Словарь

Воспитательные эксперименты Дашковой не вызывали у императрицы доверия. Именно поэтому Екатерина II избегала привлекать подругу к своим реформам в области образования. Княгиню даже ни разу не пригласили в Смольный монастырь, где сама государыня часто гостила и с воспитанницами которого поддерживала живую переписку. А ведь во Франции наша героиня с позволения Марии-Антуанетты ездила в Сен-Сир, и ей было что рассказать об оригинале русской копии.

Но нет. Екатерина II хотела направить усилия мадам директора совсем в другое русло. «Однажды я гуляла с императрицей по саду в Царском Селе; разговор коснулся красоты и богатства русского языка. Я выразила удивление, что императрица, будучи сама писательницей и любя наш язык, не основала еще Российской Академии, необходимой нам, так как у нас не было ни установленных правил, ни словарей… За границей есть несколько образцов подобных академий и надо только выбрать». В качестве примера Дашкова привела Французскую и Берлинскую академии. Государыня ответила, что мечтает об этом, но к ее стыду, дело еще не начато. Княгиня составила план. «Каково было мое удивление, когда мне вернули мой далеко не совершенный набросок… утвержденный подписью государыни»{892}.

Чья это была инициатива? Судя по «Запискам», самой Дашковой. Получив указ о назначении президентом, она проговорилась императрице: «у меня уже готовы и суммы, необходимые на содержание Российской Академии, придется только купить для нее дом». По подсчетам княгини, хватило бы и 5 тыс. рублей, которые Екатерина II ежегодно выделяла «из своей шкатулки» на переводы классических авторов. «Прежние директора… смотрели на них как на свои карманные деньги». В тот же день наша героиня получила от государыни 6 тыс. рублей на новую звезду. Кажется, между ними царило полное согласие.

Однако в реальности назначение на пост президента последовало более чем через два месяца после описанного разговора – 30 октября. Значит, Екатерина II думала, и думала основательно. О чем? Как переподчинить и влить в новое учреждение структуры, которые занимались сходным делом до Дашковой.

Из мемуаров следует, что Российская академия возникла как бы в чистом поле – на пустом месте. Княгиня предложила – императрица спохватилась: в самом деле, почему мы до сих пор не озаботились… Но на деле предшественники были. С 1735 по 1738 г. работало Российское собрание при Академии наук, где подвизались Ломоносов и Тредьяковский. Оно не вылилось в особый центр по изучению русского языка, поскольку тогдашняя академия в Петербурге все внимание уделяла точным наукам – они отвечали потребностям времени. Но ко второй половине века само время изменилось. В 1771 г. было основано Вольное российское собрание при Московском университете. В нем вместе с Фонвизиным Херасковым, Княжниным состояла и Дашкова. Собрание ставило своей целью широкую публикацию русских авторов, а через их книги приобщение публики к ценностям родного языка. Одновременно в Северной столице при Академии работала группа переводчиков, которые должны были подготавливать тексты античных и современных европейских писателей для отечественного читателя. Это «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг на российский язык», созданное в 1768 г. Проект «Собрания» составляли образованные вельможи круга Орловых – В.Г. Орлов, А.П. Шувалов и тогдашний статс-секретарь императрицы Г.М. Козицкий. Екатерине II следовало подумать, как уничтожение «Собрания» повлияет на ее отношения с теми из сторонников, кто «старался о просвещении», но на дух не переносил Дашкову.

Для таких размышлений и была взята пауза. А чтобы ободрить нашу героиню, появились августовские 6 тыс. рублей на звезду: де ваш проект угоден, но подождите. В конце концов императрица, видимо, пришла к выводу, что «шиканствами» противников старой подруги можно пренебречь. Дело того стоило. В 1783 г. «Собрание» влилось в Российскую академию.

Княгиня занимала должность 11 лет, одновременно с директорством в Петербургской академии. Следует особо подчеркнуть, что она не получала дополнительного жалованья к уже определенному в три тыс. рублей. «Учреждение Российской академии и быстрота, с которой двигалось составление первого у нас словаря, стояли в зависимости исключительно от моего патриотизма и энергии»{893}. А ведь вместе с Дашковой трудились такие корифеи культуры того времени, как Державин, Херасков, Львов, Ржевский, Фонвизин, Княжнин, Болтин, Щербатов. Покровительство, в том числе финансовое, и административную помощь оказывали просвещенные вельможи – Потемкин, Шувалов, Безбородко, Елагин, Храповицкий. Без демонстративного августейшего одобрения это было бы невозможно.

Торжественное открытие Российской академии состоялось 21 октября 1783 г. Княгиня произнесла речь, выдержанную в просвещенческом духе и начинавшуюся с похвалы «лучезарному свету всеавгустейшей нашей покровительницы», чье попечение о благе страны и есть «вина настоящего собрания»{894}. Такая прямая лесть показалась присутствующим неуместной и вызвала смешки. Екатерина Романовна слишком долго отсутствовала. Славословия в стиле ломоносовской «Оды на восшествие императрицы Елизаветы Петровны…» вышли из моды. Перед публикацией речи в «Ведомостях» Екатерина II лично вычеркнула из текста наиболее цветистые похвалы в свой адрес. Дело не в скромности, а в неуместности тона – общество развивалось, императрица умела уважать его новые предрассудки, как прежде уважала старые. Она тоже менялась.

Дашкова меняться отказывалась. Что неизбежно вело к болезненным ударам. И первым, кто дал княгине жестокий урок, был Лев Нарышкин – человек, которого считали аристократическим шутом монархини. Хорошо образованный, хотя пустой и далекий от мыслей о пользе своего существования, он почувствовал болевую точку и высмеял речь главы Академии на малом эрмитажном собрании у императрицы. Хуже того, в журнале «Собеседник любителей российского слова» появились «Протоколы общества незнающих», пародировавшие собрания академии{895}. Екатерина II отнеслась к этому сочинению как к шутке, но княгиня шуток не понимала и на следующем же заседании 11 ноября призвала академиков «противустоять насмешкам и невежеству».

Таковы подводные камни. На поверхности вода оставалась спокойной. Новое научное учреждение создавалось специально для составления словаря русского языка. Наша героиня погорячилась, сказав, что в России не существует правил: «Грамматика» М.В. Ломоносова признавалась основой правописания уже около полувека. Беда состояла в другом: «нам приходится употреблять иностранные термины и слова, между тем как соответствующие им русские выражения были гораздо сильнее и ярче».

Современному читателю покажется неожиданным, но такие слова, как «чувство» (sentiment), «удивление» (admiration), «гений» (genie), «честь» (honneur), «способность» (faculte), «впечатлительный» (impressionnable), «храбрость» (bravoure), «мужество» (courage), «доблесть» (valeur), «неустрашимость» (vaillance), стали общеупотребительными только во второй половине XVIII в.{896} До этого, по словам адмирала П.В. Чичагова, современники пользовались французскими эквивалентами.

«Высший свет во всем пытается подражать французам, – жаловалась гостившая у Дашковой уже в начале XIX в. Кэтрин Уилмот. – Это настоящее забвение самих себя»{897}. За «забвение самих себя» благородное сословие упрекали не только иностранные критики, но и отечественные патриотические писатели. Главными обвинениями были язык и воспитание, безоговорочно перенятые у французов. Но вот о чем обычно забывается: отличие образования два века назад от современного состояло в том, что иностранные языки не являлись одним из предметов – равным другим, например, истории, математике, географии и т. д. Они представляли собой как бы первую, базовую, ступень образования в целом. Не освоив их, невозможно было двигаться дальше. Отечественных преподавателей не хватало, а приглашенные иностранцы знакомили учеников с предметом на немецком, итальянском или французском языках. Большинство учебников, трудов по специальности, научной и беллетристической литературы было написано не по-русски.

Волей-неволей приходилось изучать четыре-пять иностранных языков. Но у этого процесса была и оборотная сторона. К 80-м гг. XVIII в. русский дворянин думал и говорил на французском легче и охотнее, чем на родном. «Мой отец, как и почти все образованные люди его времени, говорил более по-французски, – вспоминал князь П.А. Вяземский. – Жуковский… всегда удивлялся скорости, ловкости и меткости, с которыми в разговоре отец мой переводил на русскую речь мысли и обороты, которые, видимо, слагались в голове его на французском языке»{898}.

Большинству дворян подчас было трудно выразить чувства и мысли, так гладко звучавшие на языке Мольера, языком протопопа Аввакума. Да и сами эти размышления были совсем иного свойства, чем принятые в старой словесности. Екатерина II понимала создавшуюся угрозу потери лингвистической идентичности. Именно об этом свидетельствовало создание Академии русского языка для печатания «Словаря», который помог бы ввести в речевой оборот максимально большее число русских слов и научить правильно пользоваться ими: «Никогда не были столь нужны для других народов обогащение и чистота языка, сколь стали они необходимы для нас, не смотря на настоящее богатство, красоту и силу языка российского»{899}. Идея работала на будущее, недаром вклад «Словаря» оценили Н.М. Карамзин, А.С. Пушкин, В.Г. Белинский, а не современники.

Екатерина II исходила именно из необходимости повседневного пользования «Словарем», когда требовала от Дашковой ввести алфавитный принцип, вместо этимологического. Но княгиня задумала подлинно научный труд: «Придворная партия находила, что словарь, расположенный в словопроизводном порядке, был очень неудобен, и сама императрица не раз спрашивала, почему мы не составляем его в алфавитном порядке. Я сказала ей, что второе издание… будет в алфавитном порядке, но что первый словарь… должен отыскивать и объяснять корни и происхождение слов. Не знаю, почему императрица, способная обнять самые высокие мысли, не понимала меня. Мне это было очень досадно»{900}.

А между тем речь шла именно об удобстве. О том, чтобы труд не лег мертвым грузом на полки. О простоте и доступности. Поэтому Екатерина II отказывалась «обнимать высокие мысли» подруги. Ее поддерживали и многие академики, например И.Н. Болтин, считавший, что «чин азбучный гораздо удобнее для приискания слов»{901}. Не нравилась императрице и излишняя назидательность, она не любила нравоучений.

За 11 лет Дашкова и ее сотрудники издали 6 томов. Для той эпохи это было грандиозным событием[46]. Впрочем, есть одно обстоятельство, которое подтолкнуло работу и в заметной степени ускорило ее. У «Словаря…» имелся предшественник, почти целиком вошедший в текст дашковского детища. В 1773 г. в Москве вышел «Церковный словарь или истолкование речений древних, також иноязычных, без перевода положенных, в Священном писании и других церковных книгах». Это был главный лингвистический труд Вольного Российского собрания, его автор П.А. Алексеев – протоиерей Архангельского собора в Кремле, преподаватель богословия Московского университета, один из наиболее просвещенных московских интеллектуалов того времени. Помимо церковной лексики, словарь Алексеева содержал множество терминов из области естественных наук, европейского средневековья, простонародных оборотов и т. д. В 1783 г. Алексеев прислал Дашковой рукописные дополнения к своему труду. При сравнении статей заметно, что составители академического словаря опирались на статьи Алексеева{902}. Это и была база, на которой, как на фундаменте, поднялось здание «Словаря Академии Российской». С той заметной разницей, что труд Алексеева был все-таки азбучным.

Княгиня участвовала в составлении «основных начал словаря», т. е. в выработке программы. Собрала более 700 слов на буквы «Ц», «Ш» и «Щ», толковала смысл внесенных в издание нравственных понятий и выступала внимательным, требовательным редактором. Ею лично просматривался каждый лист, вносились замечания и поправки. Поэтому, когда речь заходит об определениях, которыми снабжены термины, следует понимать, что на них лежит отпечаток мировоззрения самой княгини. В «Словарь» вошло 43 254 слова{903}. Весьма скромно по современным меркам, но значительно для XVIII века.

Обычно замечают, что Французская академия работала 59 лет. Однако ее словарь имел большие масштабы. Кроме того, французский язык к тому времени уже обладал сформировавшейся литературной нормой. Русская же только складывалась. И если «Словарь» Французской академии в определенном смысле был итогом, то дашковский труд – отправной точкой для создания такой нормы.

Скорость, с которой он возник, имела громадные преимущества. В мгновение ока русский читатель получил целый пласт родных, хорошо забытых слов. Но при этом язык оказался зафиксирован не в развитии (полвека позволили французам показать динамику), а как бы в определенный момент своего становления. Результат – преходящее, узкое по времени значение словаря.