ГИВИ ЦЕРЕДИАНИ:

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГИВИ ЦЕРЕДИАНИ:

От нашей площадки поднимается узкий внутренний угол. Товарищи атакуют его. Кверху он расширяется, принимая форму воронки. Пройти его там будет трудно.

Воронка глазурованная: когда дневные лучи проры­вают толщу облаков и падают на стену, влажная поверхность воронки сверкает. Мы напряженно следим за ушедшими вперед. Веревка между нами все удли­няется, надежность страховки уменьшается.

Скорость падения и вес падающего с десятиметровой высоты человека возрастают в геометрической прогрессии. Удержать его на десятом метре от опорной точки веревки и хоть немного приостановить падение практи­чески невозможно, даже современные капроновые ве­ревки не всегда выдерживают такой груз. А еще не исключено, что расшатается опорный крюк либо обру­шится скальная порода.

Человеку не дано знать, где и когда он сделает свой последний шаг. Тем более не знает этого альпинист. Но первейший долг альпиниста — выполнять свою обя­занность до последнего вздоха. Остальное — дело судь­бы. Может, он рожден под счастливой звездой? И этого тоже никто наперед не знает.

— Ну-ка, сколько метров, посчитай...— окликает меня снизу Михаил.

— Десять... да, десять метров...

Сверху лишь изредка доносится стук молотка. Между нами опускается плотный туман, и стук почти не слышен.

Молчание длится. Проходит минута за минутой, про­ходит десять минут, двадцать, тридцать... Еще двадцать. Час. Ребята исчезли из поля зрения.

И вдруг снова — точно яблоки с дерева посыпа­лись — наверху застучал молоток!

Мы даже не утираем с лица дождевые капли — до того ли, когда такая радость!.. Наверное, сейчас они проходят воронку.

— Сколько метров? Посчитай, сколько метров!..— снова кричит снизу Михаил. Он и его тезка управились с упаковкой багажа, подготовились к «транспортиров­ке» и с замиранием сердца ждут сигналов сверху.

Интонация Старшего кажется нам странной. Чего он волнуется, ведь пока все в порядке, дело, слава богу, идет хорошо — ребята проходят воронку...

— Стук доносится издалека... Вероятно, они прохо­дят воронку...— кричим вниз.— Видимость плохая, но стук слышится издалека...

Как раз в это время задул восточный ветер, содрал со стены завесу тумана, и мы увидели невероятное — штурмующая связка оказалась всего лишь в каких-то нескольких метрах от нас! Они топтались на освоенной полчаса назад высоте. А мы-то воображали, что они проходят воронку! Какое разочарование! Наша радость оказалась напрасной, преждевременной. Во всем вино­ват был туман. А ведь мы не были новичками!

— Десять метров!..— крикнул я вниз.— Они опять там!

— Тьфу, черт! — чертыхается Джумбер. Я тоже чертыхаюсь — от стыда и злости.

— Необходимо помочь! Ребятам трудно!..— кричит снизу Старший.

Через несколько минут он у нас. Не вытерпел, сам пошел на помощь. Он связывается основной страхо­вочной веревкой и идет к штурмовой двойке.

— Не люблю я эти воронки... Никак к ним не под­ступишься. Попробую обойти сбоку,— сказал он нам и скрылся в новом наплыве тумана. Лишь по колеба­нию веревки понимаем, что он продвигается вперед. А ребята замерли. Видно, выбились из сил. Или по­теряли надежду преодолеть воронку и ищут другой путь?

Проходит несколько минут, которые кажутся веч­ностью.

— Все остаемся на своих местах, пока что-то выяс­нится,— доносится сверху голос Старшего.

Через несколько минут снова застучал дятел. Стук доносится слева. Значит, идут по смежной скале.

Веревка задрожала, дернулась туда-сюда, потом, словно набравшись, сил, тихонечко сдвинулась с места.

Мы выдохнули с облегчением.

Я посмотрел на Джумбера, На лице его вновь проступила едва заметная улыбка, оно как бы освети­лось радостью. Вероятно, то же было и со мной.

— Ребята, что слышно, как дела? — кричит снизу наш носильщик, оставшийся без пары, Михаил-Млад­ший.

В его голосе — нотки уныния. Несомненно, одиночество действует на него скверно. Человек в горах может преодолеть множество трудностей, но рядом он должен чувствовать плечо товарища, который делит с ним радость и беду.

— Веревка двинулась!.. Я думаю, они штурмуют...— ответил Михаилу Джумбер.

— Ты там, часом, не загрустил? — крикнул я.

— Загрустил? — отозвался он с подчеркнутым удивлением.— Я прекрасно себя чувствую, вот вы-то сами как?

— Чего ты пыжишься, можно подумать, у тебя зва­ный вечер!

— Ага, вот именно, я развлекаюсь в свое удоволь­ствие.

— Никак медом балуешься, а? Подожди, я крикну им наверх, что ты открыл фляжку с медом!..— пригро­зил изрядно проголодавшийся Джумбер.

— А вот и не угадал!.. Ну-ка вспомни, что мы с тобой уложили в кожаную сумку?

— В кожаную сумку? — задумался Джумбер.— Яблоки... яблоки «кехура», пожертвованные семейством Чартолани... Ты брось там копаться, в этой сумке, понял?

— Это почему? Меня жажда мучит, должен ведь я глотку промочить...

— Вот еще! Какое мне дело до того, что тебя жажда мучит!

— Так вот, я тебе говорю, что если у человека есть на Ушбе вода и пища, ему и не грустно и не голодно... И не холодно — у меня здесь целых шесть спальных мешков!

Да, положение наше не ахти какое блестящее: вся провизия у Михаила-Младшего, и снаряжение у него, так что с ним лучше идти на мировую, чем спорить и препираться.

— Что нам ссориться — мы ведь соседи, нас разде­ляют каких-то два этажа, и подъезд у нас один,— начинаю я мирные переговоры,— как говорится, брат для брата — в черный день, то же самое и о соседях можно сказать, верно ведь?

— Это уже другое дело! — смеется Михаил-Млад­ший и, чтобы подразнить нас, аппетитно хрустит кехурой.

— Милостивый государь, простите нас, неразумных, явите милость, помогите истощенным и голодающим! — У нас и вправду уже слюнки текли, так захотелось яблок.

В это время я почувствовал, что веревка качнулась. Потом она с силой дернулась раз, другой, словно вылов­ленная в речке форель затрепыхалась в руке, и посте­пенно заскользила.

Несомненно, ребята прошли целину и поднимаются выше.

Мне хочется кричать от радости, но я встречаю спо­койный взгляд Джумбера, и мое возбуждение спадает. К его влажному лицу прильнули клочки тумана. Я уверен, что Джумбер так же рад, как и я, но он сдержан, он владеет собой.

«Удивительно все же, как ему удается сохранять хладнокровие в такие минуты?» — подумал я. Джумбер Кахиани выглядел таким спокойным, деловым и собран­ным, каким я редко его видел. В эти минуты он был похож на Михаила, о котором говорили, что, мол, не понять, слева или справа у него бьется сердце.

«Я же знаю, что и ты рад, почему ты не кричишь? Крикни!» — обращаюсь я мысленно к Джумберу. Но то­варищ мой будто не замечает моего пристального взора, он упорно смотрит вверх. В каске пожарника он до смешного напоминает белый гриб. Лицо мокрое от дож­дя, капли стекают по щекам, по подбородку... У него характерное для альпиниста худощавое лицо, глаза, привыкшие глядеть далеко вперед, слегка прищурены. Он крепко держит веревку, на другом конце которой — ушедшие вперед товарищи. И если что-то случится и я не смогу помочь,— я уверен, что он сумеет. Если расте­ряюсь я, Джумбер не растеряется. Если мне придется туго, первым на помощь мне придет мой товарищ по связке, он разделит со мной все. Он сделает все, только бы спасти мне жизнь. И если его крюк сорвется и сам он последует за мной в бездну, я уверен, что, летя в лабиринт утёсов, он прокричит мое имя...

Внезапно мной овладело теплое, необычайно теплое чувство, и странное волнение сдавило глотку. Я не знаю, что случилось в те минуты, но что-то мягко и горячо щекотнуло щеку — то была невольная слеза...

«Кого, кого я могу любить больше этого человека? Братьев, родственников? Неужели только кровное родство рождает высочайшую любовь между людьми, а не их взаимопонимание и духовная близость?» — думал я. Мне вдруг страстно захотелось заключить в объятия моего друга и расцеловать его, но, разумеется, я сдержал свой порыв. Я только отнял одну руку от веревки и положил ее на плечо моего друга.

Он взглянул на меня, но вряд ли заметил ту слезу, да и как можно было ее заметить среди бесчисленных капель дождя, струившихся по моему лицу!

— Поднимайтесь по вспомогательной веревке,— услышали мы в это время приказ сверху,— осторожно поднимайтесь...

Первым иду я. Джумбер должен следовать за мной, но он категорически отказывается. Я останусь, говорит он, помогу Михо тащить груз. Михо был один, и ему приходилось труднее всех. Труднее уже потому, что он понятия не имел о том, что происходило в нескольких шагах над ним: основная веревка доходила только до нас.

Шлямбурные крючья, точно серьги, висели на мок­ром граните, веревка увлекала меня вверх. Другой ее конец крепко-накрепко держали мои товарищи, и я не думал ни о какой опасности. Вскоре я миновал непри­ступную воронку. Ее гладкие, словно отполированные стены. На гребне меня встречают ободряющими возгла­сами Шалико и Джокиа. Прильнув к скале, они, словно рыболовную сеть, тянут вверх капроновую веревку.

— А Михаил? Где Михаил? — спрашиваю я, едва снявшись с основной веревки и оглядевшись. Старшего нигде не видно.

— Михаил? — Шалико посмотрел на уходящую вправо трещину.— Он пошел вдоль этой трещины, что­бы хоть наполовину выполнить сегодняшнюю норму.

Трещина представляет собой пояс полутораметровой глубины, уходящий на северо-восток. Метрах в трех от места, где мы стоим, он теряется в густом тумане. Туман поглотил и нашего руководителя. Мы не знали, где он и что с ним, но, уверенные в его мастерстве и сноровке, не особенно беспокоились о нем. А вскоре над нашими головами застучал «дятел». Паузы между уда­рами и отдаленный шорох обозначали преодоленные шаги и метры. Какую радость приносит сознание того, что упрямая скала все-таки подчиняется воле человека!

Наконец появились и Джумбер с Михо, который один тащил все наше походное снаряжение, весь наш провиант.

— Послушай, чего ты смотришь, помоги ему...— окликнул я Джумбера.— Вроде ты для того и остался внизу?

— Хе-хе! А ты знаешь, что он сделал?

— В чем дело? — заинтересовались Шалико и Джокиа.— Что натворил этот бедняга?

— Если бы вы знали, что он натворил!

— Он сожрал целую сумку чудесной кехуры! — изрек Джумбер.— Целую сумку! Когда мы с Гиви его засекли, было уже поздно. В этот момент он дожевывал последнее яблоко. Он не оставил нам даже огрызка!

— Ах, вот оно что! Так бы сразу и сказал, мы бы его угостили хорошеньким осколком скалы. Ай-яй-яй!..— Шалва проглотил слюну.

Михо с преспокойным видом извлек из заднего кармана брюк краснощекое яблоко и звучно откусил добрую половину.

— Глядите, глядите на этого нахала! На этого обжору! — завопил Джумбер, уличая преступника.

— Обжора! Действительно обжора! — единодушно подтвердили остальные.

— Однако!.. Нам тоже не повредило бы сейчас полакомиться яблочком,— неожиданно смягчившись, миролюбиво проговорил Джокиа.— У меня во рту слов­но пустыня — сушь и жар!..

— Подождите, придет Михаил, он вам покажет! — крикнул кто-то.

Мы все знали чрезмерную требовательность и даже суровость Старшего во время восхождений, все наши дурачества он счел бы нарушением режима питания и вообще неуместными.

И в это время веревка дрогнула. Сверху донесся шум. Следом по желобу соскользнул мокрый с головы до пят Михаил. Клочья тумана обвивали его фигуру, точно дым.

Шутки разом прекратились.

Михаил спускался молча. Это означало, что дела неважные. Если бы он решил идти наверх, он не спус­кался бы, а позвал нас к себе.

Михо сразу все понял и стал молча распаковывать груз. Остальные стояли в оцепенении.

— Чего вы застыли, давайте искать трещины для крючьев,— крикнул нам снизу Михо.

Это была обязанность Шалвы и Джокиа. Я с Джумбером стоял на страховке, и, поскольку команды снять страховку не последовало, мы изо всех сил сжимали веревку и во все глаза глядели на Старшего.

Каминная полка, на которой мы находились, оказа­лась удобным местом для ночевки. На ней свободно могли уместиться шестеро. По всей видимости, трещины здесь должны быть. Обнадеживал нас и желоб, по кото­рому спустился Михаил.

Наличие желобов и поясов в горах, тем более у вер­шины, обычно говорит о мягкости грунта. Потому аль­пинисты рады им, они являются как бы залогом того, что можно будет вбивать крючья, минуя трудоемкую и утомительную работу — бурение скалы шлямбурами. Работа эта схожа с трудом каменотеса, но с той огром­ной разницей, что каменотес работает на земле, сидя ли­бо стоя, альпинисту же об этом и мечтать не приходит­ся,— ведь шлямбурные крючья применяются в основном на гранитных стенах отрицательного уклона, где чело­век лишен минимальной опоры. Повиснув на раскачи­вающейся над бездной веревке, альпинист стучит молот­ком. Порой, когда окрестность окутывает туман, погло­щая и пики и пропасти, скрывая и трещины и выступы, ощущение опасности притупляется, но ведь в действи­тельности ничего не изменилось. Может, это и хорошо — туман на какое-то время дает сознанию отдохнуть от огромного напряжения.

— Гамаки, и — спать! Утро вечера мудренее, с но­выми силами найдем и дорогу,— говорит Михаил.— Камнепадов можно не бояться, крыша надежно защи­щает нас!

— Господи, помоги! — бормочет кто-то.

Пока мы все устраивались и укладывались на ночь, сверху почти дотемна раздавался стук. Это Старший не выдержал — еще раз поднялся наверх, к предвер­шинному гребню...

***

Я сижу на обломке скалы. Вглядываюсь в даль — на север. Ничего не видать — плотный туман скрывает Сванэтский Кавкасиони.

Моросит.

Там, наверное, идет снег. Там, на Ушбе, никогда не моросит, там только снежит...

У моих ног начинается Чатинский ледник. Изрезан­ная глубокими трещинами срединная часть его тоже скрыта туманом. Ледник шумно дышит, словно живое существо.

Целый день сижу я на этом обломке скалы и гляжу на север, гляжу во все глаза... Я жду ракет — нет, одну ракету, белую ракету. Но вокруг лишь непрогляд­ный серый туман. Сегодня уже девятое, но ни белых, ни зеленых, никаких ракет нет!

Дождь усиливается. Капли становятся крупнее. Я продолжаю сидеть. Уже девять, а я все сижу... Идет снег. Не видно ничего, совсем ничего. Пусть идет дождь, пусть падает снег — только пусть загорится ракета, белая ракета!

Половина десятого. Темный занавес падает с небес. Мрак поглощает окрестность. Я силюсь преодолеть, победить этот мрак, эту тишину, натиск мучительного ожидания, силюсь взнуздать невидимые секунды и ми­нуты, которые мчатся, текут, как песок сквозь пальцы, неудержимо, необратимо — по лабиринтам бесконечной Вечности...

А я все жду, жду, когда загорится ракета... Белая или зеленая!..