Арестантка

Могло ли одно послание изменить участь княгини? Или Павел I проявил свою обычную непоследовательность? Скорее другое – Дашкова упомянула конверт, куда было вложено письмо. Там могли находиться и иные интересные императору документы. В ответ на их отправку и произошло прощение. Иначе трудно объяснить столь короткий срок ссылки.

Что это были за бумаги? Большие пропуски в сохранившейся переписке с Екатериной II говорят в пользу писем как предмета торга. В один конверт много не положить. Листок-другой – не более. Павел I интересовался, главным образом, гибелью Петра III и слухами о своей незаконнорожденности.

Можно предположить, что у Дашковой имелось некое письменное свидетельство невиновности императрицы в убийстве мужа. Недаром она так обрадовалась, когда узнала от Ростопчина об обнаружении письма Алексея Орлова. Но зачем княгиня стала бы прятать подобный текст от государя? Выгораживать старого врага?

Есть и другая версия. Вспомним, как перед переворотом Екатерина поблагодарила нашу героиню: «Вы охотно освобождаете меня от обязательства в пользу моего сына»{1031}. Значит, подруга должна была сказать Дашковой нечто, позволяющее пренебречь правами великого князя.

В 1774 г. в письме, красноречиво названном «Чистосердечная исповедь», Екатерина II сообщала Г.А. Потемкину об обстоятельствах рождения Павла: «Марья Чоглокова, видя, что через девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной Государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она на мысли имела. С одной стороны выбрали вдову Грот, …а с другой – Сергея Салтыкова»{1032}.

М.С. Чоглокова – гофмейстерина малого двора, с согласия Елизаветы Петровны, подтолкнувшая молодую Екатерину к роману с Сергеем Салтыковым, от которого, по убеждению многих придворных, и родился Павел[49]. Дашкова могла обладать более ранним вариантом письма, похожего на «Чистосердечную исповедь». Сделанное в нем признание освобождало ее «от обязательств в пользу» наследника.

Дашкова рисует колоритную картину прибытия своего прошения к Павлу I. «Мое послание чуть не привело к самым ужасным последствиям». Получив его, император пришел в ярость и прогнал жену, бросив, что «не желает быть свергнутым с престола, подобно своему отцу». В Коротово полетел курьер с приказом отнять у Дашковой бумагу и чернила.

Но тут в дело вступила фаворитка Павла Екатерина Нелидова, с которой императрица давно и хорошо ладила. «Та отдала письмо младшему сыну государя великому князю Михаилу, и вместе с государыней повела его к Павлу». При виде ребенка император смягчился и сказал дамам: «Против вас нельзя устоять».

События происходили в феврале 1797 г., когда Михаил Павлович еще не родился. Единственным августейшим младенцем в тот момент был Николай и, вероятно, именно в его руку вложили послание княгини. Но почему Екатерина Романовна все-таки назвала Михаила? В мемуарах есть ее собственноручная приписка: «Павел утверждал, что только этот сын является императорским высочеством, так как он родился после восшествия его на престол; он, казалось, любил его больше других детей»{1033}. О том, что происходило в окружении государя, Дашкова знала от А.Б. Куракина, а позднее почерпнула многое в разговорах с Ф.В. Ростопчиным. У Павла I постоянно являлись идеи насчет престолонаследия: он то дарил титул цесаревича второму сыну Константину, то заявлял супруге, что женит их дочь Екатерину на принце Вюртембергском, чтобы передать корону этой паре{1034}, то сомневался в законности некоторых из своих детей{1035}.

Собственноручная ремарка княгини о Михаиле Павловиче уводит в область туманных идей императора о судьбе престола. Под особым подозрением находились погодки Анна и Николай. Марию Федоровну винили в связи с придворным гоф-фурьером. «Мудрено закончив с женщиной все счеты, иметь от нее детей», – якобы написал Павел Ростопчину. Это письмо исследователи считают апокрифом, но разговоры о нем Федор Васильевич вел, и Дашкова, полюбившая Ростопчина с первой же встречи, могла услышать о «гоф-фурьерских ублюдках». Княгиня никогда не упоминала о незаконнорожденных детях на страницах мемуаров. Этот принцип она не нарушила ни для Ранцовых, ни для собственных внуков, побочных отпрысков сына, ни, как оказывается, для императорских чад. Так на месте Николая появился Михаил.

Но пока, находясь в Коротово, наша героиня ни о чем таком не подозревала. Она ждала решения своей участи, а вокруг простирались необъятные болота и сырой стеной стоял лес. Ощущение полной оторванности, гибели для мира передано в письмах к брату: «Я узнала страдание; я достаточно горда, чтобы не жаловаться»{1036}.

Вместе с Дашковой в ссылку отправилась и Анастасия. Правда, они уже через несколько дней не выдержали общества друг друга, и Щербинина перешла в отдельный дом на соседней улице. Но сам по себе поступок молодой женщины, отправившейся за опальной матерью, вызывает уважение.

После того как курьер привез повеление императора собираться под Новогород, весь дом в Троицком пришел в движение: «Мне стоило большого труда успокоить и ободрить мою дочь. Она плакала, обнимала мои колени… Мисс Бейтс… дрожала как лист… Она объявила мне свое твердое намерение не покидать меня… Я поцеловала ее, а моя дочь бросилась ей на шею; мы плакали, как дети»{1037}. Картина очень трогательная.

Однако остался документ, позволяющий сказать, что действия участников сцены не были до конца бескорыстными. В декабре 1796 г. княгиня составила первый вариант завещания, назначив душеприказчиком брата Александра{1038}. Она одаривала 5 тыс. рублей мисс Бейтс, отпускала на свободу тех слуг, которые последуют за госпожой в ссылку. Об Анастасии, сказано особо: «Дочери моей по две тысячи в год доходу по смерть давать и долги ей прощаю». Значит, Щербинина после возвращения денег кредиторам оставалась должна матери? Нет ни слова о возвращении Анастасии имения Чернявка. Напротив, определена рента. То есть дочери «по смерть» следовало находиться под опекой.

Но еще любопытнее отсутствие в завещании даже имени сына. Не определена и судьба основного имущества – остающихся после княгини деревень. Из писем Дашковой брату известно, что в это же самое время она крайне беспокоилась о Павле Михайловиче и его долгах. На следующий день после составления завещания, 25 декабря 1796 г., княгиня сообщала Александру: «У сына нет ни гроша. Я не могу ему ничего послать, так как того немногого, что я имею здесь, бог знает, будет ли достаточно при всех неприятностях, связанных с нападками на меня»{1039}.

Напомним, завещание было весьма щедрым в отношении близких княгине людей, даже «казачок Федяша» должен был получить три тысячи рублей, как и воспитанница Е.Н. Кочетова. А дальний родственник княгини подполковник Лаптев, сопровождавший ее в Коротово, «если в ссылке при мне останется, то ему отдать новокупленную мою подмосковную» – деревню Дашковку Серпуховского уезда. Из дальнейших писем княгини Александру Романовичу видно, что она намеревалась «выкупить Ярославские земли моего дорогого сына» за 7 тыс. рублей{1040}. Почему же завещание молчит о Павле?

Возможно, княгиня ставила ему некие условия. Ее послания сыну не сохранились и известны только благодаря его ответам. «Я получил письмо, которое вы не постыдились мне написать, – сообщал он 10 февраля из Киева. – …Я вижу, что моя дорогая матушка продолжает питать ненависть к женщине, которую она не знает и не хочет знать, которую ей обрисовали в самых фальшивых красках и которая, между тем, является моей избранницей. Верно, что она не старается понравиться всем женщинам высшего света, которые… растаптывают все буржуазные добродетели. Не дай Бог, чтобы моя жена принадлежала к их числу, она достойная женщина… Однако я смиряюсь перед волей провидения… Я должен отказаться от надежды, что Вы когда-нибудь смягчитесь по отношению к печальной жертве моей привязанности. А я был бы так счастлив, так счастлив!»{1041}

Была ли то капитуляция перед волей матери?

Письмо получили в Коротово 21 февраля. А уже в начале марта княгиня со спутницами достигла Троицкого. Но в путь она тронулась не сразу, хотя, направляя прошение в Петербург, боялась, как бы реки не разлились, приковав ее к месту. Что задержало Дашкову? В мемуарах описана болезнь мисс Бейтс – нервный припадок, вызванный страхом новой, еще более дальней ссылки. Увидев курьера, преданная чтица бросилась перед Екатериной Романовной на колени, восклицая: «Добрая княгиня, и в Сибири есть Бог! Не падайте духом!» «Ее била лихорадка, она бредила и мне с трудом удалось уговорить ее лечь в постель… Она не узнавала никого, кроме меня. Я отходила от ее постели только для того, чтобы писать письма»{1042}.

Болезни, описанные княгиней в мемуарах, похожи друг на друга – они возникают на нервной почве, сопровождаются дрожью и вызывают крайнюю слабость, так что выздоравливающий еле двигается. Так выглядели спазмы самой Дашковой. Полагаем, что через других она говорит о себе. По ее словам, уход за чтицей задержал отъезд на неделю, обратное путешествие заняло девять дней. Значит, Екатерина Романовна тронулась в путь вскоре после получения письма Павла Михайловича из Киева. Вероятно, этого послания она и ждала.

Тогда же сын отбыл в столицу. Перед отъездом он написал матери: «Я нахожусь в неописуемо трудном положении: я потерял последние остатки здравого смысла… я поминутно ожидаю или выговора, или чего-нибудь похуже. Самое малое, что я сейчас могу сделать, это целовать ноги самой лучшей и самой обожаемой из матерей. Я уже не говорю о ваших последних благодеяниях… Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить Вас за все, что Вы для меня сделали? …Мне бы хотелось быть крестьянином Коротова, чтобы наслаждаться возможностью видеть Вас и служить Вам»{1043}.

Какая перемена! Что же княгиня сделал? О каких «последних благодеяниях» речь? О выкупе ярославских земель за 7 тыс. рублей, которые опальная Дашкова сумела найти, даже пребывая в ссылке.

Но за все надо платить. После поездки ко двору и службы на новых должностях, возложенных на него Павлом I, князь Дашков к жене не вернулся. В октябре 1799 г., рассчитываясь с новыми долгами сына, княгиня писала брату: «Уж конечно не я удерживаю его вдали от его недостойной супруги; она, очевидно, не обладает особенной притягательной силой для него. Пока я приготовила 24 000 для уплаты его долга по артиллерии»{1044}. Действительно, в этом году Екатерина Романовна отдала в общей сложности 33 тыс. рублей по векселям сына{1045}.

Но и она была ему кое-чем обязана. Новый император принял Павла Михайловича исключительно хорошо. Они даже обнялись на вахтпараде – случай из ряда вон выходящий. В апреле 1798 г. князь был произведен в генерал-лейтенанты, назначен военным губернатором Киева, инспектором пехоты Украинской дивизии и шефом Киевского гренадерского полка.

П.В. Завадовский писал другу Семену Воронцову в Лондон, что его племянник совсем зазнался от императорских милостей: «После первых дней не я, а он меня не узнает и не видит». Впрочем, Завадовский признавал, что «бытность здесь полезна была и ему, и матери»{1046}. Используя благоволение императора, Павел Михайлович испросил для опальной княгини смягчения режима. Государь позволил Дашковой бывать в Москве, когда там нет августейшей семьи.

Таким образом, собственно ссылка продлилась для Екатерины Романовны два месяца – январь и февраль. Затем последовало то, что правильнее было бы назвать высылкой, т. к. княгине не разрешили жить в Петербурге и Москве – она путешествовала то в Андреевское к брату, то в свое белорусское имение Круглое. Наконец, в апреле 1797 г. получила позволение вернуться в Первопрестольную.

Но и во время особо суровой ссылки в Коротово в имущество Екатерины Романовны не подвергалось ни конфискации, ни какому бы то ни было ущербу. В дни коронации в ее доме на Большой Никитской должна была разместиться рота солдат. Управляющий открыл офицерам только флигеля, сославшись на приказ хозяйки запереть основное здание, пока ее нет. Мебель и имущество княгини не пострадали, но главное – приказ ссыльной действительно был воспринят как запрет и не нарушен{1047}. Если приведенный случай не вызвал у читателя удивления, значит, он плохо помнит недавнюю реальность. При самом деспотичном из государей Российской империи Павле I уважались права ссыльного на собственность.

В марте 1798 г. император повелел Сенату прекратить отпеку матери над Анастасией. Брату княгиня писала о «непонятном указе», который якобы отвечал на ее просьбу. Просьбы она не подавала. Есть все основания предполагать, что, хлопоча за мать, Павел Михайлович не забыл и сестру. После чего Щербинина посчитала себя свободой, уехала и старалась посылать Екатерине Романовне весточки как можно реже. «Я чувствую такое отвращение ко всему и к жизни, – сетовала княгиня, – что с удовольствием ожидаю свой близкий конец»{1048}.