Глава 10

Глава 10

Конец октября 1959 года. С 1 ноября мы заступаем на дежурство по охране тюрьмы. Председательствующим на заседаниях директоров будет советский директор. Мне нравятся эти напряженные дни подготовки к нашему месяцу. Мы с директором проводим в роте охраны комсомольское собрание. Беседуем с молодыми солдатами. Рассказываем им о войне, о Нюрнбергском процессе, о том, какую важную задачу предстоит им выполнять: охранять Межсоюзническую тюрьму Шпандау, в которой сидят трое главных военных преступников бывшей нацистской Германии. Подбираем лучших, рослых и симпатичных ребят. Напоминаем им о необходимости строгого выполнения уставных требований, а также призываем быть особенно бдительными. Наши выступления слушают очень внимательно, сознавая важность предстоящей задачи и свою ответственность во время ее выполнения.

Смена караула обычно проходит нормально. Как переводчику работы мне значительно прибавилось. Кроме еженедельных официальных заседаний директоров, регулярных заседаний врачей, проведения цензуры и свиданий заключенных с родственниками, приходится ежедневно бывать в тюрьме, сопровождая директора при решении им многочисленных организационных и хозяйственных вопросов.

Наш месяц в этом году сразу же начался необычно. Гесс после некоторого затишья снова начал выкидывать свои старые фокусы. Еще в предыдущий – французский – месяц он стал отказываться от пищи. Причем делал это тайком: улучив момент, когда его не видел надзиратель, выбрасывал содержимое тарелки в унитаз. В результате за полмесяца он похудел на 10 килограммов и стал весить всего 45,5 килограмма. И это при его-то росте! Все это заметил старший английский надзиратель Чисом, который временно исполнял обязанности директора (Бенфилд уехал в Англию на похороны 83-летнего отца). Какой все же неприятный человек, этот Чисом! Впечатление, что он днюет и ночует в тюрьме. Всегда на месте, живет один, без семьи. Жаден до невероятности! В отпуск в Англию никогда не ездит.

На очередном заседании в наш месяц Чисом предложил внести в протокол заседания директоров свое заявление о состоянии здоровья Гесса и о необходимости его врачебного осмотра. На следующий день во время очередного обхода камерного блока нашим врачом Гесс показал подполковнику окровавленную левую руку, обмотанную полотенцем. Оказывается, утром часов в 10-11, когда дежурный надзиратель был на прогулке в тюремном саду с заключенными Ширахом и Шпеером, Гесс вытащил стекло из очков и попытался им вскрыть вены. Это была уже третья попытка “самоубийства” за время пребывания под арестом.

Первая попытка “самоубийства” была предпринята Гессом сразу по прибытии в Англию. Еще в авиационной форме и летных ботинках Гесс перемахнул через перила лестничного марша. Охранник, услышав шум, мгновенно выхватил пистолет и направил его на Гесса. И только своевременный окрик офицера “Не стрелять!” спас ему жизнь. Гесс сломал ногу и умолял дать ему морфий. От второй попытки “самоубийства” на левой стороне груди Гесса остался небольшой шрам. Это случилось в госпитале в Мандифе в Уэльсе. Гесс схватил столовый нож и легко ударил себя в область сердца. Рана оказалась незначительной.

Объясняя причины попыток “самоубийства”, Гесс говорил, что будущее Германии ему казалось безнадежным, у него наступала депрессия, он буквально сходил с ума. Гесс считал, что их роду свойственны такие генетические отклонения. Он вспоминал, как один из его братьев окончил жизнь самоубийством, а сестра отца была помещена в “психушку” и умерла там молодой. Он был уверен, что причина ее болезни явилась следствием чрезмерного употребления алкоголя его дедом.

Гесс рассказывал, что, когда он еще находился в Англии в плену, агенты секретной службы пытались его убить или довести до самоубийства, создавая ситуации, которые могли бы быть похожими на самоубийство. Он был уверен, что якобы они подмешивали ему в пищу небольшие дозы яда, способные в дальнейшем вызывать неизлечимое заболевание. Он считал, что охрана в Англии догадывалась о его подозрениях, поэтому всегда был настороже. Например, даже если пища подавалась из общего котла, то он никогда не брал кусок мяса, лежащий ближе к нему, так как предполагал, что это делалось специально, чтобы он взял именно этот кусок.

О такой же подозрительности в характере Гесса рассказывает Шпеер. “…Примерно раз в две недели к обеду у Гитлера являлся Гесс. За ним следовал адъютант с весьма необычной емкостью: в отдельных судочках он нес специально приготовленные кушанья, с тем чтобы их разогрели на кухне. От Гитлера долго скрывали, что Гесс просит подавать ему его собственную вегетарианскую пищу. Когда в конце концов Гитлер об этом узнал, он в присутствии посторонних сердито обратился к Гессу: “У меня здесь прекрасная повариха. Если врач прописал вам что-то необычное, она вполне может это приготовить. Но носить сюда собственную еду не следует”. Гесс, уже в те времена склонный к своенравию, пытался объяснить Гитлеру, что его блюда должны содержать специальные биологически активные добавки. В ответ услышал пожелание, что тогда ему лучше обедать дома. После этого Гесс почти не появлялся у Гитлера к обеду”.

В тюрьме же только после предупреждения о наказании Гесс снова стал есть, причем с большим аппетитом. Тюремные врачи прописали ему усиленное питание.

Гесс часто жаловался на чрезмерную утомляемость, которую он связывал с сердечным заболеванием. “У меня часто наступает усталость, почему бы это?” – спрашивал он. Навязчивая идея серьезного заболевания преследовала его с далеких дней юности. Возможность заболеть раком – другой постоянный страх. “Я считаю, что только настоящий доктор может определить рак, – писал он. – В этом отношении я испытываю большее уважение к врачам, связанным с народной медициной, чем к современным практикующим врачам. Я не говорю, что любой гомеопат мастер в своем деле, но гениальность гомеопата состоит в его нетрадиционном мышлении. Один гамбургский гомеопат говорил мне, что рецепт лекарства осенил его ночью. В наше время трудно объяснить успех лечения так называемых знахарей. Так, например, доктора были чрезмерно удивлены положительными результатами, когда фермеры прикладывали свежий коровяк на раны. Хотя эта терапия и давала неожиданно положительный эффект только в случаях лечения гангрены. Совсем незадолго до войны было неожиданно обнаружено, что коровяк обладает необычайными антисептическими свойствами. Гомеопаты никогда не превзойдут алапатов в медицине, у них другой подход, однако я симпатизирую гомеопатам”.

Вначале, когда заключенным Шпандау разрешалось получать книги от родственников, Гесс решил, что современная медицина ему не поможет, и собрал в тюрьме целую библиотеку книг по народной медицине. Кстати, при перелете в Англию карманы Гесса были битком набиты разными таблетками и лекарствами в большинстве своем гомеопатическими. Он взял с собой не только тонизирующие витамины, глюкозу и снотворные таблетки, но и так называемый эликсир, полученный шведскими учеными по рецептам тибетской медицины. Он считал, что этот эликсир будет служить прекрасным средством для остановки кровотечения.

Комментируя это, Британский медицинский исследовательский совет писал: “Совершенно ясно, что набор медицинских средств Гесса свидетельствует о том, что он пытался обезопасить себя на случай непредвиденных обстоятельств и предусмотрел все необходимые лекарства. Так, например, опиум алкалоидный (обезболивающее средство в случае получения травм), аспирин (для снятия головных болей), атропин (для снятия резких болей), а также первитин (для снятия переутомления, вызванного полетом)”.

Находясь в Англии, Гесс непрерывно обследовался как местными специалистами-психиатрами, так и зарубежными. Врачам в тюрьме Шпандау был предоставлен обширный материал по истории болезни Гесса со следующим заключением: склонен к длительному пребыванию в депрессии, во время которой не встает с постели, лежит, заткнув пальцами уши, беспричинно смеется или часами смотрит, уставившись в одну точку. Он всегда отказывался говорить о своем прошлом. На любую попытку вернуть его в разговоре к прошедшему следовал один и тот же ответ: “Не могу вспомнить”. Своего отношения к окружающей действительности он не высказывал, за исключением просьб, заявлений или жалоб, требующих конкретного решения. Заключение психического обследования: вяло текущая шизофрения со следами депрессии, проявляющаяся в мании преследования и необоснованной подозрительности. Часто хватается за живот, катается по полу, стонет от мнимой боли. На вопрос о месте боли перестает жаловаться, но опять начинает все сначала. Единогласное заключение врачей и психиатров четырех держав: “Гесс не является душевнобольным. Способен отличать правильное от неправильного и оценивать последствия своих действий”.

Врачи пытались выяснить, не изменилось ли душевное состояние Гесса после процесса в Нюрнберге. Для решения этого вопроса представители четырех держав обратились к видному американскому психиатру доктору Морису Уэлшу. Побеседовав с заключенным, доктор Уэлш изложил в письменном виде свое заключение. “Прежде всего, – писал он, – я глубоко убежден, что Рудольф Гесс в настоящий момент вовсе не страдает психозом. Нет никаких симптомов, свидетельствующих о галлюцинациях или же склонности к галлюцинациям. Его настроение во время беседы следует квалифицировать как совершенно нормальное. Нет никаких признаков параноидальных изменений в его душевном состоянии. Резюмируя, можно сказать, что Гесс производит впечатление индивидуума с незаурядным умом, отличающимся некоторыми шизофреническими чертами; с другой стороны, есть доказательства, что по меньшей мере дважды у него были приступы истерической амнезии, и он впадал в депрессию, что сопровождалось попытками к самоубийству…”

Американские надзиратели уже давно особо присматривались к поведению Гесса. Принимая во внимание возможное решение его судьбы, они составили коллективное донесение. Вот отрывки из него: “Заключенный Рудольф Гесс не смирился с пребыванием в тюрьме и доставляет руководству тюрьмы те же самые хлопоты, что и раньше. Он прибегает к любым средствам, чтобы уклониться от совместных прогулок с другими заключенными, упорно отлынивает от какой бы то ни было работы, даже рискуя быть за это наказанным. С начала заключения отказывается от свиданий с родственниками. Правда, еженедельно пишет письма, но нередко ограничивается несколькими словами: “Ничего нового, на следующей неделе напишу больше”. Просматривает все разрешенные четыре газеты, но больше всего читает “Франкфуртер Альгемайне Цейтунг”. На вопросы отвечает очень редко, так что о его взглядах почти ничего неизвестно. Его отношения с коллегами крайне плохие, особенно с Ширахом”.

Бывший американский директор тюрьмы подполковник Бэрд в своей книге пишет: “Советские надзиратели считают, что Гесс – обманщик. Французы к нему относятся скорее нейтрально. Американские надзиратели – по-разному. Одни думают, что он – эксцентрическая личность, по мнению других, его маниакальное состояние за столько лет так прогрессировало, что ему уже ничем не поможешь. Постепенно наступает старческий маразм…”

В камере английский надзиратель Чисом обнаружил заранее написанное завещание. В нем Гесс просил его не кремировать, а похоронить в Гейделанге, где его жена содержит пансионат. В конце завещания Гесс с теплотой упоминал всех родных и знакомых.

26 ноября 1959 года на внеочередном заседании директоров приняли решение изъять из камеры Гесса все предметы, которые он может использовать в целях самоубийства. Решили также установить круглосуточное наблюдение за его камерой и держать открытой ее дверь. Санитара тюрьмы Боона – голландца по происхождению – обязали присутствовать при принятии пищи Гессом. В субботу цензоры предложили директорам уничтожить тетрадь с его завещанием.

Трудности директоров Шпандау состояли в том, чтобы, не допуская послабления режима, поддерживать нормальное состояние здоровья заключенных в пределах требований, предписанных четырехсторонними соглашениями. Но жизнь заставляла менять эти предписания, и делалось это, как правило, по настоянию тюремных врачей.

По Уставу тюрьмы врачи должны постоянно обращать внимание на общее санитарное состояние тюрьмы, на условия, которые могли бы отрицательно повлиять на здоровье заключенных, на их физическое и умственное состояние. По совету врачей Дирекция, чтобы сохранить заключенного, могла отступить от требований Устава при исполнении приговора.

Каждые две недели заключенных взвешивали, вес записывали. Лекарства они принимали под наблюдением врача или санитара. Опасные или содержащие яд препараты хранились под замком, и ответственность за их сохранность возлагалась на дежурного офицера-врача. Можно было получить консультацию врачей-специалистов, если тюремные врачи видели в этом необходимость. В случае опасного заболевания заключенного Дирекция могла сообщить его священнику и поставить в известность родственников.

Нововведения в тюрьме фактически начались уже в 1948 году, когда был отменен запрет на общение заключенных между собой во время работы. Позже увеличили им ежедневный рацион питания до 2702 калорий, разрешили лежать на койках в любое время, когда они находятся в камерах (раньше это разрешалось только в определенное администрацией время). Разрешили организовывать работу в помещении в случае неблагоприятной погоды, а также были приняты и другие незначительные послабления тюремного режима.

На очередном заседании врачей мы предложили американцам более глубоко обследовать Гесса, для чего сделать ему в условиях тюрьмы рентген желудочно-кишечного тракта. Предложение было поддержано. Наш врач обещал, что другие необходимые анализы будут сделаны в течение месяца и информация о результатах будет доложена директором на очередном заседании. Мне, конечно, пришлось изрядно потрудиться при переводе медицинской терминологии на английский и французский языки. Благо, выручило знание латыни, которую, как правило, понимают все врачи, независимо от национальности. После заседания в баре наш врач подполковник Шехуцкий пошутил: “Имей в виду, если не будешь слушаться, будешь переводить при медицинском осмотре Гесса”. Знал, что этого я по-настоящему боюсь.