Глава 13. Последняя любовь

Смерть Екатерины II поразила Дашкову как гром среди ясного неба. Буквально поставила ее «на край могилы». «Моя дочь… боясь, что я упаду, поддержала меня.

– Нет, – сказала я, – не бойтесь за мою жизнь; к несчастью, я переживу и этот страшный удар; меня ожидают еще и другие горести, и я увижу свою родину несчастной в той же мере, в какой она была славной и счастливой в царствование Екатерины»{1010}.

До 6 ноября 1796 г. княгиня еще могла надеяться вернуться в Петербург. Правда, здоровье и возраст брали свое. В августе она попросила продлить отпуск еще на год и получила согласие. Жалование по Академии тоже было сохранено за ней{1011}.

Дашкова жила то у себя в Троицком, то у брата Александра в Андреевском или Матренино. До нее доходили вести, что императрица намерена выдать внучку Александру Павловну за молодого шведского короля Густава IV, а старую подругу отправить в числе сопровождающих в Стокгольм. Теперь, в условиях мира, связи со шведским двором играли княгине на руку. В Петербург приехал ее давний знакомый герцог Карл Зюдерманландский, дядя короля. Словом, в финале жизнь нашей героини могла украситься еще одной яркой страницей.

Но судьба распорядилась иначе. Свадьба расстроилась, а вскоре умерла Екатерина II. На престол взошел Павел I, от которого Дашковой не приходилось ждать милости. «В продолжении 24 часов меня терзали невыносимые страдания; я тряслась всем телом, но знала, что не настало еще мое избавление». Состояние княгини при известии о смерти императрицы очень похоже на то, которое она пережила в Москве, после коронации, когда был открыт заговор Хитрово. В обоих случаях причиной был страх.

«Вскоре все общество было объято постоянной тревогой и ужасом. Не было семьи, не оплакивавшей какой-нибудь жертвы. Муж, отец, дядя видели в своей жене, сыне, наследнике предателя, благодаря которому он погибал в казематах крепостей или в Сибири». Описание царствования Павла I – одно из самых сильных мест в тексте Дашковой. Оно является литературной иллюстрацией к трактату Монтескье «Дух законов», поясняя понятие «деспотизм». «Ссылки и аресты стали явлениями… обыденными… Назначения на различные места и увольнения с них следовали друг за другом… Под влиянием страха явилась и апатия, чувство губительное для первой гражданской добродетели – любви к родине… Павел с первых же дней своего восшествия на престол открыто выражал свою ненависть и презрение к матери. Он поспешно уничтожал все, совершенное ею, и лучшие ее постановления были заменены актами необузданного произвола».

В мемуарах царствование Екатерины II как бы замкнуто с двух сторон описаниями деспотических правлений – Петра III и его сына Павла. Но если в первом случае княгиня показывала глупость, опасную для государства в силу высокого положения глупца. То во втором – беспредельное зло. Павел внушал ей ужас. И этот ужас хорошо передан на страницах «Записок»: «Когда деспот начинает бить свою жертву, он повторяет свои удары до полного ее уничтожения. Меня ожидает целый ряд гонений, и я приму их с покорностью. Я надеюсь, что я почерпну мужество в сознании своей невинности»{1012}.

Обратим внимание: жертва непременно должна быть невинной, чтобы вызывать сочувствие. Мыслители XVIII века, и среди них Дашкова, были очень далеки от современного представления о том, что тиран и жертва – суть разные стороны одного явления. Эти ипостаси легко меняются местами внутри одной личности. Павел в течение долгих лет царствования матери ощущал себя жертвой, считая одной из своих мучительниц Дашкову, соучастницу переворота. Всю жизнь подчеркивая выдающийся вклад в события 1762 г., та как бы прокладывала дорогу к голгофе.