ДЯДЯ МИША (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ДЯДЯ МИША

(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

Перед вами — не увлекательное чтиво для любителей детективов. Но прочитать эту книгу от первой до последней страницы необходимо. Особенно представителям поколения, которое выбирает «Пепси». Современная молодежь, свободно, как рыба в воде, плавает по сайтам Интернета, хорошо ориентируется в рейтингах и маркетинге, разбирается в тонкостях пиара, но имеет весьма смутное представление о том, что такое «коллективизация», «враги народа» или ГУЛАГ. Вот почему именно молодым людям желательно познакомиться с этой книгой, которая поможет им лучше понять историю своей страны прошлого века.

…Над моим изголовьем висят две старые фотографии в застекленных рамках. На одной из них симпатичный мужчина средних лет в кожаной куртке примостился в окопе и что-то сосредоточенно записывает в блокнот. Это — специальный корреспондент газеты «Правда» Михаил Кольцов, которого в народе все называют «журналист номер один». Место действия — Испания, где полыхает гражданская война. Время — 1937 год.

На второй фотографии тоже Михаил Кольцов в той же пропахшей порохом кожаной куртке на перроне Белорусского вокзала в Москве. Он устало улыбается в окружении толпы встречающих. Левой рукой держит своего восьмилетнего племянника Мишу, которого почти не видно за огромным букетом цветов. Это — я.

За малостью лет мои воспоминания о знаменитом дяде носят весьма сумбурный характер. Но сызмальства я знал, что был назван в его честь.

Не помню, чтобы Кольцов заходил к нам домой, где все называли его «дядя Миша», где его любили и, не побоюсь этого слова, боготворили. Отец часто рассказывал нам с мамой о его делах и планах, о поездках и встречах. Несколько раз вместе с отцом я ходил к дяде в известный «Дом на набережной», где мне позволялось разглядывать разные сувениры и листать книжки.

Однажды меня взяли с собой в Ленинград, куда дядя Миша выезжал по делам. Вместе с ним поехали несколько сотрудников и одна молодая симпатичная особа, о которой говорили, что она дочь маршала Егорова. В Ленинграде мне больше всего запомнилась поездка на настоящем извозчике.

Я знал, что дядя всегда очень занят, много работает, часто ездит по стране и за границу и что его принимает сам Сталин. После начала войны в Испании, куда он сразу же был направлен, его популярность достигла невероятных масштабов. Несмотря на отсутствие телевидения, вся страна знала его в лицо.

Помню, как в нашем детском садике воспитательница сказала мне, что было бы хорошо, если бы пришел Михаил Кольцов и рассказал детям об Испании. Я, не задумываясь, ответил: «Он очень занят, потому что ходит только по вождям».

Вечером мама провела со мной душеспасительную беседу на тему о скромности, я усвоил ее на всю оставшуюся жизнь.

Был еще один забавный случай, о котором я услышал дома.

Дедушка Ефим как-то поехал отдыхать в Сочи. Нужно сказать, что по натуре он был молчаливый, застенчивый человек, всегда стоял в стороне от кипучей общественной и творческой деятельности двух своих сыновей и любил столярничать в маленькой мастерской, устроенной им в кладовке. В купе он расположился на верхней полке и не принимал никакого участия в разговоре, который вели его спутники. Но когда кто-то из них стал со смехом цитировать фельетон Кольцова в сегодняшней «Правде», дед не удержался и, свесив голову, сказал: «Между прочим, это мой сын». Обитатели купе были явно поражены. Спустя некоторое время внизу раздался смех по поводу карикатуры Бориса Ефимова, опубликованной в утренних «Известиях». И снова с верхней полки раздался тихий голос: «Это тоже мой сын». Пассажиры тихо перемигнулись и один из них язвительно спросил: «Шаляпин тоже ваш сын?» Обиженный дедушка больше не произнес ни единого слова до самых Сочи.

По малолетству я, конечно, не мог понять, что происходит вокруг. Вроде все было как обычно: в школе мы заучивали наизусть стихотворения о Сталине, читали рассказы о Ленине, смотрели фильмы о подвигах красных командиров, а по радио часто слушали бравурные марши и песню «Если завтра война». Мы знали, что нас окружают враги, шпионы и вредители, которых нужно беспощадно уничтожать. Но вдруг я начал замечать, что дома не слышны шутки, а родители стали мрачными и озабоченными. В нашем подъезде на многих дверях были наляпаны сургучные печати, а жильцы из этих квартир бесследно исчезли.

К нам перестали приходить многие знакомые, которые раньше очень любили мамины угощения. Замолчал телефон. Отец больше никуда не торопился и сидел дома без дела. Куда-то исчезли мамины родная сестра тетя Кларуся вместе со своим мужем и моей маленькой сестренкой Маринкой. Однажды я проснулся от сдержанного разговора взрослых и понял, что в наш дом пришла большая беда.

Хорошо запомнилось, как родители тщательно прятали в старом диване завернутый в тряпье большой портрет Кольцова кисти знаменитого художника И. Бродского. Больше имя дяди Миши не упоминалось, словно его тоже упрятали в диван.

Впрочем, мне о нем напомнили, когда наш пятый или шестой класс принимали в комсомол. Естественно, приняли всех. Кроме меня. В райкоме ВЛКСМ кто-то вспомнил, что мой дядя — «враг народа».

Прошли годы, отгремела война, и настал долгожданный день Победы. Наступила короткая пора надежд, что в этот радостный миг всенародного торжества «темницы рухнут» и невинные жертвы вернутся домой.

Однажды в дверях нашего дома появился мой двоюродный брат, которого все считали погибшим на фронте. Он ушел добровольцем, будучи студентом театрального училища. Оказалось, что в первом же бою он был тяжело ранен и попал в плен к немцам. Ему пришлось пережить голод, издевательства и побег, пока наша армия не освободила его. Брат был полон светлых замыслов, мечтал о славе и театре.

Вскоре мама печально сообщила: «Толю арестовали. Ему не простили плен». Он был одним из миллионов наших солдат и офицеров, попавших в плен из-за преступного упрямства Сталина, до последнего момента верившего Гитлеру и подставившего под удар свою армию. Но это уже другая тема.

На следующий год после окончания войны отец взял меня в Свердловск, куда, как и в ряд других городов, он ездил рассказывать о Нюрнбергском процессе, на котором присутствовал в качестве специального корреспондента. Впрочем, чтение лекций было прикрытием. На самом деле он хотел проверить дошедший до него слух, что в одном из уральских лагерей содержится дядя Миша. Понятно, что все оказалось выдумкой и никаких следов Кольцова мы не обнаружили, хоть отец и допытывался у местного начальства из «органов». Мы и не могли их обнаружить, поскольку прах дяди Миши давно уже лежал в общей могиле.

На меня самое большое впечатление произвело посещение дома Ипатьевых, где нашла свой конец в 1918 году царская семья. Нам даже показали маузер, хранившийся почему-то в письменном столе коменданта здания (в доме размещалась какая-то «хитрая» контора) и принадлежавший ранее Юровскому. Кажется, в Париже хранится как историческая реликвия нож гильотины, которым казнили Людовика XVI и его супругу Марию Антуанетту. Советская власть предпочитала делать такие дела втихую. По прошествии времени первый секретарь Свердловского обкома КПСС Б. Ельцин повелел вообще сравнять дом Ипатьевых с землей.

Тогда в Свердловске мне было невдомек, что гнусное, ничем не оправданное убийство Николая II, его жены, детей и обслуживающей августейшую семью прислуги было лишь одним из начальных звеньев в длинной цепи преступлений большевистского режима: умышленно организованный голод на Украине, погубивший несколько миллионов человеческих жизней и породивший в этой богатейшей житнице повсеместные случаи каннибализма; истребление духовенства и казачества; выселение целых народов и, наконец, такие масштабы политических репрессий, которых не ведало человечество.

Глубоко заблуждаются те, кто считает, что Сталин жестоко расправлялся только со своими противниками и старался искоренить любое проявление инакомыслия. Подавляющее большинство жертв за редчайшим исключением были его убежденными сторонниками, до конца верившими в светлое социалистическое будущее. Сталин безжалостно уничтожал людей, в том числе и близких ему, с единственной целью: установить в стране диктатуру страха, всеобщей подозрительности и полного подчинения. В этом он видел гарантию сохранения своего всевластия. К сему следует добавить, что сам Хозяин страдал сложной формой шизофрении и манией преследования.

Люди моего поколения со школьной скамьи знали, что все мы являемся винтиками в гигантском механизме, имя которому — социалистическое государство, а высший Разум олицетворяет в себе Великий Вождь и Учитель. Наши учебники по истории были подогнаны под марксистские догмы, а в школьных хрестоматиях даже не упоминались Достоевский, Бунин, Есенин, Цветаева и многие другие, чьи произведения, по мнению советских идеологов, не способствовали воспитанию будущих членов коммунистического общества. Сейчас даже трудно представить, каким издевательским «проработкам» подвергались многие поистине великие мастера отечественной культуры. Достаточно назвать Шостаковича, Пастернака, Ахматову. Этот список может быть продолжен. Сталинский режим запятнан кровью Мандельштама, Мейерхольда, Михоэлса и многих, многих других. В длинном перечне жертв одно из мест, увы, принадлежит и Михаилу Кольцову.

Очень часто дома или в беседах с друзьями мы задавались вопросом: почему Сталин отдал Кольцова на растерзание своим палачам? То, что лично он решил судьбу дяди Миши, не вызывает никаких сомнений. Тому есть ряд свидетельств, в том числе и приведенных в этой книге.

Однозначного ответа на этот сакраментальный вопрос, понятно, не существует. Но осмелюсь высказать несколько предположений.

Михаил Кольцов никогда не был диссидентом, не состоял ни в каких оппозиционных партиях или группах, которых полно было в двадцатые годы. Он с первых дней принял революцию и всем своим блестящим талантом и неукротимой энергией служил новому строю. Он, как в популярной песне военных лет, «с „лейкой“ и блокнотом, а то и с пулеметом» сражался в рядах большевиков. Кольцов шел по льду Финского залива в цепи штурмовавших мятежный Кронштадт. Вместе с летчиком-испытателем сидел на борту двухместного самолета во время сенсационного перелета над Гиндукушем. Он пошел в школу работать учителем, чтобы написать очерк о школьной реформе, которая волновала тогда все общество. Смертельно рискуя, под вымышленным именем он проникал в Венгрию, Болгарию, Югославию — страны, где господствовал фашистский режим. В Париже под видом французского журналиста он заявился в белогвардейский штаб, чтобы взять интервью у видного деникинского генерала. В Сочи он навестил тяжело больного молодого ослепшего писателя. Так вся страна узнала имя Николая Островского и его книгу «Как закалялась сталь». Кольцов редактировал несколько журналов, организовал издательство, между прочим, осуществил издание собрания сочинений Чехова, которого партийные инстанции не «одобряли». Он хватался за решение множества самых разных проблем, по его мнению, очень нужных стране. Будучи человеком отнюдь не богатырского сложения, постоянно страдающий тяжелыми мигренями и бессонницей, он работал на износ, не зная отдыха и спокойного семейного быта.

Кольцов очень остро чувствовал пульс общественной жизни, интерес читателя и всегда стремился быть в самой гуще событий. Наверное, именно это стремление побудило его в двадцатые годы опубликовать в редактируемом им журнале «Огонек» фоторепортаж «День Троцкого». Казалось бы, ну и что? Журнал регулярно вел на своих страницах такую рубрику, в которой рассказывалось о жизни большевистских вождей. Тем более что Троцкий в те годы был самым популярным и влиятельным после Ленина человеком. Однако именно по данному поводу Кольцова вызвал к себе Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин и обвинил его в «сервилизме». Как известно, Хозяин ничего не забывал, а месть называл своим любимым «блюдом», которое лучше всего подавать в холодном виде. И этим блюдом он попотчевал Кольцова спустя почти пятнадцать лет.

Вполне возможно, что Сталин вообще недолюбливал Кольцова. Ему не могли нравиться его «несогласованная» активность, самостоятельность мнений, излишняя запальчивость, которая порой выплескивалась на страницы в его очерках и фельетонах. Кольцов однажды сказал отцу, что в глазах Хозяина он прочитал: «Слышком прыток».

И все-таки решающим фактором в трагической судьбе дяди Миши наверняка стала Испания. Сталин никогда не признавал собственных ошибок, и чем серьезнее они были, тем яростнее был его гнев на людей, выполнявших его ошибочные замыслы. Испанская авантюра, то есть желание остановить франкистский мятеж, поддержанный всей военной мощью Гитлера и Муссолини, и создать в Испании базу для развития мировой революции, была изначально обречена на провал. Антифашисты многих стран, и прежде всего советские люди искренне пытались помочь испанской республике. Помощь шла отовсюду, формировались интернациональные бригады, повсеместно собирали пожертвования. Но слишком неравными были противоборствующие силы и слишком неорганизованной оказалась республиканская власть. Почти три года полыхала гражданская война, пока генерал Франко не одержал победу и не установил в стране свой полный контроль. Сталин обрушил ярость на всех, кого посчитал виновным в крушении своих замыслов. Среди них оказались многие военные деятели, посланные в Испанию, а также политические советники, и в том числе Михаил Кольцов, который помимо своей журналистской деятельности выполнял ответственные политические задачи.

Таковы были подлинные причины ареста дяди Миши. Понятно, что в материалах «Дела» они, по существу, не нашли отражения. Да и не могли найти. Вся огромная карательная система, созданная больным воображением Сталина, действовала по установленной «технологии». Сначала определялась жертва, из которой выбивались признания в шпионской (варианты разведок были самыми разными) или антисоветской (для экономии времени и бумаги в протоколах допросов писалось сокращенно «ас») деятельности. А затем в зависимости от фантазии дознавателей с учетом вкусов главного Заказчика шел поиск хорошо организованного и законспирированного «подполья». Судя по материалам этой книги, следствие сначала искало «шпионское гнездо» в ЖУРГАЗЕ (Журнально-газетное объединение), который создал Кольцов и где он работал. Но, видимо, это показалось костоломам-чекистам слишком «пресным блюдом». Тогда возникла идея «заговора дипломатов» и в протоколах замелькали фамилии наших ведущих послов и сотрудников Наркоминдела. К этим «заговорщикам», видно, решили для масштабности добавить еще и ведущих мастеров культуры. Но, наверное, в планы Сталина тогда еще не входила организация нового шумного процесса, направленного против интеллигенции, и «дело» Кольцова решили свернуть.

Трудно передать ощущение, с которым я читал подлинники протоколов допросов. Казалось, что на их полях следы запекшейся крови и грязных рук палачей. Становилось плохо при мысли, что переживал совершенно невиновный человек, когда выводил эти чудовищные строки.

Позволю себе поделиться некоторыми соображениями по поводу самой книги.

Прежде всего нужно сказать, что в ней нет НИЧЕГО о чувствах и раздумьях Кольцова, которые наверняка обуревали его в застенках Лубянки. В протоколах нет НИ ОДНОГО слова, которое могло бы дополнить творческую биографию выдающегося журналиста и писателя. Но об этом ниже.

Зато «дело» позволяет заглянуть на грязную «кухню» и увидеть, как стряпались ведомством Берии и его предшественниками самые гнусные «разбирательства».

С одной стороны, невольно удивляешься, с какой дотошностью следствие ведет свою канцелярию: каждые два месяца дознаватели исправно запрашивают у своего начальства разрешения продлить сроки «работы». Естественно, такое разрешение незамедлительно получается.

А с другой — поражает пренебрежение самыми элементарными формальностями. Это даже не юридический беспредел, а просто издевка над здравым смыслом. Данное «Дело» дает множество таких примеров.

Дядю Мишу, как тогда говорили, «забрали» в ночь на 13 декабря 1938 года по прямому указанию Берии с санкции Самого.

Все необходимые бумаги оформлялись уже ПОТОМ. Ордер на арест подписан наркомом ВД СССР Л. Берией 14 декабря 1938 года. Постановление на арест с подписью того же Берии завизировано генпрокурором А. Вышинским 15 декабря 1938 года. Наконец, только 5 января 1939 года начальник 5 отд. 2 отдела ГУГБ ст. лейтенант госбезопасности Райхман представляет начальству обстоятельную бумагу, основанную на показаниях свидетелей, которая заканчивается так: «На основании изложенных данных считаю доказанной вину Кольцова Михаила Ефимовича в преступлениях, предусмотренных статьей 58–11 УК РСФСР, а потому полагал бы: Кольцова М. Е. арестовать и привлечь к ответственности по ст. 58–11 УК РСФСР». Что же касается содержания упомянутого выше «обоснования», то оно вообще находится за пределами человеческого понимания. В нем переврано все, начиная с фамилии и года рождения арестованного!

В этом смысле «Дело» Кольцова было вовсе не исключением в работе «органов». Составной частью этой книги логично стало и «Дело» его гражданской жены — немецкой коммунистки Марии Остен, которое также полно вопиющих несуразностей. Сущность НКВД проявилась не только в одинаковых методах ведения следствия, но и в его предопределенности и угодливом желании выполнить полученный заказ. На работе мастеров заплечных дел явно отражалось их понимание того, что в случае, если их заподозрят в недостаточном усердии, они сами окажутся на нарах.

Протоколы допросов, конечно же, не фиксируют характер и категории пыток, без которых немыслимо было ни одно дознание. Теперь уже известно, как пьяные следователи гоготали, когда мочились на голову боевого генерала, как насиловали жен и дочерей на глазах бывших революционеров-ленинцев, как сажали в каменный мешок вместе с крысами видных ученых, как надевали специальные сандалии на деревянной подошве с железной подковой, чтобы оттаптывать половые органы заключенным, и многие другие методы следствия, главным из которых было постоянное и жестокое избиение арестованных. Из материалов, публикуемых в книге, видно, что, отвергнув вначале все предъявленные обвинения, через три месяца пребывания в застенках Лубянки Кольцов начал давать показания, которые от него требовали. Такая перемена поведения легко объяснима.

Надо назвать поименно его мучителей: сержант госбезопасности Кузьминов, старший лейтенант Райхман, капитан Шварцман. О первом из них нечего сказать, кроме того, что это полуграмотное ничтожество. Достаточно почитать составленные им протоколы. Но об этом немного ниже.

О Шварцмане говорили как о жестоком и изощренном специалисте по пыткам, которому обычно поручали «подготовку» деятелей литературы и культуры.

А вот Райхмана мне довелось пару раз видеть в послевоенные годы в Центральном доме работников искусств, где он бывал вместе со своей женой — очень известной балериной. Запомнился низкорослый генерал (прямо скажем, стремительная карьера, если учесть специфику его «работы»!) в ладно подогнанном мундире с голубыми обшлагами, бледная надменная физиономия с короткой седой шевелюрой, холеные руки и распространенный аромат дорогих папирос и французского парфюма. Потом его самого вместе со Шварцманом дубасили до полусмерти в тех же подвалах Лубянки, выбивая признания в шпионской деятельности. Таковы были нравы той эпохи. Сталин считал, что все без исключения, будь то член политбюро или рядовой стукач, должны жить в постоянном страхе. Вот почему огромная машина под названием ГУЛАГ работала без устали круглые сутки, круглые годы, круглые десятилетия.

Кольцова продержали во Внутренней тюрьме 416 дней с момента ареста до расстрела. Только раз его вывезли в Лефортово, где происходило судилище. Надо ли говорить, какие муки ему пришлось пережить за все эти дни и ночи.

Как ни тяжело, но придется обратиться к его показаниям.

Отец, который хорошо знал характерный острый почерк своего брата, подтвердил, что все написано им собственноручно. Также очевидно, что Кольцов писал под диктовку Кузьминова. Даже в бреду он не мог бы сочинить такую фразу: «…Эренбург И. Г. познакомил меня с французским писателем Андре Мальро, с которым приехал и которого неизменным спутником он состоял (подчеркнуто мною — М.Е.)». Или такой перл: «…Я был восхищен… его благодушным отношением к буржуазной литературе и прессе, даже если они были антисоветского направления и нападали на Советскую власть». Примеры можно продолжить.

Как особую крамолу, в которой следователи не единожды требовали от Кольцова признаться, были надежды на демократические преобразования в связи с принятием в 1936 году «сталинской» конституции. Сама мысль о прекращении религиозных гонений, отказе от монополии внешней торговли, защите свободы прессы и прекращении испанской авантюры считались государственным преступлением.

Но Кольцов не просто пишет под диктовку малограмотного палача. Он старается побольше оговорить знакомых ему людей и прежде всего самого себя. Видимо, он надеялся таким образом «переиграть» следствие, давая совершенно абсурдные и легко опровергаемые, на его взгляд, сведения. Он до конца надеялся, что на предстоящем процессе сможет убедительно доказать свою невиновность. В этом состояло его трагическое заблуждение.

Что же сообщил следствию Кольцов?

Оказывается, во французскую разведку его завербовал Андре Мальро. Вот что сообщает об этом человеке Советский энциклопедический словарь: «А. Мальро (1901–1976), французский писатель, госдеятель; последователь Де Голля. В 1959–69 мин. культуры. Романы навеяны рев. подъемом на Востоке и размышлениями о кризисе зап. цивилизации».

Рассказывая о «порочащих» связях А. Толстого, Кольцов сообщает, что писатель в Париже встречался с Ф. Шаляпиным и невесткой М. Горького. Вся эта полная чушь (казалось бы!) неоднократно повторяется в протоколах допросов.

А чего стоит утверждение, что в Испании он «по трусости оставался всегда в тылу»! Достаточно прочитать «По ком звонит колокол» Хэмингуэя, который вывел Кольцова под именем русского журналиста Каркова.

Но, наверное, даже в самом страшном сне Кольцов не мог представить себе чудовищную картину сталинского правосудия.

В специальном помещении Лефортовской тюрьмы заседала печально известная «тройка» во главе с армвоенюристом В. Ульрихом (личность, прославившаяся участием во многих процессах тридцатых годов). Как гласит протокол, суд проходил «без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей». В тот день, 1 февраля 1940 года, председательствующий очень торопился: ему предстояло провести несколько дел, а за дверьми уже едва стоял на перебитых ногах и ждал своей очереди великий реформатор театра В. Мейерхольд.

Секретарь закрытого судебного заседания военной коллегии Верховного суда СССР так зафиксировал в протоколе последние слова Михаила Кольцова: «Все предъявленные ему обвинения им самим вымышлены в течение 5-ти месячных избиений и издевательств над ним Все его показания не логичны и легко могут быть опровергнуты, т. к. они никем не подтверждены».

Но судьи даже не обратили внимания на эти доводы. Они спешили. Приговор уже был заготовлен заранее. Весь «процесс» продлился менее двадцати минут. Дорога от Лубянки до Лефортово заняла больше времени.

На следующий день, 2 февраля 1940 года дядю Мишу расстреляли. Справку подписал пом. нач. 1-го спецотдела (так, видимо, называлась команда палачей) НКВД СССР Калинин. По злой иронии судьбы свидетельство о совершенной казни подписано однофамильцем формального главы государства, который за пару лет до этого вручил Михаилу Кольцову высшую тогда военную награду — орден Боевого Красного Знамени…

Моему внуку Андрейке сейчас столько же лет, сколько было мальчику на памятной фотографии, встречавшему своего дядю на Белорусском вокзале. С той поры прошло более шести десятилетий. Они вместили в себя многие важнейшие события отечественной истории: пьянящую радость побед и нестерпимую боль утрат. Глядя на внука, невольно задаешься вопросом: что ему предстоит пережить, как сложится его жизнь и что уготовлено ЕГО стране? Конечно, нынешним первоклассникам трудно понять, какие испытания выпали на долю их дедов и прадедов. Хочется надеяться, что моему внуку не придется зубрить марксистскую схоластику и подтягивать песне «Сталин — нашей юности полет» и иже с нею. Дай Бог, чтобы весь этот маразм ушел в невозвратную даль.

Но будущие поколения обязаны знать историю своей страны, чтобы никогда не повторять трагических ошибок прошлого. Их не должны манить громкие революционные лозунги, увлекать бравурные призывы найти и уничтожить врага, у которого другой цвет кожи, иной формы нос или который поклоняется другим богам. Им не следует слушать сладкие сказки о социалистическом рае или царстве всеобщего благоденствия. Пусть мой внук всегда помнит о судьбе дяди Миши, которого он тоже так называет. В этом ему и его сверстникам безусловно поможет предлагаемая книга.

Михаил Ефимов