистом Ивановым).

— Через полчаса зайду, проверю. Класс повторяет задачу за капитаном.

Рональд выполнил работу торопливо, коричневым, синим и черным карандашами, как показалось ему самому, — не наилучшим образом. Однако генерал поставил в журнале жирную красную пятерку и приказал капитану зайти после уроков в учебную часть.

Беседовал здесь капитан Вальдек с самим генерал-лейтенантом, уже готовым к отъезду. В окно было видно, как волокут к генеральскому «ЗИСу» две кадки с живыми павловскими лимонами. В багажник погрузили ящик помидоров.

Кто-то командовал: «Тише, легче, осторожнее с лимонами! Чтобы так, с плодами, и довезти до Москвы!»

— Стало быть, вы изрядно знакомы с редакционно-издательским делом? И владеете несколькими иностранными языками? А как с геодезией?

— Не мне судить, товарищ генерал-лейтенант! Тем более, в присутствии самого начальника училища!

Присутствующее училищное начальство показало, что с геодезией — благополучно.

— Вы прибыли сюда по направлению Ташкентского пехотного?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант,

— Так вот, я полагаю, что в Ташкент вы больше не вернетесь. У меня на вас виды другие. Ведь вы — москвич? И квартира там у вас есть?

Рональд подтвердил.

— А семья где?

— Со мною была, в Ташкенте. Но жена — научный сотрудник Академии наук. С возвращением ее института из эвакуации она должна будет тоже вернуться в Москву.

— Ступайте, обедать, товарищ капитан! Ожидайте приказа при выпуске.

Выпуск происходил перед ноябрьскими. Капитану Вальдеку поручили слово от выпускников... Кое-кто уже ухитрился приложиться к яствам и питиям, приготовленным в столовой. Другие спешили проститься с училищными дамами — сотрудницами всевозможных служб, библиотеки, учебной части и просто преподавательскими женами. За трехмесячный учебный период возникали у курсантов и скоротечные романы, и даже более серьезные сердечные привязанности. Не избежал такой участи и герой нашего повествования... Были и ночные проводы с гудящей от усталости головой, была одна памятная ночь под открытым небом, с чтением стихов под луной, в душистом стогу сена... Он тогда возвращался, минуя вахту, через забор, зная, что дневалит приятель-лейтенант, не склонный к доносу... Самое странное, что героиня этой ночи ждала со дня на день приезда мужа из Ленинграда. Свою победу Рональд таил ото всех. Была в этой высокой, красивой ленинградской женщине глубокая тайна, и разгадать ее он не сумел. На прощание она торопливо перекрестила его и поцеловала в оба глаза. А муж-полковник... был уже дома. И, кажется, он очень гордился женою и справедливо ею восхищался.

Прибыл, наконец, и долгожданный фельдъегерь с приказом о назначениях — он опаздывал из-за объезда какого-то рассыпавшегося мостика.

Курсантов построили, начальник учебной части внятно читал текст приказа. Иным выпускникам присваивались очередные воинские звания. Всех посылали на прежние работы и должности...

— Лейтенанта Шевелева, прибывшего из Уральского пехотного, направить преподавателем военной топографии в Уральское пехотное... Получите документы на обратный проезд.

Фамилии капитана Вальдека в алфавитном списке не зачитали. И в самом конце приказа о нем было сказано так:

— Капитана Вальдека, Рональда Алексеевича, назначить зам. нач. редиздат. отдела управления, с направлением в город Москву... Товарищ Вальдек, подойдите за проездными документами.

Перемена, вызванная прочитанным пунктом приказа, возымела на училищных администраторов действие как бы магнетическое!

Сам начальник училища, обычно недосягаемый полковник Баба, чуть не на цыпочках поспешил к офицеру, оглашавшему приказ.

— Покажите-ка, покажите, какие проездные документы вы приготовили для товарища замнач РИО! Позвольте, зачем вы даете ему жесткий плацкарт? Ему положено место в мягком вагоне... Исправьте это! А вы, товарищ капитан, уж не забывайте нашего училища и особенно курсов! Будем рады, если вы статью напишете в «Вестнике» об организации дела у нас, на курсах усовершенствования... Но, главное, не забудьте нас при распределении карт, учебных пособий, книг и подписных ваших изданий...