Глава 15 СУД В ТАШБУЛАНЕ

Глава 15

СУД В ТАШБУЛАНЕ

По илийским берегам цвели эфемеры — мимолетные яркие цветы весны.

Анемоны лиловыми коврами устилали землю, колыхались хохлатки, выпирали из песка широкие листья ревеня. Красные тюльпаны захватили огромные участки. Буйствовали ковыли, дикий чеснок вскидывал к небу дурманящие кисти, играли разноцветьем смолевки, грабельки, мышиный горошек.

Веселая зелень полупустыни отцветала, созревала и погибала в конце веселого месяца мая.

Павел Кошаров то и дело ахал. Румяное, со вздернутым носом лицо, живые, цвета спелой черники глаза художника смотрели из-под широкой шляпы. Подвижный, любопытный, неистощимый рассказчик и выдумщик, Кошаров не давал Семенову скучать в дороге.

Они ехали к урочищу Тамгалы-Таш. Справа сливалась с горизонтом безграничная степь, слева за рекой мерцали белым мрамором снега Небесных гор.

Плоские берега Или приподнимались и сужались. Тарантас въехал в красное ущелье. Река здесь пробила путь в порфировых скалах, и они становились все выше. Семенов разглядывал крутые голые скалы, висящие над рекой.

— Вот они, — показал художник на красную скалу. — Это они — Писаные камни…

Тарантас остановился, Семенов и Кошаров выпрыгнули на песок. Перед ними были Тамгалы-Таш — Писаные Камни, ради которых Семенов отклонился от своего путешествия. Кошаров вынул из тарантаса альбом и карандаш, чтобы скопировать крупные буквы тибетской надписи.

Эти тибетские надписи были начертаны на илий-ском порфире в середине XVIII столетия, во времена Джунгарского владычества. Они обозначали западные пределы Джунгарии.

Весь жаркий майский день путешественники провели в урочище.

— Я же первый европеец, срисовавший тибетские надписи на реке Или, — шутил Кошаров, складывая альбом. — А быть первым кое-что значит.

Ночью они прибыли в Верное. Пристава Большой орды Хоментовского уже не было, Семенова встретил новый начальник Перемышльский — вялый спокойный человек. Он не обладал дерзкой энергией и смелостью Хоментовского и не решался на самостоятельную деятельность.

Семенову снова пришлось рассказывать о целях своего путешествия.

— Я хочу проникнуть на восточную часть Иссык-Куля, а оттуда на горные перевалы, соединяющие Илийский и Иссык-Кульский бассейны с Кашгарией. Надеюсь также исследовать хребет Тенгри-таг, — говорил Петр Петрович, не предполагая, что его планы как раз на руку приставу Большой орды.

В эту зиму с новой силой вспыхнула междоусобная война между киргизскими племенами, населяющими берега Иссык-Куля. Богинцы, вытесненные сарыбагишами, стремились вернуть себе восточную сторону озера. Они обратились к приставу Большой орды с просьбой принять их в русское подданство. Только чувствуя себя под защитой России, они могли еще бороться с сарыбагишами.

Полковник Перемышльский понимал: богинцам необходима военная поддержка. И все же он боялся помогать без согласия генерал-губернатора Гасфорта.

— А спрашивать разрешения у Густава Ивановича бесполезно, — жаловался он Петру Петровичу. — Гасфорт затеет переписку с министерством иностранных дел, и пойдет писать губерния.

После долгих размышлений Перемышльский решил: Петра Петровича будет сопровождать конвой из пятидесяти казаков. Одновременно к экспедиции примкнет полуторатысячный отряд Тезека — одного из султанов Большой орды. Казаки Семенова и всадники Тезека и будут той силой, что охладит наступательный пыл сарыбагишей.

До отъезда Петру Петровичу неожиданно предложили принять участие в одном интересном юридическом споре, возникшем между племенами дулатов и атбанов. Полковник Перемышльский попросил Семенова взять на себя в этом споре роль арбитра.

— Вы постороннее лицо обоим племенам и, стало быть, беспристрастное. Вы не принадлежите и к местной администрации, среди киргизов у вас хорошая репутация ученого человека.

Петр Петрович поинтересовался сутью спора.

— Дело весьма щекотливое, носит любовный характер, затрагивает обычай обоих племен, — ответил Перемышльский. — Дочь одного знатного бая из племени дулатов просватана сыну такого же знатного человека племени атбанов. Жених уже выплатил калым и требует невесту. А невеста объявила, что не станет его женой. А если ее выдадут насильно — покончит самоубийством. Короче, произошло неслыханное нарушение древних родовых обычаев. Все это щекотливое дело станет решать суд биев — по три судьи от каждого племени.

Это неожиданное дело могло познакомить Семенова с судебным правом киргизов. Он ожидал встретить на суде и властителей Большой орды и ее молодое поколение.

Семенов согласился. Договорились встретиться в урочище Таш-Булак, и Семенов отправился в окрестности Верного. В прошлом году он так и не успел познакомиться с предгорьями Заилийского Алатау, Алматинской долиной, Талгарским пиком.

Сопровождаемый Кошаровым, он проник в Алматинскую долину. Широкая горная долина встретила путешественников розовыми цветами барбариса, огненными пионами и тюльпанами. По горным склонам зеленели стройные клены.

Петр Петрович с удовольствием отметил в дневнике, что это новая, открытая им порода клена, сходная с гималайской. Позже ботаники назвали заилийский клен «кленом Семенова».

Несколько часов ученый и художник поднимались по Алматинской долине, пока достигли зоны альпийских лугов. Во время подъема Петр Петрович сделал четыре гипсометрических измерения высоты. Высшая точка, которой они достигли, составляла два с половиной километра.

29 мая Семенов со всем своим отрядом выехал из Верного. Переправившись через реку Талгар, он решил совершить экскурсию на Джасыл-Куль — озеро, находящееся в альпийской зоне Заилийского Алатау. Ранним утром Семенов, Кошаров, шесть казаков и два проводника медленно пробирались к озеру. «При самом начале нашего подъема хорошо был виден Талгарский пик, похожий отсюда на Монблан, но еще более живописный и величественный. Долина, по которой мы поднимались, принадлежала уже к лесной зоне и роскошно поросла яблонями и абрикосовыми деревьями, тянь-шаньской рябиной, боярком, заилийским кленом, черганаком, осиной, талом, жимолостью. Долина уподоблялась роскошному саду».

Подъем становился все тяжелее. Появились пятна нерастаявшего снега. Перед путешественниками маячил грандиозный кряж, за которым скрывалось горное озеро.

Уже давно исчезли деревья. На заснеженных скалах были лишь одни светло-желтые цветы мать-и-мачехи. Семенов вспомнил, что мать-и-мачеха — самые ранние цветы сарматской равнины, и мысленно перенесся в Урусово. Как далеко забрался он от родных рязанских полей!

Горный кряж наконец-то преодолен. «Мы с наслаждением увидели у наших ног Зеленое озеро (Джасыл-Куль), имевшее самый чистый и прозрачный, густо-голубовато-зеленый цвет забайкальского берилла. За озером возвышался смелый и крутой зубчатый гребень высокого белка, а правее открывался вид на еще более высокую снежную гору, имевшую вид ослепительно белой палатки».

Петр Петрович решил подняться на эту гору. На полпути к вершине их застигла гроза. Окрестности погрузились в густые облака, молнии ослепляли глаза, громовые раскаты били в уши. Ливень размывал тропинку, катил камни, каждую минуту Семенов ожидал несчастья. Когда путники взобрались на вершину, гроза прекратилась. Черные облака свалились в глубокие ущелья. Весело сверкало солнце. Далеко под ногами лежало озеро, а вокруг дымились последними облаками Небесные горы. «Это чудное зрелище горных исполинов, освещенных солнцем на фоне безоблачного неба наверху и черных туч с их молниями над Зеленым озером внизу, никогда не изгладится из моей памяти. На самой вершине сопки я сделал гипсометрическое определение, давшее мне 2950 метров абсолютной высоты».

На следующий день Семенов встретился у реки Иссык с Перемышльским. Они вместе направились в урочище Таш-Булак, на родовой суд каракиргизских племен.

День был пасмурный, тучи заволакивали вершины Небесных гор; под дождем госковали дикие тюльпаны. С трав поднимался душный голубоватый дымок испарений.

Урочище открылось им конскими табунами, овечьими отарами, белыми и рыжими юртами. Для гостей была выставлена особая праздничная юрта. Перемышльский принял ее как должную дань своему чину, Семенов с интересом этнографа, Кошаров с восторгом художника.

Юрта, крытая белым, расшитым красной тесьмой верблюжьим войлоком, была убрана кашгарскими коврами. Цветные кошмы лежали на глинобитном полу, на ковровых тюках стояли китайские фарфоровые чаши, бухарские медные кунганы, русские резные погребцы.

Перед началом суда Семенов увидел Тезека — султана племени атбанов, будущего участника экспедиции. Смелый и дерзкий в своих набегах на сарыбагишей Тезек казался совершенно невоинственным человеком. Зато султан племени дулатов Али имел надменный замкнутый вид.

Петру Петровичу представили родовых судей. Дулаты выдвинули в состав суда Дикамбая — толстого батыра с жирным лицом и ухающим голосом, Дугамбая — узкобородого, с хитрыми настороженными глазами седого старца и самодовольного остроумца Джайнака.

Со стороны атбанов на суд явились: Джайнак 2-й — знаток и хранитель степных обычаев, Атым-кул — славный своей неподкупностью, Мамай — подозрительный и задорный старик. Судьи в цветастых халатах, подпоясанные зелеными кушаками, выглядели оперными артистами.

«Личности этих биев меня тем более интересовали, что в них я видел не наследственных сановников, а народных избранников. Впрочем, оказалось, что в половине XIX века в Большой орде никто не выбирал и никто не назначал биев. Это были просто люди, указанные общественным мнением, к которым все нуждавшиеся в правосудии обращались по своей доброй воле за разбирательством своих споров… Между такими лицами были и люди знатные, белой кости, нередко и люди черной кости, но, во всяком случае, люди, прославившиеся своими несомненными личными достоинствами».

Суд начался в просторной юрте. Против входа на почетном месте сели Семенов и Перемышльский. По обеим сторонам их расположились судьи. Как арбитр Петр Петрович потребовал, чтобы первой была допрошена невеста.

В кибитку ввели девятнадцатилетнюю девушку. Не только Семенов, Перемышльский, но даже суровые бии были поражены ее своеобразной сильной степной красотою. Девушка заговорила, и Петр Петрович удивился воодушевлению и страстности ее речи. Она говорила звонким энергичным голосом:

— Я признаю права жениха и родителей на меня. Почтенный суд, знаю, решит передать меня жениху, и это его право. И все же жених не получит меня живой. От меня же от мертвой ни жениху, ни его родителям не будет никакой прибыли…

Подсудимую вывели из юрты. Петр Петрович, решивший добиться ее оправдания, обратился к биям с краткой речью.

— Это тонкое дело должно решаться по киргизским законам, которые уважаемым аксакалам известны лучше, чем мне. Но я не могу не напомнить вам, высокочтимые бии, что по русским законам нельзя принудить девушку без ее согласия выйти замуж. И думаю я, надо искать в этом деле такой выход, который, удовлетворяя киргизские законы, не повлек бы бесполезную смерть подсудимой…

Петр Петрович передохнул, оглядел суровых судей.

— Я признаю в этом деле два важных условия: первое — справедливое удовлетворение интересов жениха и его родителей; второе — удовлетворение чести всего племени. Я также знаю, что уважаемые судьи позаботятся о примирении обоих племен…

Началось судоговорение. Вначале плавное, спокойное, оно быстро перешло в спор. И спор этот, распаляясь, грозил вылиться в родовую распрю. Лица судей раскраснелись, тюбетейки сдвинулись, халаты распахнулись.

Атымкул, славный в племени атбанов своей справедливостью и неподкупностью, говорил:

— Девчонка нанесла неслыханное оскорбление всему роду атбанов. Ни жених, ни его родители не желают и думать о возврате калыма. Нарушившую старинные обычаи надо наказать по закону. А закон…

— А закон первым нарушил жених, — оборвал Джайнак речь Атымкула. Он был тоже справедливым и неподкупнейшим судьей племени дулатов. Выдвинув ладони, Джайнак остановил Атымкула:

— Да, закон первым нарушил жених, — повторил Джайнак. — Дочь знатного человека может быть только первой женой. Когда калым был уплачен и жених приехал за невестой, мы узнали — он уже женат.

— Это ложь, да услышит меня аллах! — крикнул судья из племени атбанов.

— Это правда, клянусь именем пророка! — Джайнак прижал ладони к груди.

Семенов уже знал, что «по киргизским народным обычаям дочь знатного человека может быть только первой женой своего мужа, и никогда родители белой кости не согласятся выдать свою дочь во вторые жены».

Атымкул в конце концов сдался: он признал, что жених первым нарушил закон. Бии согласились, что жених должен отказаться от своих прав на невесту. Оставалось решить: как можно удовлетворить поруганную честь племени атбанов.

Поднялся бий Мамай. Теребя рыженькую узкую бородку, он посоветовал на одну неделю отдать девушку жениху. Потом жених вернет ее родителям, и честь атбанов будет удовлетворена.

Бии закивали одобрительно. Семенов снова взял слово. Стараясь не раздражать судей, мягко возразил Мамаю:

— Выдать девушку жениху хотя бы на один час несовместимо с достоинством и ее и родителей, происходящих от «белой кости». Девушка «белой кости» может стать только первой женой, а не наложницей. Нельзя допускать, чтобы восстановлением прав одного племени попирались права другого…

Поднялся султан Тезек.

— Я не имел права вмешиваться в суд биев, пока он решал судьбу жениха и невесты, — начал Тезек. — Но теперь, когда речь идет о восстановлении чести моего рода, хочу сказать свое слово. Справедливо вернуть жениху калым и выплатить кун. Я согласен с решением достопочтимого суда биев. Но не менее справедливо для удовлетворения чести моего рода решить, чтобы дядя невесты Дикамбай отказался от высватанной для себя жены из рода атбанов. Калым Дикамбаю надо возвратить, но куна не выплачивать…

Судьи посмотрели на Дикамбая. Под их взглядами он встал и ответил с твердой решимостью:

— Чтобы спасти свою племянницу и восстановить мир между родами, я согласен удовлетворить требование султана Тезека.

После долгих и всевозможных правовых комбинаций суд биев вынес приговор: атбанскому жениху уплатить сто лошадей. Попранная честь атбанов восстанавливалась за конский косяк в пятьдесят голов.

Семенов вышел из душной юрты на воздух. Вечерело. Дождь прекратился. Над урочищем сияли беспредельные вершины Небесных гор, земля улыбалась мокрыми травами. Буйно цвели тюльпаны. Мимо промелькнула бесшумная фигурка — оправданная девушка спешила к речке. Семенов посмотрел ей вслед, перевел взгляд на сочный цветок, втоптанный в землю конским копытом. Алый цветок медленно распрямлялся.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава четвертая «БИРОНОВЩИНА»: ГЛАВА БЕЗ ГЕРОЯ

Из книги Бирон автора Курукин Игорь Владимирович

Глава четвертая «БИРОНОВЩИНА»: ГЛАВА БЕЗ ГЕРОЯ Хотя трепетал весь двор, хотя не было ни единого вельможи, который бы от злобы Бирона не ждал себе несчастия, но народ был порядочно управляем. Не был отягощен налогами, законы издавались ясны, а исполнялись в точности. М. М.


ГЛАВА 9. Глава для моего отца

Из книги Настоящая книжка Фрэнка Заппы автора Заппа Фрэнк

ГЛАВА 9. Глава для моего отца На военно-воздушной базе Эдвардс (1956–1959) у отца имелся допуск к строжайшим военным секретам. Меня в тот период то и дело выгоняли из школы, и отец боялся, что ему из-за этого понизят степень секретности? а то и вовсе вышвырнут с работы. Он говорил,


Глава шестнадцатая Глава, к предыдущим как будто никакого отношения не имеющая

Из книги Моя профессия [litres] автора Образцов Сергей

Глава шестнадцатая Глава, к предыдущим как будто никакого отношения не имеющая Я буду не прав, если в книге, названной «Моя профессия», совсем ничего не скажу о целом разделе работы, который нельзя исключить из моей жизни. Работы, возникшей неожиданно, буквально


Глава сорок первая ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ: ВОССТАНОВЛЕННАЯ ГЛАВА

Из книги Даниил Андреев - Рыцарь Розы автора Бежин Леонид Евгеньевич

Глава сорок первая ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ: ВОССТАНОВЛЕННАЯ ГЛАВА Адриан, старший из братьев Горбовых, появляется в самом начале романа, в первой главе, и о нем рассказывается в заключительных главах. Первую главу мы приведем целиком, поскольку это единственная


ГЛАВА 15 Наша негласная помолвка. Моя глава в книге Мутера

Из книги Мои воспоминания. Книга первая автора Бенуа Александр Николаевич

ГЛАВА 15 Наша негласная помолвка. Моя глава в книге Мутера Приблизительно через месяц после нашего воссоединения Атя решительно объявила сестрам, все еще мечтавшим увидеть ее замужем за таким завидным женихом, каким представлялся им господин Сергеев, что она безусловно и


«ГЛАВА ЛИТЕРАТУРЫ, ГЛАВА ПОЭТОВ»

Из книги Петербургская повесть автора Басина Марианна Яковлевна

«ГЛАВА ЛИТЕРАТУРЫ, ГЛАВА ПОЭТОВ» О личности Белинского среди петербургских литераторов ходили разные толки. Недоучившийся студент, выгнанный из университета за неспособностью, горький пьяница, который пишет свои статьи не выходя из запоя… Правдой было лишь то, что


Глава Десятая Нечаянная глава

Из книги Записки гадкого утёнка автора Померанц Григорий Соломонович

Глава Десятая Нечаянная глава Все мои главные мысли приходили вдруг, нечаянно. Так и эта. Я читал рассказы Ингеборг Бахман. И вдруг почувствовал, что смертельно хочу сделать эту женщину счастливой. Она уже умерла. Я не видел никогда ее портрета. Единственная чувственная


Глава 14 Последняя глава, или Большевицкий театр

Из книги Барон Унгерн. Даурский крестоносец или буддист с мечом [Maxima-Library] автора Жуков Андрей Валентинович

Глава 14 Последняя глава, или Большевицкий театр Обстоятельства последнего месяца жизни барона Унгерна известны нам исключительно по советским источникам: протоколы допросов («опросные листы») «военнопленного Унгерна», отчеты и рапорты, составленные по материалам этих


Глава 24. Новая глава в моей биографии.

Из книги Страницы моей жизни автора Кроль Моисей Ааронович

Глава 24. Новая глава в моей биографии. Наступил апрель 1899 года, и я себя снова стал чувствовать очень плохо. Это все еще сказывались результаты моей чрезмерной работы, когда я писал свою книгу. Доктор нашел, что я нуждаюсь в продолжительном отдыхе, и посоветовал мне


Глава VI. ГЛАВА РУССКОЙ МУЗЫКИ

Из книги Петр Ильич Чайковский автора Кунин Иосиф Филиппович

Глава VI. ГЛАВА РУССКОЙ МУЗЫКИ Теперь мне кажется, что история всего мира разделяется на два периода, — подтрунивал над собой Петр Ильич в письме к племяннику Володе Давыдову: — первый период все то, что произошло от сотворения мира до сотворения «Пиковой дамы». Второй


Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском)

Из книги Быть Иосифом Бродским. Апофеоз одиночества автора Соловьев Владимир Исаакович

Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском) Вопрос о том, почему у нас не печатают стихов ИБ – это во прос не об ИБ, но о русской культуре, о ее уровне. То, что его не печатают, – трагедия не его, не только его, но и читателя – не в том смысле, что тот не прочтет еще


Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая

Из книги Я, Майя Плисецкая автора Плисецкая Майя Михайловна

Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая Я воображаю, что я скоро умру: мне иногда кажется, что все вокруг меня со мною прощается. Тургенев Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним


Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском)

Из книги автора

Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском) Вопрос о том, почему у нас не печатают стихов ИБ – это во прос не об ИБ, но о русской культуре, о ее уровне. То, что его не печатают, – трагедия не его, не только его, но и читателя – не в том смысле, что тот не прочтет еще


Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая

Из книги автора

Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая Я воображаю, что я скоро умру: мне иногда кажется, что все вокруг меня со мною прощается. Тургенев Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним


Глава 47 ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Из книги автора

Глава 47 ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ Какое название дать этой главе?.. Рассуждаю вслух (я всегда громко говорю сама с собою вслух — люди, не знающие меня, в сторону шарахаются).«Не мой Большой театр»? Или: «Как погиб Большой балет»? А может, такое, длинное: «Господа правители, не