«Если суверен – это зло»

Оставался вопрос, который очень беспокоил императрицу. Ее насторожила подцензурность и абсолютная законность публикации революционной книги. Радищев провел свой текст, изъяв из него часть наиболее крамольных страниц, через знакомого цензора Козодавлева, который служил в Академии. Да и книжная лавка Г.К. Зотова, где свободно продавалось «Путешествие…», принадлежала Академии.

Теперь выпад Екатерины II в адрес Дашковой: «Трагедия Княжнина является вторым опасным произведением, напечатанным в Академии» – становится понятен. Наша героиня оказывалась дважды виновата в поощрении неугодных текстов. Мало того, Козодавлев, одобривший публикацию Княжнина, был старым соучеником Радищева по Лейпцигскому университету и хорошим литературным знакомым, взявшимся передать экземпляр «Путешествия…» Державину.

Через три года, уже в мирное время Екатерина II припомнила старый промах. 9 ноября 1793 г. она писала Дашковой: «Намедни появилась трагедия “Вадим Новгородский”, на титуле коего значится, что она издана в Академии, говорят, она весьма зло нападает на монаршую власть. Вы хорошо сделаете, если прекратите ее продажу до тех пор, пока я ее не прочту… Читали ли вы ее?»{982} Этот фрагмент из письма княгини к брату Александру, отправленного по горячим следам, существенно разнится с мемуарным описанием, где заметна сглаживающая правка Марты Уилмот{983}.

10 ноября к княгине прибыл В.С. Попов, бывший секретарь Потемкина, которого после смерти светлейшего князя в 1791 г. Екатерина II взяла к себе в статс-секретари. Он «с холодностью» сообщил Дашковой слова государыни: «Мне бы стоило лучше приглядывать за тем, что у меня издается». Чтобы исправить положение, княгиня предложила немедленно выдать 200 рублей – скупить тираж в лавках. Подобный поступок – трудный для прижимистого человека – показывает, что Екатерина Романовна сознавала свою «оплошность» и хотела как можно быстрее ее исправить.

О том, что дело приняло нешуточный оборот, свидетельствовал визит генерал-прокурора Сената Самойлова, племянника светлейшего князя. Заметим, императрица старалась объясниться через лиц потемкинского круга, избегая креатур нового фаворита П.А. Зубова. Первые после смерти покровителя были преданы лично ей, а с Зубовым у княгини сложились плохие отношения. Видимо, Екатерина II не ожидала от людей любимца беспристрастности в деле Дашковой.

Самойлов подталкивал нашу героиню к прямому разговору. «Трудно объясняться с государями, – возражала та. – …Не найдется и 10 трагедий из ста, которые не содержали бы тирады против правителей». Она отказывалась даже написать императрице: «Моя совесть спокойна, я попросила прощения через письмо Попову, признав себя виновной в недосмотре».

Самойлов настаивал на личном объяснении. «Этого я не сделаю… поскольку моя вина лишь в небрежности». Тогда генерал-прокурор передал мнение императрицы: «Она не хотела бы поверить в ложь, что я и вы принимали участие в книге Радищева». В данном случае «я и вы» – Дашкова и Александр Воронцов. Княгиня предупреждала брата об опасности: их считают соучастниками.

Чтобы отвести от себя подозрения, Дашкова попыталась выставить «соучастниками» других людей – Козодавлева и Державина. «Когда Козодавлева посадили в коммерцию, то Державин сказал при многих: “Вот какой я души человек, что я не сказал о Козодавлеве, что он участие имел в сочинении Радищева”…Державин меня и брата злословит, я имею-де способ изобличить обоих и не хочу. Для чего, когда Державин, почувствовав ужас к следствиям преступного сочинения и зная прямых сочинителей, марал и клеветал на честных людей? Вышепомянутая речь мне пересказана от Багдановича»{984}.

Пауки в банке! Если бы Екатерина II поверила словам подруги, то наименьшим наказанием для автора «Фелицы» стало бы расставание с должностью.

В воскресенье 13 ноября княгиня отправилась ко двору. Сопоставление мемуаров и писем позволяет показать и характерные для Дашковой приемы работы с текстом. Согласно воспоминаниям, Екатерина Романовна уже за день до того, вечером, побывала во дворце, «в интимном кружке» государыни. Камер-фурьерский журнал не зафиксировал визита. «Знаете ли, что это произведение будет сожжено палачом», – сказала ей императрица. «Мне не придется краснеть по этому случаю», – якобы ответила наша героиня. «Я сказала последние слова достаточно выразительно, чтобы разговор окончился; императрица села играть; я сделала то же самое».

Перед нами равные величины. Чего не было и быть не могло. Дашкова прервала государыню, что является прерогативой сильного, доминирующего партнера. Между тем право на возражения за придворным не предусматривалось. Продемонстрированное публично, оно выглядело вопиющей наглостью. Сама княгиня не терпела возражений от нижестоящих: детей, подчиненных по Академии, слуг. Если «долг дочери – уступить», то долг подданного – помолчать. Таковы законы времени. Нарушая их в «Записках», наша героиня выводит свой текст за пределы реальности.

Когда через день Дашкова ехала во дворец «с обычным докладом», она «твердо решила» подать в отставку, если императрица не пригласит ее во внутренние покои. Выходя от Екатерины II, Самойлов шепнул княгине: «Будьте покойны, она на вас не сердится». Та встала в позу: «Я ответила громко, чтобы меня слышали все присутствующие:

– Мне нечего волноваться, так как я ничего дурного не сделала. Мне было бы досадно за императрицу, если бы она питала несправедливые чувства ко мне; впрочем, я ведь не впервые переношу несправедливость». Стоявшие вокруг придворные должны были понять намек: несправедливость от императрицы.

Когда Екатерина II вышла и, после целования руки, позвала Дашкову с собой, княгиня прокомментировала: «Это приглашение доставило мне огромное удовольствие», т. к. «императрица не заставила меня окончательно порвать с ней». «Моя отставка не послужили бы к ее чести».

А во внутренних покоях не дала государыне говорить. Та начала было: «Но в самом деле, княгиня…» «Я прервала ее, сказав, что черная кошка проскочила между нами и не следует звать ее назад»{985}. Снова прием прерывания, не позволявший второму участнику диалога высказаться. Так дело выглядело в «Записках».

В письме на этом месте разговор только начинается. В нем нет гордых поз, зато много оправданий. Екатерина II встретила подругу хмуро. «Если суверен – это зло, – сказала она, – то зло необходимое, без которого нет ни порядка, ни спокойствия… Если занимать то место, на котором я нахожусь – это преступление (так как я сознаю, что не имею на это ни права рождения, ни другого) так вот, это преступление вы делите со мной».

Характерна реакция княгини: «Я взглянула на нее пристально и имела деликатность не отозваться… на это признание». Неужели слова касались смерти Петра III? Тогда в семейном кругу княгиня, в отличие от «Записок», соглашалась с виновностью Екатерины II.

Далее императрица напомнила о Радищеве. «Вот уже вторая публикация в этом роде… Чем дальше, тем хуже… Теперь я жду третьего». Этими словами Екатерина II как бы подвела черту: еще один промах, и отставки не избежать.