1

1

В июне 1941-го привычное бытие тридцатитрехлетнего коренного москвича Рональда Вальдека столь же внезапно кануло в прошлое, как, бывало, от перегоревшей пробки вдруг погружался во мрак весь лучезарно сиявший квартирный уют.

Как у большинства призванных в армию, война будто очистила его память, стерла пятна, кляксы и тени прошлого. Теперь оно жило в Рональдовой душе светлым и далеким, подобно изображению в перевернутом бинокле или цветным открыткам на странице любимого с детства семейного альбома. И даже самые последние московские впечатления, уже военные, невеселые, предотъездовские, не могли омрачить ностальгического взгляда на прошлое, ибо в те первые дни войны Рональд, как и многие, всею душою постигал спасительный пушкинский завет: «Что пройдет, то станет мило».

Одно из последних московских впечатлений прочно связалось с образом живого Сталина.

Рональд еще в июле, после первых же воздушных налетов на Москву, отправил в эвакуацию жену и маленького Федю. Уехали они куда-то в Башкирию или Татарию с институтом Академии наук, после того, как в московских стенах этого института сгорела от первой же бомбежки большая институтская библиотека, все ученые труды, приготовленные к печати, а в том числе и двенадцатилетняя работа самой Екатерины Георгиевны Кестнер-Вальдек. По иронии судьбы, уцелел от этого пожара только экземпляр последнего издания «Майн кампф», ибо кто-то из доверенных лиц, имевших доступ к таким изданиям, вероятно за поздним временем, не вернул его накануне пожара в Секретный фонд, а спрятал до утра в несгораемом шкафу...

Под конец одного из тех последних июльских дней Рональд Валдек, уже готовый к отъезду в часть, шел из редакции «Иностранной литературы», куда только что сдал большую статью-рецензию о романе Тойн де Фриза «Рембрандт», недавно вышедшем в Амстердаме. Занятый своими мыслями, Рональд пересекал Лубянскую площадь как раз там, где ныне, на месте прежнего изящного Виталиева фонтана надзирает за гражданами с высоты своего цилиндрического постамента сам товарищ Феликс Дзержинский[1].

Тогда же, в июле 41-го, стоял там, в непривычно пустом (после исчезновения фонтана) центре площади, простой милиционер-регулировщик, только уж не в фуражке мирных времен, а в солдатской каске, плаще защитного цвета и с противогазом на боку. Чуть поодаль от него тихо урчали не выключенными моторами четыре черных правительственных автомобиля и полдюжины мотоциклов с колясками.

А еще ближе к станции «Дзержинская», в окружении военных чинов, но при том отчетливо среди всех выделяясь, главенствовал над видимым миром товарищ Сталин, собственной своей персоной.

Мимо него, в раструб метро, похожий на разинутую пасть, вливался управляемый милиционерами тысячеглавый людской поток. Это старики, женщины и ребятишки, напуганные ночными бомбежками и не доверяющие домашним убежищам, торопились пораньше спуститься в метро. Может быть, они спешили потому, что каждый надеялся захватить местечко для ночлега на самой станции, а не в тоннеле, между рельсами. Вот и старались спуститься пораньше, еще до того, как остановятся поезда и эскалаторы. Движение останавливали тогда часов в восемь вечера — с этого времени подземные станции и тоннели превращались в бомбо- и газоубежища для всех желающих. Обычно люди брали с собой легкие свертки-подушечки и одеяла.

С таким ночлежным скарбом людская масса сочилась вдоль шеренги милиционеров мимо Сталина и утекала под землю. Это могло бы напомнить обряд массового жертвоприношения грозному божеству, однако люди, робко поднимая взоры на Сталина, легко убеждались, что божество нынче не гневается и глядит приветливо. Да и была еще у всех свежа в памяти, отдавалась эхом в ушах его недавняя, июльская радиоречь, начатая в необычно задушевном, чуть растерянном и грустном тоне... Сейчас, стоя среди военных на площади, товарищ Сталин время от времени поднимал руку, как бывало в часы первомайских парадов и демонстраций. Ободряющим жестом он напутствовал бредущих в укрытие граждан, которых так и не смог уберечь от налетов. Улыбка Сталина была тоже немного растерянной, грустноватой, иронической, но все-таки — ободрительной, обнадеживающей. Рональду еще никогда не приходилось видеть Сталина в такой близости к уличной толпе. Ведь даже столичные журналисты, всюду поспевающие первыми и давно примелькавшиеся охранникам, обычно не подпускались к вождю на столь короткую дистанцию. Исключения бывали крайне редко — например, при встрече в московском аэропорту группы спасенных челюскинцев или при возвращении в Москву громовского экипажа из Америки. То были трудно объяснимые исключения из общего правила, когда газетчикам позволили стать так близко, что Рональд мог бы коснуться рукава Сталина и ясно разглядел оспины на его лбу и щеках. Возможно, что оба эти случая были следствием простого недосмотра товарища Паукера, начальника оперода ОГПУ.

А тут, сейчас, Сталин, нисколько не жертвуя своим величием, с присущей ему. неторопливостью движений, показывал жестами, улыбкой и тихой речью с окружающими, что он, как и подобает божеству, знает все нужды и чаяния граждан, ибо ничто человеческое ему не чуждо, и возник он здесь, на площади, чтобы порадоваться спокойствию, преданности своего верноподданного народа...

Вечером Рональд покидал Москву, с назначением пока в город Рыбинск, где формировалась его воинская часть. Сцена на Лубянской площади его тронула, особенно ободряющая, сочувственная сталинская улыбка... Перед тем, как запереть квартиру и отдать ключ дворнику, он присел к столу и написал от всей души сердечное письмо товарищу Сталину, со словами признательности за все, достигнутое Советским Союзом под сталинским управлением, в особенности же за длительный, многолетний мир, теперь так коварно нарушенный германским фюрером... Стараясь хорошенько вобрать в память все убранство своего дома, он последний раз обводил пристальным, запоминающим взором полки книг, японские драпировки, фарфор и любимую Катину ветку цветущей вишни из спектакля «47 ронинов» — эту бутафорскую вишневую ветку подарил ей режиссер и глава труппы «Кабуки», сенсей Итикава Садандзи...

Через час он уже ехал в поезде, поначалу до Ярославля, мимо затемненных пригородов с притихшими, нахмуренными домиками и слепыми окнами, оклеенными крест-накрест плотными бумажными полосками.

* * *

Попутчиком был морячок, тоже спешивший куда-то на Север, в свою часть. Ночью они вышли на станции Всполье близ Леонтьевского кладбища — Рональд помнил эти названия со времен Гражданской войны: ведь ему пришлось видеть тогда сгоревший, полуразрушенный Ярославль сразу после подавления перхуровского восстания.

Оказалось: пассажирский на Рыбинск будет лишь после полудня. Впереди целая ночь и утро.

— Может, водой доберемся? Пошли-ка в город!

Переулок сразу привел их к небольшой церкви Владимирской Богоматери. Как вершина темной лесной ели, уходил к небу, терялся в сумраке красный шатер ее колокольни, давно онемевшей, лишенной медногласных своих звонов. Рональда осенило: 21 июля 1918-го священнослужитель именно этого Владимирского храма на Всполье был расстрелян здесь, у кирпичной стены своей церкви якобы за вооруженное сопротивление красноармейцам, атаковавшим Всполье. Впоследствии много раз писалось о том, будто митрополит Агафангел благословил пастырей с оружием в руках сражаться с осквернителями храмов, за что и сам был приговорен к смертной казни. Поделиться ли с морячком этими воспоминаниями? Пожалуй, не стоит...

За церковью вскоре свернули на шоссе, зашагали мимо огородов. Углядели большую яму с раскиданной вокруг землей, еще сыроватой — недавнее попадание авиабомбы! Рональд в дни московских бомбежек успел привыкнуть к свежим язвам земли, морячок-попутчик, ехавший из глубокого тыла, впервые встретился с реальным, недавним следом войны. Значит, правду говорили соседи по вагону: мол, уже не раз немец по ночам кидал... Куда метил? Кто его знает! Может, думал станцию разрушить, а может, по леонтьевским... Покамест, слава Богу, только по огородам попадал...

Говорившего тут же сурово оборвали: «Не трепись! Хватит болтать!»

Рональд сообразил, что речь шла о леонтьевских воинских складах у кладбища! В 1918-м перхуровцы с ходу овладели складами, того боезапаса хватило им на две недели активной обороны с противником сперва втрое, а потом вшестеро превосходившим силы осажденных. Судя по намекам, склады и сейчас не пустуют. Кстати, лишний раз довелось практически убедиться, как много, и притом почти без риска, может извлечь вражеский лазутчик из простейшей обывательской болтовни — в вагоне, на улице, у прилавка...

На рассвете Рональд узнавал издавна памятные ему здания: волковский театр, гостиницу «Бристоль», давно, конечно, переименованную, торговые ряды, воротную башню. За красивой площадью с двухшатровой церковью Ильи Пророка темнел губернаторский сад, а позади... Там, в просветах между парковыми липами, распахивались синеющие волжские дали, начинался ритм арочных полукружий железнодорожного Вологодского моста, возникали силуэты храмов, звонниц, монастырских стен и башен Ярославля. И вся эта древняя краса и гордость волжского града, вся его застывшая в камне история, сотворенная великими безымянными мастерами, при взгляде близком поражала мерзостью полнейшего запустения. Исторические памятники красивейшего из городов на Волге вблизи гляделись так, будто давно находились во вражеских руках, под властью темных, невежественных чужаков, исполненных ненависти и презрения ко всей каменной летописи города.

С верхней набережной спустились к берегу и пристаням. Пароход вверх? Один только что прошел, другой будет вечером. Можно ли до Рыбинска катером? К ночи попадете. Не раньше! Поездом вернее.

Пришлось вернуться на вокзал с первым рейсом трамвая. Только вечером дотащились до места назначения. Здесь расстались: морячок пошел к коменданту станции Рыбинск, Рональд в темноте зашагал к указанному ему школьному зданию, где формировалась новая пехотная дивизия. Командир — полковник Тропинин, начальник штаба — полковник Евдокимов.

Он все пытался угадать, какие обязанности возложат на него в армии. Кем назначат? Куда пошлют? Вспоминая свои сборы в терчастях, тревожился, как бы не поручили ему, скажем, полковую связь. Ведь в радиотехнике он слабоват, хотя в послужном списке значится: командир полковой рации, а в характеристике указано: хорошо справлялся с обслуживанием части радиосвязью. Вот в языках он посильнее: немецкий, худо-бедно разбирается в скандинавских, с грехом пополам изъясняется по-французски, переводит с английского...

На курсах планировщиков при Моссовете неплохо изучил основы геодезии и топографии. Чтение карты — «отлично». Глазомерная съемка — «хорошо». Ориентирование на местности — «отлично»...

Во время сборов отличился при пулеметных стрельбах. А вот строевая на сборах подвела: оценка посредственная (с ротным тогда поцапался, он оценку и снизил!). Нормы ГТО сданы все. Парашютный прыжок. Кавшкола (окончена без отрыва от производства, во времена службы в агентстве связи). Вроде... должна бы найтись такому армейская лямка!

Невдалеке от волжской набережной — затемненное школьное здание. Парадный подъезд — на запоре. Ход со двора. У дверей — дневальный, в штатском, но при штыке сбоку, на поясе... Посылает вверх по лестнице...

Школьный актовый зал со спущенными портьерами на окнах. Вдоль стен, прямо на полу, подостлав пальто и плащи, спят вповалку мужчины разных призывных возрастов. В углу — столик с дежурным журналом, телефонным аппаратом и стоячей лампой под цветным, весьма штатского, домашнего вида абажуром-щитком. За столиком — военный. Два кубаря. На вешалке, радом, кожаный реглан и фуражка с кантами. Рональд козыряет, представляется, вручает воинский документ, слышит в ответ:

— Адъютант командира дивизии лейтенант Воронцов. Из Москвы прибыли? Так и запишем. Вы — поспели 64-м. Вообще-то долговато ехали, но, беря во внимание и учитывая... Что ж, товарищ Вальдек, принимайте этот пост. Вы назначаетесь оперативным дежурным по штабу дивизии №..., или, как мы пока зовемся, части полковника Тропинина. Распишитесь в приеме дежурства... Сдал лейтенант Воронцов. Номер этого аппарата — здесь, на бумажке. Время — ноль часов тридцать минут. Я сосну часок... вон в том классе, но будить не советую. Разбирайтесь во всем сами.

— А где командир части?

— Отдыхает в директорском кабинете. Боже вас упаси тревожить его без крайней надобности. Только по боевой тревоге! Простите за нескромный вопрос, товарищ Вальдек: вы сами... из евреев или..? Ведь Рональд — имя как будто... немецкое? Или еврейское?

— Как будто шведское, товарищ лейтенант. Я русский, из давно обрусевших шведов, старых москвичей.

— Гм! Ну, ладно, там поглядим! Табель прибытия — в ящике стола. Пока у нас 64 души среднего и старшего начсостава. Рядовых, младших командиров — ни одного. Но ожидаем. Просили военного коменданта подбросить.

В третьем часу ночи новоявленный оперативный дежурный по штабу «части полковника Тропинина» стал клевать носом, но тут очнулся настольный телефон. Неуверенно потренькал, потом угрожающе затрещал. Рональд легко узнал в трубке голос военного коменданта станции Рыбинск.

— Вы требовали срочно пополнить вас рядовым составом? Присылайте приемщика, лучше двух. Получите сразу несколько сотен. Понятно?

— А что за контингент? (Рональду вспомнились телефонные команды, звучавшие в кабинете его недавних учеников-гулаговцев.)

— Самый лучший!

— Новобранцы?

— Какие новобранцы! — рассердилась трубка. — Остатки боевой части. Танковая бригада с переднего края. Матчасть побита, личный состав потрепан, теперь следует в тыл на переформирование. Но покамест матчасти для них в наличии не имеется, Москва отказала... Есть указание временно передать этих людей в общевоинские части. Берете?

— Так, они, верно, хотят в свои, бронетанковые войска?

— Мало ли, кто чего хочет. Начальству виднее! Короче: жду ваших приемщиков 15 минут. Не пришлете за людьми — передам другому хозяину. Я не могу эшелон дольше на запасных путях держать. Командую выгрузку! Не подоспеете — пеняйте на себя!

Кого же разбудить для такого поручения? Колебания неуместны, влез в воинскую шкуру — будь тверд! Рональд расталкивает двоих, посолиднее возрастом.

— Фамилия? Звание?

Один оказался Арсеньевым, другой — Курмоярцевым. Оба из запаса, воентехник и интендант. Подходяще угадал! Пока оба собираются, оперативный дежурный отхлопал им на машинке некое подобие воинского удостоверения. Приложил печать, «для пакетов»: за гербовой надо обращаться к лейтенанту или самому комдиву. Арсеньев и Курмоярцев повиновались без ворчания и вышли в темную июльскую ночь.

— Куда привести людей?

— Да покамест сюда, во двор... Там разберемся, как рассветет...

Опять телефон! С пристани. Подошла баржа с низовьев. Лошади. Донцы-четырехлетки. Числом около двух сотен.

— Принимайте! А то волнуются кони, копытами бьют, давно не поены, сопровождающих мало. Баржа уже на якорях у бережка, от вас недалеко. Выходите на набережную, сразу увидите.

— Послушайте, а сбруя есть какая-нибудь? Недоуздки? Седла?

— Не знаем. Шлите приемщиков скорее да побольше.

Однако, черт возьми, что за комиссия, создатель, быть оперативным дежурным вновь формируемой части! Притом, будучи облаченным... в пиджак и шляпу! Попробуй, внуши подчиненному трепет и безответность! Однако действовать надо!

— Подъем! Всем в зале — подъем!

Какая наивность была — расположиться прямо в зале, на глазах любого начальства! Вот тут мы их сейчас и потревожим!

— Фамилия? Специальность на гражданке?

— Захаров, старший лейтенант, из запаса. Агрономом был...

— Стало быть, вы и нужны! Организуйте приемку... конского поголовья!

Когда рассвет сделался многокрасочным, группа Захарова, человек в тридцать, уже возилась на берегу, пыталась подтянуть баржу швартовами ближе к суше, ладила широкие дощатые сходни с борта баржи на полоску глинистого берега, усыпанного ракушками, камешками и всякой мелочью. А тем временем другие расторопные и добычливые приемщики успели пошарить по дворам и сараям. Тащили на себе целый ворох ременных лямок, сшивок и вожжей...

И уже сбегались городские зеваки, раньше всех мальчишки с ближайших домов и дворов. Тащили какие-то шесты, веревочные концы, а то и настоящие недоуздки. Бог знает, где, кем и зачем сохраненные со времен личных хозяйств или извозного промысла.

Сам оперативный дежурный по штабу части рискнул оставить на короткое время свой ответственный пост и сбегал на берег, поглядеть, как идет выгрузка. Разумеется, у телефона был оставлен какой-то временный дневальный. Рональд смог видеть, как по хлипкому настилу свели первого коня светло-буланой масти и с несговорчивым характером. Он храпел, звонко ржал, взбрыкивал, но, поощряемый ремнем и жердиной, все-таки прогрохотал по настилу и, развевая по ветру гриву, понесся было на бульвар, но вскоре смирился, несколько придушенный веревочной снастью, наброшенной ему на стройную, крутую шею. Не знал тогда Рональд, что этого самого буланого коня убьет финская мина через пять месяцев после рыбинской выгрузки... Да и сам Илья Ильич Захаров, толково управлявший выгрузкой, не доживет и до будущего года...

Оперативный дежурный (коротко именуемый «опердежем» постоял еще несколько минут, глядя, как весело пошло дело, убедился, что в него уже дружно вмешались горожане-рыбинцы, преимущественно пенсионного возраста, причем кое-кто из старших школьников бодро восседали верхом на пугливых донцах, а кто и сахар скармливал самым непокладистым, и уж тащили со дворов ведра, чтобы поить тех, кого на бульваре успели привязать к деревцам, — словом, убедившись, что больше ему здесь пока делать нечего, штабной офицер в штатском счел возможным вернуться к телефону. Думал он при этом, сколь велик, толков и умел русский человек, когда начальство не слишком рьяно вмешивается в дело, не тормозит его инициативу, не путается под ногами и не препятствует проявлению здравого смысла и здорового рационализма. Чем сложнее житейская ситуация, тем неистощимее на выдумку проявляет себя этот россиянин, даже горожанин, в особенности провинциальный. Ибо еще не утратил он живой связи с землей, личным хозяйством, домашней скотиной, живой и неживой природой. И если, усилиями нашей государственной власти, партийных идеологов, боящихся этой связи как огня, она ослабнет, забудется и вовсе исчезнет, станет тогда тот же социалистический россиянин в тупик перед любой задачей, какие так любит задавать нам наша неимоверная действительность, непредсказуемая; иррациональная и посильная одним нам, россиянам прежней, предвоенном, а то и прямо дореволюционной выучки, ив каких бы сословий мы ни происходили и какими суффиксами не оканчивались бы наши фамилии, лишь бы душа чувствовала себя российской... Выучку эту мы подчас передаем и сынам, И дочерям нашим подсознательно, вместе с материнским молоком и отцовской российской смекалкой. Еще покамест передаем!

Следующие дни — сплошная круговерть тыловых будней, когда высшая государственная воля незримо властвует над всеми индивидуальными волями, сведенными в противоестественное сборище — армию. В этом суетном мельтешении смешного было больше, чем печального, но уже на все падал багрово-закатный отсвет обреченности и мало кого могла веселить родная российская несуразица. Она была, так сказать, в самом народном характере, где барство и холопство исстари сплетались, как уток и основа. Нелепый крик: «Я приказываю!», обусловленный слабостью, погасил много разумных начинаний, неизменно вызывая иронически-покорное: «Слушаюсь!». Сколько доброго и толкового угробливалось прямо на коню!

Из трюмов барж и из красных товарных пульманов сотнями, тысячами неуклюже выбирались новобранцы и «запасные». Вагонами поступало обмундирование, снаряжение, оружие. Списочный состав трех полков приблизился к штатному. За городом, среди лугового разнотравья, невдалеке от опушки мелколесья, возник палаточный лагерь. Была там и палатка начсостава Первого полка дивизии, куда Рональд Вальдек назначен был ПНШ-5[2]. Этому назначению, оговоренному как временное, предшествовала неприятная беседа с начальником штаба, полковником Евдокимовым. Пожилой кадровый военный, поручик старой русской армии, он держал себя с Рональдом сухо, будто не беседовал, а допрашивал:

— Ваша национальность?

— Русский, товарищ полковник.

— Почему же фамилия нерусская?

— Унаследована от дальних предков, давно обрусевших шведов.

— А имя Рональд? Тоже... от дальних предков?

— В деревне Заречье, Ивановской области, прошлым летом я встретил среди крестьянских ребятишек трех Робертов, двух Эдуардов и одного Рональда. Все это — почерпнуто из отрывного календаря Госполитиздата.

— В дни вашего младенчества еще не существовало отрывных календарей Госполитиздата. Для людей русских существовали святцы, в коих ни единого Рональда не обреталось. Стало быть, крестили вас, надо полагать, не по православному а по немецкому обряду... Где сейчас ваши родные?

— Мать эвакуирована в Куйбышев с семьей моей замужней сестры Вики. Супруг ее — старый большевик, видный партработник Тихий Владимир Евсеич[3].

— А ваш отец?

...К этому вопросу Рональд Вальдек готовился с тайным страхом. Признаться? Дескать, осужденный враг народа! Это значило бы тут же вылететь из списков части. А душа-то просится туда, где решается судьба Отчизны!..

— Отец у меня умер. У нас с ним вообще-то было мало общего.

— Почему?

— Он не одобрял моей женитьбы, и мы... мало общались друг с другом...

— А где он умер? Где похоронен?

(Знают они, что ли, правду? Ведь не знают же? Может, про это всех выспрашивают?)

— В Москве. Похоронен на Введенском кладбище.

— Репрессированные родственники у вас есть?

— Не-ет.

Чтобы отвлечь собеседника от этой скользкой стези, Рональд достает старые свои воинские документы, еще из Отдельного батальона связи. Есть там и характеристика (для вступления в партию). Полковник углубился в чтение.

«Был одним из лучших в массовой работе... Отличник боевой и политической подготовки... Руководил батальонной школой партпроса.

Отличился при тушении пожаров, в условиях, приближенных к фронтовым... Премирован м/к ВИНТОВКОЙ... Премирован полным собранием сочинений В.И, Ленина...»

— Почему же остались беспартийным? Почему не возобновили заявление?

— Решил сделать это опять в армии. При очередных сборах. Потому что мне, педагогу, то есть служащему, пройти в гражданских условиях было маловероятно.

— Хорошо. Временно зачислим вас в Первый полк, помначштаба пять, по штабной-шифровальной службе, сокращенно — ПНШ по ШШС...

Что же, и на том спасибо полковнику Евдокимову. Тягостное чувство, оставленное в душе этой беседой, понемногу развеивалось. И день, и часть ночи занимала служба. Начальник штаба полка капитан Полесьев поручил Рональду «учебную часть». Новый ПНШ контролировал занятия в ротах и взводах, готовил, вместе с комбатами, первые батальонные учения. Рональда поразила слабая подготовка комсостава — не только младшие, но и средние командиры плохо читали карту, забыли уставы, были беспомощны на политзанятиях и лишь строевую подготовку кое-как могли вести с новобранцами. Лужайки под солдатскими сапогами превращались в утоптанный и пыльный плац, хрипло и отрывисто звучали команды, в стороне ржали кони, дымили кухни, а еще дальше, под непосредственным наблюдением ПНШ-5 Рональда Вальдека возник полигон, и уже гремели первые винтовочные залпы и короткие пулеметные очереди.

Когда начштаба полка убедился, что почти весь комсостав в батальонах, ротах и взводах плавает по военной топографии, совершенно не умеет вести глазомерную съемку местности, делать разбивку огневых точек, окопов и составлять стрелковые карточки, пришлось, по предложению Рональда, устроить батальонные топографические курсы, обязательные для командиров всех рангов в полку. Занятия поручены были Рональду, командиру пулеметной роты Андрееву, ПНШ-2 — старшему лейтенанту Захарову и адъютанту Третьего батальона лейтенанту Цветаеву, очень грамотному и толковому командиру. Однажды эти занятия посетил полковник Евдокимов. Он побывал во всех группах и дольше всего задержался в той, где Рональд Вальдек учил командиров глазомерной съемке и боевым графическим документам. Полковнику занятия понравились, он велел в других группах вести их по Рональдовому образцу.

— Где так хорошо изучили военную топографию, товарищ Вальдек?

— В Кавшколе им. Буденного и на курсах планировщиков при Моссовете, товарищ полковник!

— За хорошую инициативу объявляю вам благодарность!

— Служу Советскому Союзу!

Если выпадала Рональду минута передышки, он делился впечатлениями с лейтенантом Арсеньевым, вновь назначенным командиром полкового взвода связи. Арсеньев высказал предположение, что дивизии придется воевать либо под Москвой, либо под Ленинградом, и отъезд на фронт близок!

Роты и взводы получили табельное стрелковое оружие. Командирам выдали личное: до комбатов и старших политруков —пистолеты ТТ, а кому не хватило, тем — офицерского образца наганы. Рональд к раздаче опоздал, ему достался надежный тульский наган под номером НР-106. Патронов приказано было пока не выдавать — командование опасалось драк и ранений. В солдатские книжки и офицерские документы вписали номера закрепленного оружия и все снаряжение — плащ-палатку, флягу, саперную лопату, противогаз... Для хранения винтовок, ДП («Дегтяревский пулемет ручной»), а также секретных огнеметов, выданных в чехлах химвзводу, пришлось спешно устроить переносные стойки-пирамиды, чтобы служили и в лагере, и в вагонах, коли будут машины... Кстати, хороших столяров и плотников было среди запасных много больше, чем хороших стрелков, и особенно пулеметчиков. Спешно превращать плотников в автоматчиков, гранатометчиков и даже снайперов было теперь главной задачей Рональда Вальдека в предотъздные дни августа 41-го...

В душе он считал себя глубоко штатским человеком, но теперь радовался, что следовал «на гражданке» доброму народному завету: «На Бога надейся, а сам — не плошай». Вальдек-отец часто повторял сыну: «Бог-то Бог... да сам не будь плох!»...

Алексей Вальдек с честью прошел всю Первую мировую войну под русским знаменем и под конец этой войны понял, что проиграна она Россией именно из-за несоблюдения древнего завета. Россия пришла к катастрофе через ничем не оправданное военное поражение — ее правительство и генералитет слишком понадеялись на небесное покровительство богоизбранному православному воинству. Но не простил Бог тому, кто оказался перед сильным врагом «плох»! Кто не умел противопоставить ненасытным германским пулеметам и орудиям ни хитроумный огневой маневр, ни стратегические охваты и тактические ловушки, а лишь новые и новые горы православного пушечного мяса... Не простил Бог виновникам тех потерь, того вдовства, того сиротства в народе!.. Отголоски этого мифа благодатной непобедимости Рональд ощущал и поныне, только благодать и избранность понимались по-новому. Дескать, у какого западного пролетария поднимется рука против Красной Армии страны Советов, первого в мире государства рабочих и крестьян!

В заслугу армейским политработникам 41-го года надо поставить немедленный отказ от марксистского понимания классовой солидарности и классовой борьбы. Дескать, товарищ российский солдатик! Перед тобою — враг, фашист! И никаких тебе классовых солидарностей!.. Защити родину, своих детей, самого себя! Убей немца! Будь он хоть трижды пролетарий в солдатской шкуре — продырявь эту шкуру, чем можешь! За Родину! За Сталина! (Впрочем, лозунг последний Рональд часто читал в газетах. Однако за всю свою боевую жизнь он ни разу не слышал его на поле битвы. Ни разу! В атаках и штыковом бою побывал трижды, а крика «За Сталина!» не слыхал.)

Недостатки нашей подготовки к войне бросались в глаза буквально в каждой мелочи. Рональда спасал собственный опыт в Военно-инженерной академии, Кавшколе, и на территориальных сборах. Кое-какую пользу принес и опыт охотничий — приемы скрадывания дичи, бесшумного приближения к цели, маскировки, спартанские привычки в лесу и в поле, опыт ночлегов в шалашах и на сеновалах, привычка ориентироваться в незнакомом лесу, болоте, кочкарнике, умение обуться, не промокать насквозь, навык верховой езды в темноте, среди бездорожья, бережение сил коня и собственных... Все это, оказывается, облегчало тропу военную, особенно разведывательную...

А вот у пожилых командиров из запаса, у новобранцев из высших учебных заведений, а то и среди кадровых военных, выпускников спецучилищ и даже военных академий обнаруживались зияющие провалы в боевой подготовке! Рональд Вальдек про себя высчитал и даже Арсеньеву, новому другу, поведал, что новых видов оружия почти никто не знает, не только среди солдат, но и среди комсостава. Три четверти командиров лишь в Рыбинске, на батальонных учениях, впервые увидели миномет, девять десятых впервые увидели и заполучили в руки автомат типа ППШ и ППД,» равно как и винтовку СВТ. Половина никогда не бросала рунной гранаты (в том числе и сам Рональд), ни РГД-33, ни Ф-1, ни старой ручной, с кольцом (Рональд бросал только учебные, а боевую разбирал разряженной, «теоретически»).

Младший лейтенант Арсеньев, ленинградец, выпускник Н-ского военного училища связи, признавался Рональду, что за три училищных года всего два раза выстрелил из винтовки, лежа и стоя, никогда не держал в руке пистолета, никогда вблизи не видел пулемета (только в кинофильме «Чапаев»...). В училище главное внимание уделялось строевой подготовке, особенно за полтора-два месяца перед Октябрьскими и Майскими праздниками, что знаменовались военными парадами.

— А как было с техникой связи?

— Да все больше на теорию налегали... Практически имели дело с несовременными рациями, вроде старушки 6-ПК. Командование все заверяло, что важнее всего — постичь главные принципы конструирования, уметь читать и самим строить схемы, а «в случае чего», мол, в наше распоряжение сразу поступят новейшие, компактные чудо-станции, покамест строго засекреченные. Но вот сейчас «случай чего», похоже, уж наступил, а чудо-станций... хм... не видно! Поступило шесть приличных приемо-передаточных раций на всю дивизию, две дали мне, для Первого полка. А как их делить между тремя батальонами — это уж там видно будет.

Загадочное и влекущее ТАМ близилось с каждым часом...

Как-то утром, после начала занятий, вестовой из штаба принес Рональду приказание: приготовить личный состав части к принятию воинской присяги. Занятия отменялись. Всем, у кого нет отметки о воинской присяге, следовать на построение...

У Рональда отметки не оказалось, хотя в терчасти построение на присягу было особо торжественным и осталось в памяти. Теперь пришлось присягать вторично.

Начальник штаба Первого полка, стройный украинец, капитан Полесьев, кадровый военный из последнего, уже ускоренного выпуска Академии имени Фрунзе, собрал весь состав своего штаба, от ПНШ-1 до писарей и вестовых, велел разграфить лист, принести портрет Сталина, поставить под ним раскладной столик, накрытый красным полотнищем, и громко, торжественно стал читать, фраза за фразой, текст присяги, а строй штабных повторял каждую фразу хором.

«Я, сын трудового народа, гражданин СССР, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии. Перед лицом трудящихся классов СССР и всего мира я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело и , как зеницу ока, хранить народное и военное имущество от порчи и расхищения. Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину беспрекословно выполнять все приказы командиров поставленных властью рабочего и крестьянского пр-ва. Я обязуюсь воздерживаться сам и удерживать товарищей от всяких поступков, унижающих достоинство гражданина СССР, и все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся. Я обязуюсь по первому зову рабочего и крестьянского правительства выступить, на защиту СССР от всяких опасностей и покушений со стороны всех врагов, и в борьбе за СССР, за дело социализма и братство всех народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни. Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, тогда будет моим уделом всеобщее презрение, и да покарает меня суровая рука революционного закона...»

(Лет шесть спустя этот текст был существенно изменен, и ныне воинская присяга принимается военнослужащими при вступлении в армию по тексту 1947 года, о чем делается от метка в воинском документе. Из прежнего, приведенного здесь текста начисто исчезли упоминания о рабоче-крестьянском пр-ве, революционности, освобождении трудящихся всего мира и прочих устарелых вещах).

Довольно неожиданно для Рональда Вальдека, принимая у него присягу, капитан Полесьев сердечно пожал ему руку и как бы изображая жест объятия, дружелюбно, с улыбкой потряс его за плечи. В этом жесте было одобрение и поздравление. С этой минуты сердце Рональда Вальдека как бы отдалось во власть этого прямого начальника, и любое пожелание капитана, по части службы становилось законом для немедленного исполнения. Знать, капитан Полесьев уже успел понять, что его новоявленный штабной помощник — лицо интеллигентное, надежное, к любой службе пригодное, не трусливое, романтически относящееся к войне и тайно страдающее от начальнического недоверия, вызванного нерусской фамилией. Должно быть, капитан не впервые сталкивался с подобным явлением, может быть, Рональд напоминал ему кого-то из товарищей или даже начальников, отмеченных той же трагической «Барклай-де-Толлиевой» печатью...

После присяги полк лениво вернулся к занятиям. Рональд сидел у Арсеньева. Комвзвода связи крутил ручки, шаря по эфиру. Бодрый марш Чернецкого. Скороговорка на чужом языке... Слова: «Смоленск, Рославль, Ярцево»... Арсеньев торопливо выключил приемник: к палатке шел помкомвзвода.

Итак, бои — в 300 км от Москвы! Ленинград окружен с трех сторон. Прибалтика и Белоруссия потеряны. На юге, похоже, полный разгром — чужие танки в полях под Киевом, Одессой, вот-вот будут в Донбассе... В Молдавии — румыны. Украина опять слышит немецкие команды... Хуже 18-го года!

Помкомвзвода вошел, позвал командира к телефонному коммутатору. Оказалось: вагоны уже на станции Рыбинск!

Через час их осмотрели отцы-командиры, в том числе и Рональд. Тут он имел возможность представиться комполка, подполковнику Белобородько. Его куда-то посылали за пополнением, пока начштаба капитан Полесьев управлялся с формированием. Подполковник Белобородько — покладистый, полнотелый, с очень симпатичным, добрым лицом. Полная противоположность капитану Полесьеву — поджарому, чернявому, гибкому, злому, решительному. Рональд испытывал к нему почти юношескую влюбленность...

Вагоны оказались с готовыми дощатыми нарами. Кое-где поверх нар накидан был подсохший хвойный лапник, уже лишенный запаха леса. Царил в вагонах некий другой запах, застоявшийся, упорный, смешанный из карболки, рыбной вони и отравленного человеческого дыхания... Кое-где на узких, высоких оконцах имелись прочные решетки...

Рональд записывал устные приказания комполка: «Вагоны — вымыть, нары подправить, приготовить аппарели для погрузки лошадей, повозок, вооружения (имелись в виду станковые пулеметы и орудия ПТО, сорокопятки).

Командир спросил Рональда о его воинском звании. Рональд еще не имел его, хотя после завершения второго высшего образования: окончания Кавшколы и парашютного кружка, райвоенкомат перевел его в начсостав, с тем чтобы присвоение звания произошло уже в армии, в зависимости от должности — интендантской, административной или строевой.

— Будем ходатайствовать о присвоении вам строевой, — сказал командир полка. — Не хочу вас наперед хвалить, но капитан доволен вами. Обеспечьте готовность вагонов для погрузки нашего полка... через два часа... И учтите, что комендантом первого эшелона... будете вы! Выберите подходящий вагон для штаба, оборудуйте связь... Пусть Арсеньев даст шлейф к паровозу, другой — на хвост, а штабной вагон присмотрит в средине состава. Кто вам нужен сюда для обеспечения — вызывайте от моего имени...

— Прошу дать команду следовать на станцию, для погрузки, сперва таким подразделениям: пулеметная рота, взвод связи, взвод разведки, рота ПВО, за ними — через час — первый батальон, следом — второй и третий.

— Исполняйте, товарищи командиры! — обернулся подполковник к участникам осмотра. —

Отправление эшелона — в полночь. Пакет с предписанием о маршруте :— серия «Г» подлежит вскрытию на станции Бологое. Как говорится, с Богом, товарищи-командиры!

...Опять все прошло вроде бы само собой. Пятьдесят четыре вагона, наполненных спящими, вагон с лошадьми, три платформы открытых, с пулеметами капитана Андреева, хитроумно приспособленными для зенитного обстрела: на положенных набок повозках пулеметы Максима крепко привязали к колесам, вынули в пулеметах болты грубой наводки... Пулеметчик мог, держась за ручки своего оружия, свободно крутить его на 360 градусов в любую сторону и водить стволом вверх-вниз, почти до зенита... Таких установок учинили шесть, по два пулемета на каждой платформе. Только были они все — в середине состава. Требовались маневры, чтобы поставить платформы в голову, середину и в хвост. Рыбинский военный комендант такой маневр запретил, сказав, что в Бологом можно как угодно переформировать состав, а до Бологого опасность с воздуха не угрожает. Итак, эшелон в 54 вагона, вместивший, за малыми исключениями, весь Первый полк дивизии полковника Тропинина, «сыпал в ночи вагонными дверцами», а его комендант Рональд Вальдек с красной повязкой на рукаве, уже где-то за станцией Сонково уснул в обнимку с телефонным аппаратом, в углу штабного вагона, озаренном лампочкой от аккумуляторной батареи...

В полдень следующего августовского дня прибыли в Бологое. К ним в вагон сел майор Вижель, уполномоченный от Ленфронта... Итак, направление — на Неву!

Коменданту эшелона пришлось столкнуться с первыми трудностями.

Станция Бологое приняла эшелон на дальний запасный путь. Комендант заранее разрешил отлучиться в станционный буфет или ближайшие ларьки не более как четырем-пятерым из каждого вагона, и не дольше, чем минут на двадцать. Командир полка сам пошел к военному коменданту просить маневровый паровоз для незначительного переформирования состава в целях наилучшей противовоздушной обороны.

По селектору сообщало Чудово, что бомбами подожжена спичечная фабрика, поселок фабричный тоже горит, мост под бомбежкой, проходим ли — пока неясно.

Опять тронулись. А вовсе ли исключена вероятность десанта? Комполка приказал ротным держать боеприпасы в готовности к немедленной раздаче... На просьбу наполнить солдатские подсумки патронами, буркнул:

— Пока... воздержаться! А то баловство пойдет... Не усмотрите!

Пищу выдали сухим пайком, с мясными консервами, и свежим маловишерским хлебом. Бачки наполнили горячим чаем — тоже станция позаботилась. Здешняя — Новгородская — область в отличие от только что оставленной Калининской, где еще не изжились настроения «гражданки», успела полностью осознать себя фронтом. Потому здесь и встречали, и провожали защитников, чем могли и как могли!

...К чудовскому мосту подъезжали осторожно. Дым и туман застлали реку. Тяжелая гарь вызывала кашель, слезы в глазах, удушье. Кое-кто в эшелоне даже противогазы пробовал надеть.

Поезд стал от реки в сотне шагов. Рональд и помощник машиниста пустились бегом к мосту. Он маячил неясно сквозь дымовую завесу. Сильно просвечивало пламя огромного пожара на том берегу — догорала фабрика спичек и поселок. Огненная стихия бушевала там, за стеной дымной гари, неудержимо и вольно, совладать с ней было немыслимо. Шагали двое с эшелона по шпалам, глубоко внизу серела вода, быстрая, злая. Похоже, мост мало затронут — кое-где какие-то вмятины на металле ферм... Пути целы.

— Давай, машинист! Быстрее!

Рональд поднялся на паровоз. Тут все знакомо, хотя у этих «Э» в будке просторнее, стоят два инжектора и приборов побольше... Чумазый кочегар подбрасывает уголь в зев топки, машинист открывает ему дверцу длинным удобным рычагом... Поехали!

Небольшая задержка произошла дальше, уже за станцией, против какой-то большой деревни, тоже затянутой дымом. Оказывается, чинили путь, слегка нарушенный бомбежкой. Стоянку обещали на полчаса, не более! И тут кто-то изобретательный придумал поход за молоком, в село. До четырех десятков солдат спрыгнуло на полотно, кто с бачками, кто в надежде поживиться бидоном прямо на месте. А через пять минут на станции Чудово взвыли сирены, захлопали зенитки, и в воздухе, выше гари и тумана, стали развертываться белые шарики разрывов. Немцы опять шли бомбить с воздуха, мост, дорогу и станцию с эшелонами.

Из штабного вагона выскочил телефонист с ручной сиреной. Закрутил рукоять, дал сигнал «воздушная тревога». Зенитчики стали у своих кустарных установок на колени — так было удобнее. Появилось около поезда какое-то высокое дорожное начальство, как будто в генеральском чине

— Эшелон! — кричало начальство. — Вперед! Вам путь открыт! Малым ходом — вперед! Уходите дальше от станции!

Поезд тронулся. Миновал место свежезаделанного повреждения. Тут по обе стороны пути, опираясь на лопаты, стояли солдаты-железнодорожники, жестами показывали: легче, легче, тихонько, вперед, вперед... А позади бежали люди с бидонами и бачками... Кто-то успел вскочить в последний вагон, кто-то отчаянно махал и кричал...

Чужое начальство как будто знало весь план движения частей:

— Сядут на следующий эшелон вашей дивизии! Давайте ход полный!

Там, позади, уже шел воздушный налет. Слышались взрывы, свист авиабомб, стрельба, взметывались фонтаны искр на пожарище, и страшно было за оставшихся... К слову, они действительно сели в следующий эшелон дивизии и присоединились к Первому полку уже на боевом рубеже. Иначе коменданту эшелона не избежать бы новых осложнений: потерять чуть ли не сорок «дезертиров». Пожалуй, и головы бы не сносить! Верный срок — как потом стало привычно формулировать, житейские опасности на новорусском языке! Ибо прежде формула «попасть под суд» еще не значила безусловного приговора: слово «суд» имело значение прямое: человека, его поступок судили, т.е. обсуждали, проверяли, выясняли, взвешивали, определяли степень вины, часто оправдывали. В эпоху же, когда Рональд Вальдек находился в расцвете своих лет, попасть под суд значило просто: получить срок, притом обязательно самый высший по данной статье. Суды будто перевыполняли свои планы, как все прочие учреждения, ведомства и предприятия. Одни — перевыполнили по намотке моторов, другие — по намотке трансформаторов, а судьи — по намотке сроков!

От Любани до Тосно миролюбиво царил в пригретом воздухе дремотный аромат лесной хвои. Высокие сосны с бронзовыми стволами и зеленой куделью крон, темные до синевы елки, смолистый и пахучий можжевельник, живые, благоуханные, еще красовались на корню, но были уже обречены войной, ее нуждам, ее расточительству: чужая и своя артиллерия, авиация, разведка; рука патриота-поджигателя и родной армейский топор; росчерк генерала, мол, столько-то воздвигнуть дзотов, столько-то землянок, завалов, траншей, командирских НП с накатом в три слоя... Где уж тут уцелеть «зеленому другу», которого и другом-то стали признавать с грехом пополам лишь после войны, а до того восторгались на любой новостройке: тайга отступает!..

...Под Колпиным опять бомбили, и опять эшелон отбивался залпами пулеметного огня. Досталось и нашим: убило лошадь и ранило солдата. В крышах и стенках вагонов стало просвечивать небо сквозь пулевые пробоины. А глубоких воронок по обе стороны полотна, разрушенных зданий, свежих пожарищ попадалось столько, что уж никто не казал на это пальцем и только каждый хмурился, думая о своих — максатихинских, псковских, новгородских... Каково-то им там, далеко ли от них, от малых и слабых, беспощадная колесница войны?

Начались окраины невской столицы. Среди писарей был один здешний. Называл районы, иные улицы, приметные здания этих заводских пригородов. Слова были чужие, сплошь переименованные «профамиленные» и не имеющие ничего общего с дорогими страницами Некрасова, Достоевского и Пушкина. Рональду были с детства чужды антисемитские настроения, но и его коробило от Неумеренного изобилия новых названий. Неужто одни Володарские, Урицкие, Нахимсоны, Свердловы и Люксембурги заслуживают памяти живущих? Неужели лишь у них — заслуга перед городом на Неве? И почему правительствующее лицо, первым бежавшее из города перед угрозой со стороны противника, имеет больше прав знаменовать собою город, чем то правительствующее лицо, кто отвоевал у врага и весь край, и эти берега, основал здесь город, защитил его от иностранной угрозы и перенес сюда российскую столицу, вопреки опасностям и злопыхательству? Впрочем, такие мысли Рональд всегда старался подавлять в себе, но они здесь невольно всплывали...