Глава 12

Глава 12

15 июля – очередная инспекция тюрьмы. Проводил ее заместитель коменданта Восточного Берлина политический советник полковник Одинцов. Стройный, подтянутый, держится уверенно и с достоинством – настоящий офицер. Как всегда после осмотра тюрьмы и проверки караула в сопровождении всех директоров прошли в камерный блок. С вечера заключенные надраили пол в блоке. Он сияет, как лед, и настолько же скользкий. Стараясь не отстать от широко шагающих мужчин, чувствую себя на шпильках, как новичок на коньках. В камерах тоже чистота – “министры” всегда так стараются в наш месяц. Вначале, по обыкновению, зашли в камеру Гесса. Вид у него ужасный: все ему надоело, и жизнь тоже. Да и наш врач подтверждает, что у Гесса сильная апатия и депрессия. У Шпеера нет “никаких особенных вопросов”. “А не особенных?” – спрашивает на великолепном немецком наш инспектирующий. “Нет-нет, спасибо, все в порядке, вообще нет вопросов”. Характерно, что в наш месяц никогда нет вопросов и жалоб.

Крепкого телосложения, с широким лбом, крупными руками и железными нервами, карьерист, выслужившийся до высоких чинов, Альберт Шпеер всегда умел ловко пользоваться искусством лести. Будучи типичным представителем молодых людей своего поколения со средними способностями, Шпеер увидел свою удачу в 1932 году и ухватился за нее. Нацистам понадобилось украсить свой новый штаб в Берлине. Шпеер получил заказ, и его работа понравилась нацистам. Он был удостоен звания “Общественный архитектор № 1”. Митинги, выставки, украшения улиц – все это Шпеер держал в своих руках, умело используя любовь Гитлера к гипертрофированной помпезности.

Приспосабливая свой архитектурный стиль к вкусам Гитлера, Шпеер в возрасте 28 лет стал его личным советником по архитектуре. “Мне дали помещение под мастерскую на Унтер-ден-Линден, которое сообщалось напрямую с Рейхс-канцелярией, – рассказывал Шпеер в Шпандау своим подельникам. – Выкроив свободное время, Гитлер приходил ко мне и сам подправлял карандашом некоторые мои эскизы новых зданий”.

Содружество Гитлер – Шпеер породило множество гигантских прямоугольных зданий с массивными колоннами и орлами наверху. Они вместе перестраивали города, и Шпеер смог укрепить свои ранее завоеванные позиции. Будучи в высшей степени самолюбивым, Гитлер ревниво выдавал мысли Шпеера за свои собственные, а Шпееру хватало ума “не замечать” этого.

Когда в 1942 году при таинственных обстоятельствах в авиакатастрофе погиб генерал Фриц Тодт, соперник Шпеера, Гитлер поручил Шпееру закончить работы по возведению громадных фортификационных сооружений на предполагаемом участке открытия второго фронта союзническими войсками. Назначил его рейхсминистром вооружения и боеприпасов, начальником военно-строительной организации, президентом Рейхскомитета по архитектуре. В 1943 году ему была оказана особая “честь” – Альберт Шпеер был признан в высших нацистских кругах равным с Геббельсом, Гиммлером и Деницем. Потому-то “мирный” архитектор, под руководством которого создавались секретные ракеты Фау-1 и Фау-2, а также подводные лодки, занял место среди военных преступников и заслуженно получил срок и свою камеру в тюрьме Шпандау.

Шпеер публично признал свою вину в Нюрнберге. А здесь, в Шпандау, продолжал работать, как он однажды выразился, для будущей Германии. На его столе всегда лежали тетрадь для рисования, множество рисунков и чертежей. По специальному разрешению директоров тюрьмы Шпеер сам выкрасил стены своей камеры в зеленый цвет. “Мне захотелось покрасить камеру в такой цвет, – писал он в своей просьбе, – потому что это лучше для глаз, утомленных столькими годами ночных проверок”. По рекомендации врачей его просьба была удовлетворена.

Освещение камер в течение долгих лет являлось больным вопросом как для Шпеера, так и для Шираха. Камера освещалась единственной лампочкой, заключенной в защитную решетку. Она давала настолько слабый свет, что едва можно было читать. Шпеер и Ширах постоянно жаловались, что им приходится напрягать зрение.

Во время послеобеденного отдыха, а также вечерами до выключения света Шпеер занимался черчением, рисовал эскизы промышленных зданий, жилых домов, стадионов и улиц, а также автострад. В связи с неимением циркуля (последний считался опасным предметом) Шпеер чертил окружности от руки.

Работавшая в свое время у Шпеера секретарша вспоминала его как невероятно неаккуратного человека. Он и в тюрьме не изменил своим привычкам. Однако, как и большинство неаккуратных людей, он обладал способностью находить, казалось, безо всякого труда любой документ или рисунок, в каком бы беспорядке ни был его стол. А вот в отношении почерка тюрьма оказала на него благотворное влияние – его почерк стал аккуратнее и разборчивее. “Это “заслуга” цензоров”, – говорил он.

У Шпеера было четыре сына и две дочери. Он так же, как и Ширах, находясь в Шпандау, унаследовал имущество и деньги. По завещанию матери Шпеер стал владельцем значительной собственности и ценных бумаг. Раньше в Берлине у него был огромный особняк с большим садом и плавательным бассейном, но его полностью уничтожила английская авиация. Свои средства Шпеер вкладывал в основном в ценные бумаги. После суда его активы были арестованы, но жене разрешили брать с арестованного счета в банке 450 марок ежемесячно как матери многодетной семьи, хотя максимально разрешаемая сумма для снятия с подобных счетов составляла не более 300 марок.

Предпринимались попытки расследовать предположения о том, что часть капитала, нажитого Шпеером при нацистах, была перемещена на счета матери. Однако результаты расследования мне неизвестны. После смерти матери, а также отца Шпеера, тому отошли значительные средства и особняк с надворными постройками под Гейдельбергом, в котором жила семья Шпеера вплоть до переезда в 1953 году на новую квартиру в самом Гейдельберге.

На стене одной из комнат новой квартиры висел карандашный рисунок в простой деревянной рамке. На переднем плане – изображение пожилой женщины в черной шали, сидящей у основания двух разрушенных массивных греческих колонн, руин утраченной архитектуры. На заднем плане возвышалась горная цепь. В правом нижнем углу – инициалы Альберта Шпеера. Рисунок был закончен Шпеером в апреле 1948 года и с разрешения администрации тюрьмы передан семье. Женщина в трауре олицетворяла его мать, лишившуюся сына. Она среди руин – его мечты и надежды, все, что он строил, уже разрушено. Горы, которые он когда-то любил, символизировали мечту Шпеера о свободе.

Жена Шпеера, Маргарет, говорила, что ее муж сейчас живет только детьми, но они оба пока не разрешают им посещать тюрьму, опасаясь, что у детей сложится неправильное впечатление об отце, которого они знали очень мало.

Во время ареста Шпеера в 1945 году самому младшему было полтора года. В годы войны Шпеер часто и подолгу не бывал дома, поэтому дети редко его видели. Маргарет в своих письмах жаловалась на то, что служебная карьера мужа наложила отпечаток и на их брак, отдалила их друг от друга. Она считала, что в Нюрнберге ее мужа судили за использование рабского труда иностранных рабочих и военнопленных, однако добавляла, что не только он один их эксплуатировал. В то же время он, один из немногих нацистов, признал свою вину и был осужден за преступные действия против человечности.

Но за двадцать лет пребывания в Шпандау Альберт Шпеер успел окончательно забыть и свое “чистосердечное” раскаяние на Нюрнбергском процессе, и те проклятия, которыми он осыпал со скамьи подсудимых Гитлера. После освобождения Шпеер вслед за Ширахом взялся за перо, чтобы убедить читателей в том, что Адольф Гитлер – не создатель преступного государства, а “крупная историческая личность”, обладавшая гипнотическим даром подчинять себе массы на их же благо. В своих мемуарах Шпеер то и дело сбивается на творческую одаренность Гитлера: “Из него мог бы получиться неплохой архитектор, у него был талант”.

Еще в Нюрнберге Шпеер сказал суду: “Будь у Гитлера друзья, я стал бы его другом. Я обязан ему восторгами и славой моей юности, равно как и ужасом и виной позднейших лет”. Возможность же появления кровавого диктаторского режима, отличающегося от всех предыдущих в Германии, Шпеер в своих мемуарах объясняет тем, что “это была первая диктатура индустриального государства в эпоху современной техники, она целиком и полностью господствовала над собственным народом… С помощью таких технических средств, как радио и громкоговорители, у восьмидесяти миллионов людей было отнято самостоятельное мышление, они были подчинены воле одного человека”.

Произнося последнее слово на Нюрнбергском процессе, Шпеер сказал: “Эта война окончилась самолетами-снарядами, самолетами, летающими со скоростью звука, новыми видами подводных лодок и торпедами, которые сами находят свою цель, атомными бомбами и перспективами ужасной химической войны… Как бывший министр высокоразвитой промышленности вооружения, я считаю своим последним долгом заявить: новая мировая война закончится уничтожением человеческой культуры и цивилизации…”

Шпеер нашел в себе мужество и не стал обращаться к державам-победительницам с просьбой о пересмотре приговора. Он считал, что все равно любое наказание ему было ничтожно малым по сравнению с теми бедами и горестями, которые они причинили миру.

Шпандау была наиболее тщательно охраняемой тюрьмой в мире, оборудованная самыми современными средствами контроля. Но, несмотря на это, выходит, что существовали какие-то нелегальные каналы утечки информации, которые не могла перекрыть никакая охрана. Каждый лист бумаги и специальная тетрадь, выдаваемые заключенным для черновых записей, подлежали строгому учету. При заполнении тетради изымались и уничтожались. Но, как пишет Шпеер в своих мемуарах, когда он вышел из тюрьмы, его воспоминания насчитывали свыше двух тысяч страниц…

После инспекции камерного блока полковник Одинцов присутствовал на обеде. Гостей было мало, и обед прошел очень официально. С английской стороны был начальник военной полиции полковник Ричардс с женой и дочерьми, а также дочь бригадира Гамильтона. Сам он не приехал, сославшись на занятость по службе. Передал свои извинения и… бутылку виски. На обеде полковник Одинцов высказал пожелания более тесного сотрудничества между английскими и русскими офицерами. В ответ англичанин вспомнил свою службу в Иране и добрые отношения с русскими офицерами.