Глава 3 МНЕ ЗНАКОМО ВАШЕ ЛИЦО

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 3

МНЕ ЗНАКОМО ВАШЕ ЛИЦО

Однажды утром в апреле 1943 года я не спеша прогуливался по Пикадилли. Это было то чудесное апрельское утро (к сожалению, они очень редки), когда все кажется по-весеннему чистым и сверкающим. Грин-парк был действительно зеленым, и даже мрачный фасад Королевской академии художеств, сложенный из портландского камня, казалось, сверкал чистотой. Прохожие, видимо как и я, были очарованы этим теплым весенним утром. Зима ушла, и впереди были длинные солнечные дни. Вести с фронта были приятнее, чем когда-либо раньше. Английские и американские войска приближались к Тунису, чтобы там окончательно разгромить противника. На Восточном фронте немцы были разгромлены в битве на Волге. Удача не сопутствовала и люфтваффе, и английские бомбардировщики по ночам настойчиво опровергали хвастливое заявление Геринга, что ни одна бомба не упадет на немецкую землю.

Обычно, прогуливаясь по улицам города, люди не замечают, что происходит вокруг. Погруженные в свои думы, они движутся почти автоматически, стараясь лишь не столкнуться с прохожими или не попасть под машину. И они вправе поступать так. Но лично я предаюсь размышлениям у себя в кабинете, а на улице наблюдаю за прохожими и держу ухо востро. Не раз я ловил себя на том, что, идя по улице, подсознательно изучаю лица прохожих и стараюсь по виду определить их характер, профессию, интересы. Ведь в конце концов изучение людей — хороших и плохих — и являлось моей профессией свыше тридцати лет, и неудивительно, что я невольно занимался этим даже во внеслужебное время.

Так было и в это апрельское утро. Случайно мой взгляд упал на идущего мне навстречу офицера в голландской военной форме. Будучи голландцем, я, естественно, пристально посмотрел на него. И вдруг мне показалось, что я где-то видел его раньше при необычных обстоятельствах. Он медленно прошел мимо меня. Тогда я обогнал его и остановился у витрины книжной лавки, делая вид, что внимательно рассматриваю книги. Он снова прошел мимо меня.

Я уже писал раньше, что отличная память — необходимое качество контрразведчика. К счастью или несчастью, у меня была как раз такая память. В подтверждение своих слов приведу два примера. Мой отец одним из первых в Голландии установил у себя дома телефон. Тогда еще не было телефонных книжек, и поэтому над телефоном висела табличка, на которой было записано около десятка телефонных номеров. И хотя прошло пятьдесят лет, я до сих пор помню эти номера и фамилии их владельцев. Я также могу вспомнить, например, что мне подарили, когда мне исполнилось три года, и кто преподнес каждый подарок. И эта память — не моя заслуга, а наследственное качество, как если бы я был очень высоким или очень красивым, каким я, слава аллаху, не являюсь.

Да и глупо не использовать своих природных качеств. Многие годы я тренировал свою память. Сыграли свою роль и бесконечные разборы дел. Я мог так «рассортировать» эти дела, что различные факты и события раскладывались у меня в голове, как по ящикам письменного стола. И стоило мне «выбрать» соответствующее «дело», как воспоминания лились широкой рекой.

Так было и сейчас. Я не сомневался, что видел этого голландского офицера раньше, но только мельком. Но где и при каких обстоятельствах? Этот офицер — голландец, рассуждал я, поэтому, вероятнее всего, я видел его в Голландии. Но я не был в Голландии с начала войны, следовательно, если я действительно видел его там, то это могло быть только до 1939 года. Сейчас ему около сорока, я мог видеть его в течение предыдущих двадцати лет, когда он был уже взрослым человеком и внешне выглядел примерно так же, как сейчас. Рассуждая таким образом, я пришел к выводу, что мог видеть этого человека в период с 1923 по 1939 год.

Затем я стал думать над вторым вопросом. Почему у меня в памяти его лицо связывается с какими-то необычными обстоятельствами? Почему, увидев его в голландской форме, я насторожился? Моя память связывала этого офицера с каким-то событием, имевшим отношение к немцам. И, вот так рассуждая, я избрал правильный путь. Дверца соответствующего ящичка в моей памяти широко открылась — и факты посыпались один за другим.

Одиннадцать лет назад, в 1932 году, я встретил этого незнакомца тоже на улице, но в Амстердаме. У него на лацкане пиджака красовался значок вновь организованной в Голландии нацистской организации. С тех пор я не видел этого человека.

У меня возникло подозрение, и я решил немедленно проверить этого офицера. Я послал запрос в голландский военный штаб и вскоре узнал о незнакомце все, что хотел. Это была не совсем обычная история. Гельдер (фамилия офицера) прибыл из Голландии вместе с одним журналистом. Им удалось уехать по общей чилийской визе, которую им дал чилийский посол в Голландии мистер Вега. Они пересекли Францию и Испанию и достигли Португалии. Билетов на самолет там не оказалось, поэтому они пароходом выехали в Кюрасао в Голландской Вест-Индии, откуда отправились в Соединенные Штаты и затем — в Канаду.

Голландские власти сообщили мне, что до войны Гельдер был офицером войск местной обороны, поэтому по прибытии в Канаду был зачислен в голландскую армию, после чего прошел соответствующую подготовку и получил назначение. Вместе с отрядом Гельдер был отправлен в Англию, где его отряд влился в голландскую армию, готовящуюся к освобождению своей страны. Так как он прибыл в Англию в военной форме и вместе с солдатами, он не проходил соответствующей проверки. Голландские власти сочли это формальностью, поскольку Гельдер уже трижды успешно проходил проверку — в Португалии, Голландской Вест-Индии и в Канаде. И, как полагал голландский штаб в Лондоне, он был истинным патриотом и хорошим офицером.

Все это так. История Гельдера не была необычной, хотя далеко не каждый бежавший из Голландии путешествовал с удобствами, имея разрешение на выезд. Но его уже трижды проверяли, и он успешно прошел эти проверки. Что же мог сделать я?

Однако я не мог успокоиться. Мне не давал покоя значок голландских нацистов, который он носил одиннадцать лет назад. Возможно, вступление в фашистскую организацию было ошибкой молодости, но в то же время оно могло свидетельствовать и о действительных интересах Гельдера. Я послал запрос его начальнику с просьбой разрешить мне побеседовать с лейтенантом Гельдером. Моя просьба была удовлетворена. И через несколько дней после того, как я встретил Гельдера на Пикадилли, он явился ко мне в кабинет на Итон Сквере.

Я предложил ему сесть и, пока объяснял, что эта беседа — пустая формальность, присматривался к нему. Гельдер был человеком среднего роста, с коренастым мускулистым телом, начинающим слегка полнеть. У него были маленькие усики, небольшая лысинка, короткие волосатые руки и толстые сильные пальцы. Смуглый, на вид здоровый человек. Он казался образованным и интеллигентным, но было в нем что-то грубое. Скрипучий и грубый голос, какая-то развязность. Этот человек, как видно, привык идти своим путем и наслаждаться жизнью. (Как я узнал позже, солдаты не любили его за упрямство и несговорчивость.)

Здесь я хотел бы отклониться от темы. Уже в первые годы работы я понял, что контрразведчик, прежде чем вести допрос, должен собрать как можно больше сведений о подозреваемом. А будучи начальником следственного отдела в Королевской викторианской патриотической школе и позднее начальником голландской контрразведывательной миссии при главном штабе экспедиционных сил союзников в Европе, я учил своих подчиненных вести первый допрос по заранее намеченному плану. До допроса на каждого подозреваемого заполнялась анкета. В ней содержались следующие вопросы: а) имя и фамилия, возраст, место и год рождения подозреваемого; б) имя и фамилия, год рождения отца, матери, братьев и сестер, их местопребывание; в) фамилия, год и место рождения, национальность жены и ее родителей, девичья фамилия жены и ее матери; г) образование и знание языков; д) занятия с момента окончания школы, перечисление стран и городов, в которых подозреваемый был по делам службы или во время отдыха. Последним стоял вопрос: «Состояли ли вы когда-либо членом какой-нибудь политической организации или партии?»

Эта анкета преследовала двойную цель. Во-первых, она содержала основные сведения о подозреваемом, что служило основой для первого допроса. Во-вторых, если подозреваемый выступал под вымышленной фамилией, его легко было разоблачить. Человек, который выдает себя за другого, заранее выучивает автобиографию. Однако вполне вероятно, что он не сможет без запинки подробно рассказать о своих родственниках. Во время допроса он может не сразу сказать возраст своей двоюродной сестры или назвать девичью фамилию вымышленной тещи, что немедленно выдаст его.

Из ответов Гельдера на эти первые вопросы я узнал, что он родился в еврейской семье, но перешел в католичество, так как женился на бельгийке дворянского происхождения. До войны он был директором отделения крупной американской кинокомпании в Голландии. Одно время служил в войсках, имея чин лейтенанта. На все мои вопросы Гельдер отвечал без запинки. А когда я наконец спросил его, состоял ли он членом какой-либо политической организации или партии, он твердо ответил: «Нет, сэр!»

Я сразу же переключился на вопросы, связанные с его выездом из Голландии во время войны.

— Можете ли вы вспомнить день и час, когда вы пересекли голландско-бельгийскую границу?

— Извините, сэр, но я не пересекал бельгийской границы.

— Не пересекали?

— Нет, сэр. Только по воздуху. Сначала мы отправились во Франкфурт в Германии, а оттуда через Швейцарию попали в Южную Францию и, наконец, в Испанию и Португалию.

— Это похоже на туристское путешествие, — заметил я. — Но скажите, как вам удалось проехать через Германию? Любой человек, которому посчастливилось получить разрешение на выезд из оккупированной Европы, изберет кратчайший путь. К тому же немцы не дураки, чтобы позволять эмигрантам путешествовать по Германии, где они могут собрать ценные сведения о военных объектах и результатах бомбардировок союзников.

Гельдер громко рассмеялся. Это был и горький и торжествующий смех.

— Дело в том, сэр, что и мой друг и я имели чилийские визы. А немцы с уважением относятся к подобного рода документам.

Ответ Гельдера не убедил меня, но я промолчал. Даже если немцы и отнеслись с уважением к чилийским визам, у них не было причин не отправить Гельдера и его друга журналиста кратчайшим путем. Кроме всего прочего, Гельдер был евреем. Я знал, что в глазах гестапо еврей всегда еврей, независимо от религии. Женитьба Гельдера на христианке высокого происхождения могла спасти его от заключения в концентрационном лагере, но она не могла избавить его от постоянного надзора и периодических допросов в гестапо. Любой еврей, как бы богат и известен он ни был, являлся анафемой в глазах гестапо. По-видимому, Гельдеру не разрешили бы покинуть Голландию да еще проехать через Германию, если бы он и его компаньон не были полезны немцам.

Около двух часов расспрашивал я Гельдера о его довольно странном путешествии. Постепенно его самоуверенность исчезла, и за ней я увидел труса. Гельдер сознался, что, когда он и его друг ехали во Франкфурт, их сопровождали официальные представители немецких властей. По прибытии во Франкфурт они также не были предоставлены самим себе. Об их дальнейшем путешествии заботились опять-таки немецкие власти.

Я прервал допрос и отпустил Гельдера. Он облегченно вздохнул. Но я предупредил его, что мы еще встретимся и что он услышит обо мне в течение ближайших двух суток.

Я был убежден, что напал на след преступника, и поэтому немедленно связался с английской контрразведкой и попросил прислать на следующий допрос Гельдера двух офицеров в качестве наблюдателей. Условились, что второй допрос состоится в 10.30 утра следующей субботы.

Наблюдатели приехали вовремя и сели в углу моего кабинета. Я не представил их Гельдеру и не обращался к ним, дав тем самым ему понять, что они будут присутствовать на допросе в качестве наблюдателей. Я начал с тех же вопросов, касающихся его прошлого, и в конце концов снова спросил: «Состояли ли вы в какой-нибудь политической партии или организации?»

Он посмотрел мне прямо в глаза и ответил:

— Нет, сэр.

Я продолжал пристально смотреть на него:

— Лейтенант Гельдер, можете ли вы дать честное слово офицера, что скажете правду, если я задам вам еще один вопрос?

— Да, сэр, — ответил он.

— Состояли ли вы в какой-нибудь политической партии или организации?

— Нет, сэр, — снова повторил он.

— Посмотрите мне в глаза и помните, что вы дали слово офицера говорить только правду. В третий и последний раз спрашиваю вас, состояли ли вы, может быть очень короткое время, в какой-либо политической партии или организации? Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать мне.

Гельдер напряг лицо, будто старался что-то вспомнить. Вдруг он резко покачал головой и, смотря мне прямо, в глаза, ответил:

— Нет, сэр. Я никогда не состоял ни в какой политической партии или организации. Вы просили говорить правду, и я говорю ее. Даю вам слово.

Я молчал, а мысль лихорадочно работала. Я не сомневался, что Гельдер лгал, но мне было трудно доказать это. А память могла подвести меня, особенно если учесть, что с тех пор произошло много важных событий, в которых я играл не последнюю роль. Я решил взять его на испуг. Если это не поможет, тогда дело придется прекратить. Я выпрямился и, строго глядя на него, сказал:

— Лейтенант Гельдер, трижды я задавал вам один и тот же вопрос и трижды вы отрицали, что принадлежали к политической организации. Вы лжете. Откуда это мне известно? Так знайте, двое ваших земляков, пользующихся хорошей репутацией, под присягой показали, что до войны вы были членом национал-социалистской партии. У меня есть письменные показания этих людей. — И я показал ему бумаги, случайно оказавшиеся у меня на столе. Эффект моих слов был поразительным. Гельдер сильно покраснел и смутился.

— Но-это не имеет никакого значения, сэр. Я вступил в эту партию из-за моего тестя... Я никогда не хотел быть членом этой партии, сэр...

Это был прекрасный момент, которым следовало воспользоваться. В течение десяти минут я не давал Гельдеру возможности опомниться.

— Как вы осмелились лгать мне! — кричал я на него. — Вы дали честное слово офицера говорить только правду, а сами трижды солгали! Не один раз, а три раза! И когда, наконец, я уличил вас, вы покраснели и осмеливаетесь утверждать, что это заставил вас сделать ваш тесть. Ваш тесть! Он должен быть очень сильным человеком, чтобы заставить такого человека, как вы, так необдуманно поступить. Итак, вы вступили в партию врагов вашей родины и еще утверждаете, что это «не имеет значения». Позвольте заметить вам, лейтенант, что вы поплатитесь за все это. Вы хотите, чтобы вас разжаловали? Посадили в тюрьму? Или повесили как предателя?

Гельдер начал торопливо оправдываться:

— Я и сам не рад, сэр, что сделал эту глупость. Но я был молод... и только что женился. Мой тесть очень хотел, чтобы я вступил в эту партию, и я решил сделать ему приятное. Но эта партия, сэр, ничего не значила для меня. Я вступил в нее... как в клуб, и даже забыл, что когда-то был ее членом.

Вид у Гельдера был несчастный.

Я молча смотрел на него, а английские офицеры от нетерпения даже наклонились вперед.

— Не думайте, что вам удастся одурачить меня, лейтенант, — продолжал я. — Вы образованный, интеллигентный человек, а не какой-нибудь простачок. Я трижды задавал вам один и тот же вопрос, и у вас было время все вспомнить и сказать правду. Как можно забыть, что ты был членом национал-социалистской партии? Определенные порядки, клятвы... эмблемы и значки... Как это можно так быстро забыть? Вы сознательно лгали мне. Почему? Потому, что хотите что-то скрыть. Но я выжму из вас это «что-то» или вы избавите меня от излишних хлопот и расскажете обо всем сами!

— Но клянусь, сэр, мне нечего скрывать, — пробормотал он. — Поверьте мне.

— За эти полчаса вы уж трижды нарушили свое честное слово. Поэтому не имеет смысла клясться снова, чтобы произвести впечатление, — сказал я.

Мой номер удался. Гельдер был из тех людей, которые веселы и властны, пока все идет гладко, и которые теряются, когда возникают какие-либо трудности. Гельдер был жалок. Он растерял остатки чувства собственного достоинства, а самоуверенности его как не бывало. Жалость к себе и унижение уже светились в его глазах.

Я снова начал расспрашивать Гельдера о его поездке. Пытаясь добиться моего расположения, он говорил без умолку. Оказалось, что Гельдера и его друга журналиста отправили во Франкфурт на немецкой машине. Там немцы дали его другу крупную сумму денег в португальской, голландской и американской валюте. Затем представители немецких властей переправили их через Швейцарию, Южную Францию и Испанию к португальской границе. Гельдер сознался, что вместе с ним весь этот путь проделала его жена.

Я решил снова воздействовать на Гельдера.

— Лейтенант Гельдер, — начал я, медленно произнося слова, — вы преступник. До войны вы исколесили весь мир, занимали видный пост в американской фирме, а американцы не имеют обыкновения принимать на работу круглых дураков. Согласитесь, что вы человек осмотрительный, обладающий определенными способностями.

— Если вы так считаете, сэр, — сказал он, ухмыляясь, — хорошо.

— Значит, вы согласны со мной? Но разве вас не удивляет, что с вами, евреем, нацисты так хорошо обращались? Ведь они ненавидят евреев. Им доставляет удовольствие издеваться над евреем, как бы безвреден он ни был. Но с вами они обращались иначе. Для вас они ничего не жалели. Заботились о вас на протяжении всего вашего путешествия, даже ваша жена была с вами. Если бы вы были гаулейтером, они не смогли бы обращаться с вами лучше. Вам не кажется это странным?

— Теперь, когда вы все представили в таком свете, это действительно кажется странным. Но тогда я принимал все это как должное.

— Давайте, Гельдер, наконец, говорить серьезно. Как вы сами согласились, вы не глупы. Вы все время были настороже, так как малейший каприз немцев мог стоить вам свободы и даже жизни. Правда? И с самого начала поездки вы должны были задуматься над тем, почему все это делалось для вас. Не так ли?

— И да и нет, сэр, — сказал он в замешательстве.

— Будем говорить прямо. Вы считали, что все это происходит в силу стечения обстоятельств, не так ли?

Он некоторое время молчал, а потом очень тихо произнес: «Да, сэр».

— Но почему вы сразу не рассказали мне обо всем этом? После того как вы покинули Голландию, вас трижды допрашивали — в Португалии, Голландской Вест-Индии и в Канаде. И трижды вы имели возможность высказать ваши сомнения. Но вы упорно молчали, пока, наконец, я не добрался до вас. Как вы объясните это?

Гельдер лгал и изворачивался, но я не отступал. Наконец он сознался. Перед отъездом из Голландии с ним беседовал герр Кнолле, начальник немецкой шпионской службы в Голландии, который сказал ему:

— Вы поедете через Германию, где многое увидите и о многом услышите. Если вы скажете хоть одно слово об этом или что-нибудь о вашем компаньоне, когда попадете на территорию, не занятую немцами, вы расплатитесь за это. Помните, у немецкой секретной службы длинные руки. Мы везде найдем вас.

— Другими словами, — начал я, — вам и вашей жене разрешили уехать из Голландии только потому, что вы служили прикрытием для немецкого шпиона, этого вашего друга журналиста. И вы знали это, не так ли?

— О нет, сэр, — пробормотал Гельдер. — Клянусь, мой друг честный человек.

— После всего того, что мы уже слышали, вряд ли можно верить вашим клятвам, — заметил я. — Если ваш друг — честный человек, тогда, вероятно, вы немецкий шпион?

— Н-нет, сэр.

— Ну, давайте еще раз разберемся. Вы, еврей, и ваша жена должны были сопровождать вашего друга журналиста до Португалии. Во Франкфурте немцы дали этому журналисту изрядную сумму денег. Вас окружили вниманием, однако начальник немецкой шпионской службы предупредил вас, что вы ничего не должны рассказывать обо всем этом. Как вы сами признались, это довольно странно. И вы сами должны были понять, что служили ширмой для шпиона.

— Да, сэр. Это приходило мне в голову.

— Так вы подозревали, что что-то происходит?

— Да, сэр, у меня были подозрения. Но у меня не было доказательств. Во время войны иногда происходят очень странные вещи, но все это могло иметь очень простое объяснение.

— Да, такое объяснение есть, — прервал его я. — Ваш друг — платный шпион, а вы, вольно или невольно, его соучастник.

Гельдер в волнении начал кусать свои толстые губы. Через минуту он пробормотал:

— Да, сэр. Но я не виновен, уверяю вас.

— Чем дальше в лес, тем больше дров. Теперь ответьте на другой вопрос. Вас допрашивали в Лиссабоне, в Кюрасао и Канаде. Все, что от вас требовалось, так это сказать правду, и тогда ваш друг не смог бы заниматься шпионажем. Но вы ничего не сказали. Почему?

— Я был так запуган, сэр...

Я внимательно осмотрел его с ног до головы.

— Но вы же офицер. Вы носите шкуру льва. Неужели вы трусливый шакал в львиной шкуре и угроза могла заставить вас молчать и тем самым стать соучастником шпиона?

Гельдер был близок к обмороку. Он весь как-то сжался, и форма стала висеть на нем.

— Я хотел рассказать правду, но я был так напуган, — почти прошептал он.

— Вы знаете, что перед лицом закона шпион и его соучастник одинаково виновны?

Он облизал пересохшие губы и чуть слышно пробормотал: «Нет, сэр».

Я решил использовать последнее средство.

— Что вы сделали с пирамидоном[109], который вам дал Кнолле перед отъездом? — резко спросил я его.

Гельдер смутился.

— Он не давал мне никакого пирамидона, сэр.

Вдруг лицо его прояснилось.

— Вспомнил, у моего друга в чемодане был какой-то белый порошок, — быстро проговорил он.

Дело было закончено. Представители контрразведки имели теперь все основания тотчас же арестовать Гельдера. Но я попросил их оставить Гельдера в моем распоряжении на 24 часа и пока не арестовывать его. Я объяснил им, что хотел бы спасти голландскую армию от скандала. Ведь если станет известно, что один из ее офицеров был арестован как соучастник шпиона, разыграется скандал. Они удовлетворили мою просьбу.

Я сразу же связался со своим непосредственным начальством — министром юстиции и военным министром голландского правительства в Лондоне. Мы встретились, я ввел их в курс дела и попросил немедленно уволить Гельдера из армии. В тот же день решением чрезвычайного военного суда Гельдер был разжалован и уволен из армии. А на следующий день он был арестован английскими властями, но уже как гражданский человек. Его заключили в тюрьму в Сюри, где он должен был пробыть до конца войны. Затем предполагали отправить его в Голландию для предания суду. Было признано, что Гельдер потенциально опасен и поэтому не может оставаться на свободе. Но Гельдер так и не предстал перед судом. Примерно через год после его заключения на тюрьму был совершен воздушный налет. Одна или две бомбы упали вблизи тюрьмы, и Гельдер, не выдержав этого потрясения, умер от разрыва сердца. Как я уже говорил, он был труслив. Одновременно с арестом Гельдера голландским властям в Канаде была послана телеграмма, в которой предлагалось арестовать журналиста, приехавшего вместе с Гельдером и все еще находившегося там. Этот журналист, я пока не могу назвать его фамилии, был отправлен в Англию, где содержался в тюрьме до конца войны. Затем его отправили в Голландию для предания суду.

Награда, которую я получил за участие в этом деле, была и неожиданной, и приятной. Я получил официальное письмо с поздравлением от голландского министра юстиции в Лондоне, в котором восхвалялось искусство, с которым я провел дело Гельдера и его спутника. Контрразведку часто называют «молчаливой службой». Очень редко работников этой службы официально благодарят. Они должны предупреждать шпионаж и разоблачать шпионов, не рассчитывая ни на благодарности, ни на официальное признание своих заслуг. Я высоко оценил это редкое исключение из практики высших властей.

Здесь я хочу сделать небольшое отступление. При разборе дел о шпионаже (я имею в виду сенсационные открытые процессы) мы склонны забывать о невиновных родственниках обвиняемого, на которых безжалостно падают презрение и ненависть окружающих. Они не заслужили такого испытания, но в течение ряда лет после судебного процесса люди при встрече с ними многозначительно подталкивают друг друга и, пожимая плечами, говорят: «Вы уже забыли о деле, которое разбиралось десять лет назад?» И это звучит как интересная новость. Так было и с несчастной женой Гельдера. Дворянка по происхождению, она была привлекательной и культурной женщиной. Ее муж вступил в голландскую армию в Канаде, а затем его перевели в Англию. Но она не могла сопровождать его: во время войны гражданским лицам не разрешалось плавать на судах, предназначенных для перевозки войск. Она уехала в Аргентину. Когда там, в голландской колонии, узнали о смерти ее мужа и аресте журналиста X, начали ходить всякие слухи, как это обычно бывает в военное время, особенно в кругу бездельников. Говорили, например, что ее муж умер не своей смертью, а был казнен как шпион в лондонском Тауэре. Сначала госпожа Гельдер была всеобщей любимицей, но теперь ее стали избегать. Никто из членов голландской колонии не имел храбрости заговорить с этой женщиной, так велико было презрение к ней. Тяжело потерять мужа, находясь от него за тысячи километров и будучи бессильной что-либо предпринять. Но еще тяжелее незаслуженно терпеть всеобщее презрение. Жизнь стала для госпожи Гельдер невыносимой.

Как только кончилась война, она с первым же пароходом уехала в Голландию. Там она обращалась к официальным лицам, но они не могли сказать ей ничего определенного. Ее муж умер в Англии до суда, и поэтому даже официальные лица в Голландии мало что знали о лейтенанте Гельдере. Однако ей посоветовали связаться со мной. Она долго разыскивала меня, а я в это время был в разъездах, выполняя важные задания. Нам удалось встретиться только летом 1945 года.

Меня тронуло ее страстное желание узнать правду о муже, правду, которую она не могла узнать в течение двух лет. Но и я не мог всего рассказать ей, так как журналиста X еще не предали суду и дело, в котором был замешан ее муж, еще находилось в стадии разбора. Но я объяснил ей, что она может привлечь к суду любого, кто скажет, что ее муж был шпионом или был казнен как шпион. Я сказал ей, что ее мужа не судили как шпиона и что он умер своей смертью. С этими словами, которые несколько утешили ее, я распрощался с ней. Я презирал этого человека, который купил себе свободу ценой пособничества предателю. Госпоже Гельдер, которая все еще пыталась узнать подробности смерти мужа, я только сочувствовал. Лично я считал дело Гельдера законченным. Но я ошибся. В 1949 году я получил письмо, написанное незнакомым почерком. Это было письмо от госпожи Гельдер. Она писала, что дело журналиста X, обвиненного в шпионаже, только что рассматривалось судом и что он оправдан и освобожден.

Я дважды прочел письмо, не веря своим глазам. Машина закона работала до крайности медленно: шесть лет прошло с тех пор, как был арестован журналист X, и четыре года с тех пор, как его отправили в Голландию, чтобы там предать суду. И вот теперь суд вынес очень странное решение. Громко смеясь, я написал госпоже Гельдер ответ. «Если X невиновен, — писал я, — с чем мы должны согласиться, так как вне всякого сомнения суд внимательно разобрал его дело, то, следовательно, и ваш муж невиновен, ибо он только косвенно был замешан в этом деле. Поэтому Вы имеете право привлечь к суду любого, кто скажет, что ваш муж был шпионом». И это письмо снимало огромную тяжесть с ее сердца. Подписав письмо, я положил ручку и закурил сигарету. Кто-то совершил большую ошибку. Неужели X невиновен? В моих глазах и глазах английской контрразведки X был предателем и шпионом. Но в глазах голландского суда, который разбирал его дело, этот так называемый предатель и шпион оказался патриотом, иначе как же суд мог оправдать его? А если невиновен X, то невиновен и Гельдер. Вот вам вечная проблема — «друг или враг?» Но я по-прежнему придерживаюсь своей точки зрения, когда речь заходит о деле лейтенанта Гельдера.