Глава 20 МАНИФЕСТ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 20

МАНИФЕСТ

Текст «высочайшего манифеста» Александр Второй поручил написать московскому митрополиту Филарету.

Филарет — один из самых реакционных представителей православной церкви и защитник крепостничества. Крепостное право митрополит оправдывал текстами из Ветхого завета. Это Филарет со сворой своих священнослужителей допускал порку крестьян в сельских церквах. Это Филарет и его пастыри говорили о бунтующих мужиках, что они теперь «милостью божьей сосланы в Закавказье и Сибирь».

За витиеватым слогом «высочайшего манифеста», сочиненного митрополитом Филаретом, скрывались все те же дворянские интересы.

… «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами божие благословение на твой свободный труд», — возвещал манифест и тут же указывал, что «крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей».

Манифест провозглашал «состояние свободных крестьян-собственников», но десятью строчками ниже объявлял, что помещики сохраняют «право собственности на все принадлежащие им земли».

Манифест требовал от народа, чтобы он не забывал о своих обязанностях перед царем и помещиками.

«Всякая душа должна повиноваться властям предержащим, воздавать всем должное и в особенности кому должно — урок, дань, страх, честь». И сразу же после цитаты из священного писания манифест предупреждал крестьян, что «было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за сие соответственных повинностей…».

П. П. Семенов — вице-председатель Географического общества.

Н. М. Пржевальский.

А.И. Воейков.

28 января 1861 года состоялось заседание государственного совета под председательством Александра Второго.

В роскошном зале дворца стояла благоговейная тишина. Замерли седые, лысые, в холеных бакенбардах и пышных бородах царские сенаторы, правительственные чиновники, знатные дворяне, члены священного синода. Багровые шеи, тугие подбородки, широкие лбы. Золото крестов и медалей, андреевские ленты, жирные эполеты, черные фраки, шелковые рясы, генеральские мундиры. Государственный совет почтительно ожидал, когда царь откроет заседание.

Петр Петрович, проникнутый величием минуты, нетерпеливо посматривал на мраморные колонны, лепной потолок, хрустальные люстры, на тяжелые гербы, развешанные по стенам.

Гербы, гербы!

Гербы всея Великая, Малая, Белая Руси, царства Польского, княжества Финляндского, королевства Литовского и прочая, и прочая, и прочая…

Царь открыл заседание.

— Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в государственный совет, вы убедитесь, что все, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано…

После короткой паузы царь продолжал:

— Приступая к этому важному делу, я не скрывал от себя всех тех затруднений, которые нас ожидали, и не скрываю их и теперь, но, твердо уповая на милость божию и уверенный в святости этого дела, я надеюсь, что бог нас не оставит и благословит нас кончить его для будущего благодеяния любимого нами отечества. Теперь с божией помощью приступим к самому делу…

При этих словах императора благоговейную тишину зала нарушил какой-то странный шорох. «Что-то быстро проскользнуло сверху вниз по левой от государя боковой стене роскошно убранной залы Государственного совета».

Герб королевства Литовского сорвался с места и упал за спиной царя, обдав его легким облачком пыли. Царь оглянулся — расколотый герб лежал на полу. По залу пронеслась незримая волна страха. Лица всех присутствующих перекосились, вытянулись, сотни глаз устремились на злополучный герб. Надо же было случиться несчастью, да еще в такую историческую минуту! Какой позор — во время речи самодержца всея Руси сорвался герб подданного ему королевства! Что это — небрежность дворцовых служителей? Или чьи-то тайные козни? Или простая случайность?

— Не к добру сие, не к добру, — прошептал митрополит Филарет, сидевший около Петра Петровича.

В мучительной тишине зала был спокоен лишь Александр Второй. Он закончил свою речь и открыл заседание.

Государственный совет верноподданнически одобрил общий законопроект реформы. 19 февраля Александр Второй подписал манифест. 5 марта он был обнародован…

Звонили колокола всех русских церквей. Со всех амвонов попы читали манифест, призывая народ возблагодарить царя-«освободителя». Помещики-крепостники и помещики-либералы устраивали званые обеды. Лилось шампанское, произносились пышные речи. Казенные борзописцы писали, что «народ радостно принял великую реформу». Поэт Сергей Тимофеевич Аксаков славил в своих стихах императора, ведущего «к святому назначению от бога вверенный народ». Историк Погодин вещал, что в день манифеста мужички, «пригладив волосы квасом, пойдут молиться богу и это будет светлая минута, которой ангелы на небеси возрадуются». Губернаторы доносили, что в деревнях и селах ликующие крестьяне пьют водку во славу царя. «Московские ведомости» объявили, что теперь «в России больше нет недовольных».

К верноподданническому хору умиленных либералов присоединил свой голос и Петр Петрович. Он, посвятивший крестьянской реформе три года напряженной работы, искренне верил, что «великий акт не изгладится из памяти русского народа». Молебны, речи, малиновый звон, казенное славословие он принимал за благодарность народа. Он вспоминал: «Я вошел в свою приходскую церковь св. Андрея Первозванного, переполненную народом. По окончании литургии дьякон прочел с амвона громким и внятным голосом Царский Манифест. Все присутствующие бросились на колени перед Престолом Всевышнего…»

А в это время во все губернии посланы генералы и царские адъютанты на случай волнений. Военные гарнизоны приведены в боевую готовность. Полицейским роздали дополнительные патроны. Перепуганные помещики покидали свои имения или же отправляли отчаянные письма в Петербург. «Скверно у нас. Крестьяне бунтуют, не хотят отправлять барщину», — сообщалось из Белостока. «От крестьян ни слова, ни звука радости», — писали из Владимирской губернии. «Газеты безбожно лгут, говоря, будто крестьяне были в восторге: они разошлись из церквей с поникшими головами», — истошно кричали помещики из Херсона.

По всей необъятной империи начались крестьянские волнения. Мужики отказывались работать на барщине, платить повинности, стали самовольно забирать землю, вырубать помещичьи леса. Большое крестьянское волнение произошло в селе Бездна Казанской губернии. Для усмирения крестьян в Бездне царское правительство применило военную силу. Граф Апраксин расстрелял безоружных мужиков. Погиб пятьдесят один человек. Руководителя волнений крестьянина Антона Петрова казнили.

Взбунтовались мужики и в деревне Кандиевка в Пензенской губернии. Бунт перекинулся на окрестные деревни; число бунтующих достигло десяти тысяч человек. Мужики носили по деревням красное знамя, требовали земли и воли, угрожали царским чиновникам. Александр Второй приказал усмирить крестьян любыми способами.

Генерал Дренякин расстрелял бунтовщиков. Четыреста человек выпороли розгами и шомполами, часть из них сослали в Сибирь.

А в это время русские либералы продолжали славить реформу и царя, стараясь не замечать крестьянских волнений. Зато революционные демократы Герцен, Огарев, Чернышевский призывали народ к борьбе с самодержавием и помещиками. Крестьянское движение вызывало у них сочувствие, а в реформе они видели наглый обман народа. И страстно и гневно разоблачали истинную суть реформы.

«Старое крепостное право заменено новым. Вообще крепостное право не отменялось. Народ был обманут», — писал Огарев.

Чернышевский утверждал, что крестьяне, «несмотря на внушение и меры усмирения, остались в уверенности, что надобно им ждать другой, настоящей воли».

Николай Шелгунов и Михаил Михайлов выпустили прокламацию «К молодому поколению». Они требовали передачи всей земли народу. «Если для раздела земли между народом пришлось бы вырезать 100 000 помещиков — мы не испугались бы этого».

Московский студент Зайчневский написал прокламацию «Молодая Россия». Эта прокламация получила необычайное распространение среди передовых русских людей и особенно между студентами. «Россия вступает в революционный период своего существования, — так начиналась прокламация. — Революция кровавая, неумолимая революция, которая должна радикально изменить все, все без исключения основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка…»

Студенческая молодежь восторженно воспринимала идеи революционных демократов. Герцен, Чернышевский, Добролюбов стали ее духовными вождями. В Петербургском, Московском, Киевском, Казанском университетах начались волнения.

Самодержавие жестоко расправлялось с участниками революционного движения.

В стране происходили массовые аресты. Закрывались прогрессивные журналы, воскресные школы, народные читальни. На каторжные работы в Сибирь угнали поэта Михайлова, его друга Шелгунова — в ссылку. По доносу провокатора бросили в Петропавловскую крепость Чернышевского.

Либералы оказались на стороне самодержавия в его борьбе с революционными демократами. Они одобряли царские репрессии против крестьян, не признающих реформу, против революционной молодежи. «Помещичьи губернские комитеты в 1861 году и помещики — мировые посредники (они названы были мировыми, должно быть, потому, что мирволили помещикам) — они так освободили крестьян, что пятая часть крестьянской земли оказалась отрезанной помещиками! Они так освободили крестьян, что за оставшийся у крестьян после этого грабежа надел заставили мужика платить втридорога! Ни для кого не тайна ведь, что при „выкупе“ 1861 года мужика заставили заплатить гораздо больше того, что земля стоила. Ни для кого не тайна, что мужика заставили тогда выкупать не только крестьянскую землю, но и крестьянскую свободу. Ни для кого не тайна, что „благодеяние“ государственного выкупа состояло в том, что казна содрала с крестьян больше денег за землю (в виде выкупных платежей), чем она отдала помещикам! Это был братский союз помещика и „либерального“ чиновника для ограбления мужика…

Крестьянина так „освободили“ в 1861 году, что он сразу попал в петлю к помещику. Крестьянин так притеснен захваченными помещиком землями, что ему остается либо умирать с голоду либо идти в кабалу».[5]

Так рассыпались прахом, обратились в дым мечты и надежды Петра Петровича Семенова об освобождении народа из крепостного рабства.