Эпилог

Есть удивительная книга…

А.И. Герцен

Давно замечено, что все люди, занимающие вторые места, имеют неоспоримые права на первые.

Английская пословица

Оставшийся год Дашкова прожила, угасая. Болезни не покидали ее, и 4 января 1810 г. княгиня скончалась в своем московском доме. Действительно, Марта оказалась «самым прочным канатом», связывавшим нашу героиню с жизнью.

В конце книги принято подводить итог земного пути героя. Но парадоксальность Дашковой состоит как раз в том, что для нее итог невозможен. Во всяком случае до тех пор, пока «Записки» продолжат доминировать над собственно историческим знанием.

Пытаясь опубликовать воспоминания, Марта писала издателю С.Д. Гленберви о княгине: «Она была так далека от мысли считать свои “Записки” средством самооправдания, что если бы кто-нибудь заподозрил ее в этом, она с презрением бросила бы перо, в гордом сознании своего унижения».

Однако в письме самой Дашковой к миссис Гамильтон 1804 г., которое, без сомнения, послужило одним из первичных источников для «Записок», диалог с оппонентами присутствовал открыто. «Какую страшную работу, мой милый друг, вы задали мне! Вы непременно желаете, чтоб я представила вам различные портреты, снятые с меня, и присоединила бы к ним один своей собственной кисти». Из всех высказываний, на которые отвечала наша героиня, первыми стояли слова императрицы, которая, «как говорят», изобразила подругу «честолюбивой дурой» и «капризной женщиной». Возражение заняло не менее двух страниц. Значит, Екатерине Романовне все-таки важно было оправдаться.

«Записки» осуществили эту задачу. Но у них обнаружился «побочный эффект». Они как будто выбрасывают биографов с поля, где события происходили в реальном времени и пространстве, во вторичный мир авторских переживаний.

История возвращения мисс Уилмот в Великобританию и публикации мемуаров Дашковой – настоящий детектив. Марту преследовали злые чиновники и не менее злые родственники благодетельницы. В Петербурге ее «целых пять дней продержали под арестом», вымогая бумаги. Из-за этого, по уверениям путешественницы, протограф пришлось сжечь…

Современному читателю не всегда понятны мотивы враждебности, направленной на мисс Уилмот. Их объясняют непривычкой к свободе слова и боязнью испортить карьеру служащим в России членам семьи.

Чтобы разобраться в ситуации, приведем один пример. В 1812 г. в Париже вышли 2-х томные мемуары герцогини Байрейтской, сестры Фридриха Великого. Написанные в негативном ключе по отношению к брату и всей прусской королевской семье, они демонстрировали грязь резиденций, половую распущенность, кровосмешения, раболепство, беззакония. Среди этого ада личность героини – светлое пятно, которое только оттеняет прочие мерзости. В настоящий момент исследователи склоняются к выводу, что воспоминания – фальшивка. Они были созданы, дабы унизить Пруссию – растоптанного врага Наполеона – и обосновать моральное право победителя уничтожить одну из старых европейских монархий. Недаром Бонапарт назвал выход мемуаров «второй Йеной».

Текст Дашковой был переполнен неприятными откровениями о членах русской императорской семьи. Кажется, что, в первую очередь, должны пострадать Петр III и Павел I. Но на самом деле, невзирая на славословия в адрес Екатерины II, главного удара удостоилась она. Неблагодарная, равнодушная, погруженная в сластолюбие, отвергавшая истинных патриотов, захватившая власть без права, причастная к убийству мужа и к отстранению сына от престола. Как позднее написала о мемуарах Марта С.Р. Воронцову: «Везде видна княгиня, увлекающаяся до энтузиазма иногда (может быть, слепого) добродетелями своей государыни, но никогда не мирволящая ее порокам».

Между тем русский патриотизм в войнах с Наполеоном во многом основывался на победах времен Екатерины II. Гвардейский поэт С.Н. Марин написал в 1804 г. «Марш Преображенского полка»:

«Пойдем, братцы, за границу,

Бить Отечества врагов!

Вспомним матушку-царицу,

Вспомним, век ее каков!»

Мемуары нашей героини помогали вспомнить не только славу, но и пороки. Стала бы их публикация для России вторым Аустерлицем? Вряд ли. Но Александр I старался избежать такого развития событий. Одной угрозы в давнем разговоре Дашковой с Потемкиным было достаточно, чтобы возбудить подозрения. В апреле 1804 г. император покрыл из казны долги княгини – пресловутые 44 тыс. Таким образом, он налагал на ее уста печать, платя за молчание. Или, по крайней мере, за нераспространение.

Как и в случае с августейшей бабушкой императора, Дашкова деньги брала, но поступала по-своему. К чему, впрочем, тоже были готовы. Когда мисс Уилмот покидала Кронштадт, ее задержал личный представитель государя М.С. Кайсаров, который не только досмотрел багаж, уже опечатанный таможенниками, но и задержал отплытие корабля. Все бумаги, включая ноты и учебные тетради, были конфискованы. Темная история. Марта утверждала, что под угрозой личного обыска сожгла свой экземпляр. Но, скорее всего, она отдала его. Позднее, уже после победы над Наполеоном, супруга Александра I императрица Елизавета Алексеевна попросила подругу своей юности графиню В.Н. Головину написать воспоминания. Сходство некоторых пассажей о царствовании Павла I с мемуарами Дашковой наводит на мысль, что Головиной был предоставлен образец. Так или иначе, но текст «Записок» в императорской семье имелся.

Когда, уже после Наполеоновских войн, Марта задумала издать английский вариант, якобы восстановленный ею по памяти, в дело вступили родные Дашковой. Сама мисс Уилмот, вернувшись на родину, составила себе из подарков княгини приданое и в 1812 г. вышла замуж за выпускника Оксфорда священника Вильяма Брэдфорда, сначала получившего приход в Суссексе, а затем служившего при британском посольстве в Вене.

В феврале 1813 г. Марта направила к жившему в Англии бывшему послу С.Р. Воронцову копию «Записок», «с нетерпением» ожидая его «замечаний». Семен Романович был шокирован. «Я читал и перечитывал… удивляясь все более и более… Думая писать замечания на все, что в этом томе есть неточного, что в нем рассказывается не только ложного, но и невероятного, на явные анахронизмы, которые бросаются в глаза всем и каждому… я отметил цифрами те места, на которые из уважения к истине я должен был указать и которые обязан был опровергнуть, чтобы не иметь на совести упрека за то, что преступным молчанием, так сказать, дал свое одобрение изданию, которое может только сильнейшим образом повредить памяти моей сестры».

Сколько бы миссис Брэдфорд ни обещала, что деньги от публикации пойдут в помощь русским раненым, Семен Романович возражал, что опротестует книгу, «которая повредит той, кого вы думаете восславить». Старик настолько разволновался, что утратил хваленую британскую вежливость: «И все это предано будет печати с рукописи, воспроизводящей по памяти (можно представить себе с какой верностью и точностью) другую сожженную рукопись!»

Позиция Воронцова-отца легко объяснима беспокойством за карьеру сына – Михаила Семеновича. В тот момент генерал-майора, героя войны 1812 г. и Заграничного похода русской армии, будущего командира оккупационного корпуса во Франции. Дома цензуре вменялось в обязанность следить, чтобы «в публикуемые воспоминания не вкрадывалось ничего, могущего ослабить чувства преданности… высочайшей власти». Многие рукописные копии мемуаров были изъяты у их владельцев, поскольку подрывали «верность и добровольное повиновение».

Ведь и Герцен предпринимал свое издание вовсе не с целью возвеличить Дашкову. Его задача на протяжении всех лет существования Вольной типографии состояла в том, чтобы предоставить русским читателям тексты, открывающие завесу над тайнами императорской фамилии. Иными словами «ослабить чувство преданности».

Названная причина политического свойства. Но имелась и более человеческая. Для членов августейшей семьи эти воспоминания касались не только истории страны, но и, в первую очередь, истории их рода. Как бы вы отнеслись к тому, что ваши семейные тайны преданы гласности? Так же, как члены Бранденбургского дома после выхода в свет мемуаров герцогини Байрейтской – с возмущением.

И для Александра I, и для его венценосного брата, Екатерина Великая была бабушкой, Петр III дедом, а Павел I – отцом, ночь гибели которого Николай I, например, хорошо помнил. Подданным сказали, что «батюшка умер апоплексическим ударом», но каждый год 11 марта августейшая семья тайно выстаивала молебен по убитому.

Спор за историю всегда заканчивается в пользу народа. Но временная пауза неизбежна, пока кипят страсти и живы свидетели. Семен Романович был прав, когда писал: «Дети самых почтенных семейств, видя оклеветанными отцов своих и будучи поставлены в необходимость опровергать ничем не вызванные нападки, не пощадят, конечно, той, которая выдается за сочинительницу этих записок».

Только после смерти Воронцова-старшего Марте удалось в 1840 г. осуществить английское издание. Через 17 лет «Записки» были напечатаны по-немецки в Гамбурге. С этой публикацией работал Герцен. В 1858 г. он написал и опубликовал в «Полярной Звезде» большой очерк «Княгиня Екатерина Романовна Дашкова», а через год в Лондоне издал и сами мемуары. Тогда же они появились в Париже.

Отечественный читатель знакомился с отрывками мемуаров, опубликованными в 1842 г. в журнале «Москвитянин», в 1845 г. – «Современник» и 1873 г. – «Русская старина». Рукопись, некогда оставшаяся у Дашковой, была издана в 1881 г. в XXI книге «Архива князя Воронцова». Но задолго до этих официальных публикаций текст княгини ходил в списках, количество которых теперь трудно подсчитать. Своя копия имелась у Нелединского-Мелецкого, который предоставил ее для копирования П.А. Вяземскому. С этим списком был знаком Н.М. Карамзин, И.И. Дмитриев, А.С. Пушкин. Другой восходит к кругу А.Ф. Малиновского, женившегося на племяннице Дашковой А.П. Исленьевой. Читали текст М.П. Погодин, С.Н. Глинка, Д.Н. Бантыш-Каменский. Словом, заинтересованные лица находили источник и даже помещали его пересказ в печатные статьи, разумеется, без ссылки. На фоне общего невежества в отношении прошедшего века он доминировал. К нему обращались и им проясняли белые пятна недавней истории.

Семен Романович ошибался, полагая, что неточности текста «бросаются в глаза всем и каждому» – время работало против него. В живых оставалось все меньше людей, непосредственно знакомых с екатерининской эпохой. И появлялось все больше читателей, способных верить легко, без вопросов. Уже герценовская статья – плод восторженного неведения.

Однако процесс накопления информации не остановим. В настоящий момент ученые знают об эпохе нашей героини намного больше, чем в середине XIX в. Диктуя мемуары, Дашкова не могла и представить, что когда-нибудь будут опубликованы не только ее письма, но и корреспонденция самой императрицы, актовый материал, уголовные дела. Чувство собственной уникальности сыграло с княгиней злую шутку. Ей казалось, что ее воспоминаниям не придется соперничать с другими источниками. Поначалу так и было. Но введение в научный оборот массы иных материалов поставило под вопрос многие утверждения Дашковой.

Современный специалист при чтении «Записок» испытывает оторопь, сходную с той, что охватила Семена Воронцова: «пропасть анахронизмов», «факты не только ложные, но и совершенно невероятные», да к тому же «жестоко оклеветанные лица». Но если тот же специалист уже начал знакомство с эпохой Екатерины II с воспоминаний ее подруги, ему в глаз попадает осколок андерсоновского зеркала, разбитого троллями. Он видит происходившее через дашковские строчки.

Княгиня, использовав помощь сестер Уилмот, создала пленительный текст, в котором, как в волшебном лесу, легко заблудиться. Ситуация усугубляется еще и тем, что многие биографы Дашковой используют «Записки» как проверочный источник, просеивая сквозь него факты.

Между тем мемуары и весь остальной корпус материалов о жизни Дашковой существуют как бы в разных пластах реальности, не пересекающихся друг с другом. Бессмысленно, находясь в одном мире, опровергать что-то, касающееся другого. Можно только выбрать свой. «Записки», при условии доверия к словам автора, предоставляют уют и психологический комфорт. Нужно только не задевать за стены руками.

Однако уже в самом тексте заложено зерно разрушения. Оно подтачивает конструкцию изнутри. Позволяет читателю догадаться, что он попал в чужую иллюзию. Это образ главной героини. Достаточно с карандашом в руках пройтись по страницам и пометить, сколько раз Дашкова повторила пассажи о личном бескорыстии, честности, твердости, отвращении от интриг… Разве человек, действительно обладающий подобными добродетелями, станет о них писать?

Ощущение фальши пронизывает «Записки». Но это нелегко почувствовать. Культ страдания и жертвенности, созданный Дашковой, позволяет множеству читателей отождествлять себя с главной героиней. Реальность становится очень болезненной, поскольку накладывается на личный опыт – неблагодарность близких, невостребованность, одиночество. Встреча с настоящей Дашковой превращается во встречу с собой. Крайне неприятное знакомство!

Но самую злую шутку мемуары сыграли с самой Екатериной Романовной. «Усильственные опыты» показать себя в наилучшем свете привели к явному перекосу: Дашкову считают слишком правильной, чтобы быть интересной. Оппозиционерку, писательницу, издательницу, участницу по меньшей мере дюжины заговоров, крестную мать современного русского языка! Синим чулком, обедненным слепком с Екатерины Великой, вторым, ухудшенным изданием. Этот приговор княгиня вынесла себе сама и осуществила над собой своими руками.

Всю жизнь Екатерина Романовна гордилась не тем, что в действительности совершила. Пыталась показать, что занимает не то место, на котором стояла. Из этой путаницы появилось тоскливое желание поклонников подарить ей иную судьбу: «Одному из самых богато одаренных умов, когда-либо существовавших, выпал жребий пребывать в бездействии», – вздыхала Марта. «Полагаю, она была бы на своем месте во главе государства», – соглашалась Кэтрин.

Сколько писателей отточили перья, повторяя за Герценом: «Она была бы славным министром!» Дашкова и была славным министром. Если, конечно, речь не о кресле премьера. Екатерина II нашла для подруги место, где та смогла раскрыть свои способности, реализовать себя. И лишь самолюбивый тщеславный характер не позволил княгине этого понять.

Можно остаться в лабиринте ее воспоминаний, повторяя за Екатериной Романовной: «Мне не в чем себя упрекнуть». И растравлять душу жизнью, прожитой в воображении. А можно выйти.

Дело того стоит.