Мадам директор

Попробуем понять Екатерину II. Почему она решила поставить Дашкову во главе Академии? Ответ Потемкина: государыне «надоели дураки» – лишь желанная для самой княгини формулировка. Были тысячи причин. Среди которых ум, образованность, широкая известность в европейских научных кругах – важные, но не единственные. Дашкову следовало занять. Причем так, чтобы у нее не оставалось времени на участие в политике. Сообразно дарованиям и весу нашей героини требовалось подыскать важное, но совершенно безопасное для государства дело.

Академия наук настолько же приближала, насколько и отдаляла старую подругу от императрицы. Это был целый мир, особое царство, которое Екатерина II щедро подарила княгине. Здесь Дашкова могла чувствовать себя относительно независимо. Не стоять у трона, а сама сесть в кресло правителя. Так и случилось. Но путь директора, как и путь монарха, вовсе не усыпан розами. Нет лучшего способа понять, где кончаются благие пожелания и начинаются реальные возможности, чем, взвалив на себя административную ношу. «Я оказалась запряжена в воз, совершенно развалившийся», – констатировала Дашкова.

Екатерина II знала это давно. При сохранении за старым другом и сподвижником К.Г. Разумовским номинального поста президента Академии наук, императрица еще в 1766 г. ввела должность директора, которую занял младший из братьев Орловых – Владимир. Дашкова считала его напыщенным болваном и оставила нелестную характеристику: «Он был человек ограниченный, вынесший из своего пребывания в немецких университетах только педантичный тон… вступал в споры со всеми своими собеседниками и принимал все софизмы Ж.Ж. Руссо… этого красноречивого, но опасного писателя»{852}. Впрочем, все, что исходило от Орловых, могло ли быть хорошо?

Когда Орловы пали, Владимир Григорьевич вышел в отставку, порекомендовав на свое место поэта и переводчика С.Г. Домашнева, человека, без сомнения, способного к литературному труду, но слабого администратора, перессорившегося с многими академиками. За время своего директорства, с 1775 по 1783 год, он так запутал финансовые дела, что императрице пришлось назначить специальное расследование. В состав сенатской комиссии вошли А.Р. Воронцов и П.В. Завадовский, а от Академии – Ф. У.Т. Эпинус{853}.

Зная о дурном отношении к Домашневу как бывших подчиненных, так и самой императрицы (Екатерина Романовна назвала его устами подруги «cet animal» – это животное), княгиня наотрез отказалась выслушать предшественника, встретив у приемной государыни: «Он меня наставлял, ваше величество!» Но, возможно, Домашнев подошел, чтобы договориться о передаче дел. Позднее он жаловался, что не мог сдать руководство «надлежащим порядком по ведомостям и спискам» – княгиня его не принимала. При этом она открыто говорила в свете о финансовых нарушениях старого директора и расхищении им академического имущества. В июле 1783 г. Сенат даже осуществил обыск в московском доме Домашнева. Генерал-прокурор Вяземский настойчиво требовал, чтобы княгиня прислала необходимые для следствия документы, но та долго отказывалась. В конце концов комиссия не нашла существенных растрат и не предъявила обвинений{854}. Но честь бывшего директора оказалась «растерзана».

Сам Домашнев всячески пытался выразить несогласие с навязанной отставкой. Обвинял брата нашей героини и влиятельного статс-секретаря А.А. Безбородко в интриге с целью заполучить для Дашковой пост директора. Об этом же свидетельствует и конец сохранившегося письма Екатерины Романовны императрице: «Умоляю… не обидеть предположением, будто бы я добиваюсь этого почетного места»{855}. Скорее всего, старого директора «ушли». Что же до мемуарного ужаса нашей героине: «Сделайте меня начальницей ваших прачек!»; «Я, круглая невежда, во главе всех наук!» – то он служил важной цели: «Чтобы на мое бескорыстие не упало и тени сомнения».

Из множества обмолвок по тексту видно, как княгиня в действительности воспринимала себя и новое назначение: «Какую бы должность вы мне не дали, она станет почетной с той минуты, как я ее займу… и мне будут завидовать». «Я никогда не мечтала попасть в ученую корпорацию, даже в общество Аркадии в Риме, куда я могла быть зачислена за несколько дукатов». «Вспомнив тех, кто занимал эту должность, я должна буду сознаться, что по своим способностям они стоят много ниже меня».

Спору нет, Домашнев оставил трудное наследство. Но сетования на то, что предшественник все развалил, прекрасно оттеняют собственную работу. Когда-то Екатерина II даже составила специальную записку, чтобы показать, в каком плачевном состоянии застала дела, вступив на престол. С чем-то похожим, только в масштабе Академии, пришлось столкнуться и нашей героине. Поэтому уподобление ее директорства царствованию подруги вовсе не кажется неуместным: «Она будет с такой же мудростью управлять Академией, с какой великая императрица умеет управлять почти половиной мира»{856}, – рассуждал в поздравительном письме немецкий ботаник И.Г. Кельрейтер.

Когда, узнав о назначении нового директора, академики и адъюнкты отправились к Дашковой «засвидетельствовать свою радость», княгиня разрешила любому, кто явился по делу, входить к ней без доклада. Царский жест. За день до этого Екатерина II через Безбородко позволила подруге то же самое.

Не заставила себя ждать и «тронная речь». 30 января Екатерина Романовна попросила старейшего и почетнейшего члена Академии математика Леонарда Эйлера ввести ее в зал заседаний, а затем произнесла весьма примечательные слова: «Науки не будут отныне бесплодно пребывать на здешней почве; но, прижившись, пустят глубокие корни и будут процветать»{857}.

Начинать отсчет процветания державы с себя – извинительная слабость монархов.