На досуге

Пожалования не умиротворили нашу героиню. Дидро было сказано, что она, «украшенная самым почетным орденом» не может «толкаться в стаде новых придворных выскочек»{447}.

Косвенным подтверждением того, что Дашкова не побывала в соборе во время коронации, явился сделанный ею для журнала «Невинное упражнение» перевод отрывка из поэмы древнеримского стихотворца Марка Лукана в переложении француза Ж. де Барбёфа. Екатерина Романовна перевела 26 строк, в которых гордый республиканец Катон отказался войти в храм Юпитера, чтобы гадать о будущем. Узнав о победе Цезаря, он выбрал самоубийство, поскольку «мужественна смерть почтеннее оков».

Что будет с нами впредь, когда теперь не знаем

В грядущи времена, когда не проницаем;

Почто ж нам суетно стараться узнавать,

Полезней то не знать, что хочет он скрывать.

Вот истинный пафос стихов, обращенных к тем «друзьям» Екатерины Романовны, которые советовали ей смирить катоновскую гордость и преклониться перед «цезарем», чтобы обеспечить себе блестящую будущность. Но римский герой отказался вступить в храм, а княгиня сделала все возможное, чтобы туда проникнуть и занять почетное место. Такова была разница между литературным образцом и низкой жизнью. Прикрывать уязвленное самолюбие тогой классических страстей значило соответствовать культурному коду эпохи.

Дашкова быстро поняла это и, со своей стороны, приложила к созданию персонального мифа не меньше сил, чем ее венценосная подруга. Она уже становилась легендой на страницах сочинений иностранных авторов. То же самое могло случиться и с отечественными, будь журналистская и салонная культура в России более развита. Но в 60-е гг. XVIII в. газеты печатали главным образом официальные сведения, толстые журналы едва-едва начинали торить дорогу, а разговоры в гостиных не имели широкого резонанса.

Однако княгиня попробовала. Часто встречавшийся с ней в Москве Рюльер писал, что Дашкова проводит время «в отборном обществе умнейших людей»{448}. Та действительно вращалась среди наиболее образованных вельмож и литераторов. Ее частым гостем был М.М. Херасков, вскоре муж представил ей И.Ф. Богдановича, своего старого протеже. Появилась идея издавать журнал. Им стало «Невинное упражнение», выходившее с января по июнь 1763 г. Было выпущено шесть номеров, большим для того времени тиражом – 200 экземпляров. Княгиня много переводила, а позднее и много писала сама. Участие в периодическом издании, поиск авторов, выбор текстов оказались той интеллектуальной отдушиной, в которой Дашкова так нуждалась, устав «толкаться в стаде придворных».

Княгиня обладала не только политическими, но и литературными амбициями. Надо сказать, весьма обоснованными. Ее стихотворные переводы отличает простой, понятный язык. А все направление журнала, заданное именно Екатериной Романовной – просвещенческое в широком плане, – обнаруживает свободно мыслящего человека.

Позднее княгиня много раз напишет о долгах мужа. При этом журнал издавался на средства покровительницы, Михаил Иванович практически не имел к нему отношения, разве что приводил в дом пишущих офицеров своего полка – то И.Ф. Богдановича, то А.Г. Карина. В этом смысле «Невинное упражнение» стало дорогой игрушкой Екатерины Романовны. Кто-то платит за наряды, кто-то за журналистику супруги…

Впрочем, Михаил Иванович не имел морального права возражать. Жена только что получила 24 тыс. рублей от государыни и выкупила его прежние векселя. Теперь мужу стоило промолчать, даже читая галантные мадригалы Богдановича. Это были вольные переводы из 6-томной французской антологии любовной лирики «Сокровища Парнаса», популярной в России в XVIII в.

Переложения Богдановича – лучшее в русской лирической поэзии той поры. Никто до него так смело и просто не обращался к предмету страсти:

Я буду жить затем, чтоб мне тебя любить;

А ты люби меня затем, чтоб мог я жить.

Кто был адресатом? Являясь переводами, стихи Богдановича не требовали персонификации образа прекрасной дамы. Но общение с Дашковой – супругой старого покровителя и теперь покровительницей, меценатом – не могло по канонам времени не вызывать галантных славословий.

Я все, что без тебя, Кларисса, ненавижу.

Я счастлив в те часы, когда тебя я вижу.

Современные читатели так привыкли к образу Дашковой – синего чулка, в 27 лет выглядевшей на сорок, что с трудом представляют себе пленительную молодую даму, способную вызывать сильное чувство.

Всечасно страсть моя, Климена, возрастает,

Одна ты царствуешь в желаниях моих;

Но ах! В твоей душе любовь не обитает,

А только лишь она видна в глазах твоих.

Екатерина Романовна так старалась подчеркнуть верность мужу, чисто семейные отношения с Паниным, старость Миниха, которому годилась во внучки, – что и здесь перегнула палку. Ее перестали воспринимать как женщину.

А ведь она вовсе не была «весталкой».

Без тебя, Темира[26],

Скучны все часы,

И в блаженствах мира

Нет нигде красы;

………………………

Придешь – оживляешь,

Взглянешь – наградишь,

Молвишь – восхищаешь,

Тронешь – жизнь даришь.

Вслушаемся в слова нерасположенных к княгине английских дипломатов: «Д’Ашков, леди, чье имя, как она считает, будет, бесспорно, отмечено в истории, обладает замечательно хорошей фигурой и прекрасно подает себя. В те краткие моменты, когда ее пылкие страсти спят, выражение ее лица приятно, а манеры таковы, что вызывают чувства, ей самой едва ли известные». «Она женщина необыкновенной силы ума, храбрости более многих мужчин, духа, способного предпринять невозможное для удовлетворения своей всепобеждающей страсти, – характер чрезвычайно опасный в такой стране, особенно если он соединен с обаятельной и прекрасной личностью»{449}.

Удивительно ли, что подобной даме могли посвящать стихи?

О, сильный бог любви,

Желал бы я, чтоб ты сказал моей прекрасной,

Какой безмерный жар я чувствую в крови,

И чтоб ты мне помог в моей любви несчастной.

Но трепещу, ее представя красоты…

Смело. Но поступки самой княгини были еще смелее.

От журналов Хераскова – «Полезное увеселение» и «Свободные часы» – «Невинное упражнение» сразу отличал налет оппозиционности, выраженный не столько в том, какие материалы помещались на страницах, сколько в том, каких текстов там не было. Ни слова о коронации, никаких хвалебных речей в адрес императрицы. Это по тем временам выглядело дерзко. Княгиня начала борьбу, бросив перчатку в первом же номере. Ее старый знакомый Апполос Епофродитович Мусин-Пушкин предложил перевод аллегории «Путешествие в микрокосм» из третьей книги швейцарского правоведа, философа и дипломата Эмера де Ваттеля «Полиэгрия».

Душа автора, покинув после смерти тело, посещает сначала голову мудреца, затем светской красавицы и, наконец, монарха. У последнего фаворитом было «Самолюбие», первым министром – «Воображение», но над всеми господствовала «Прихоть». Совет составляли «Суетность» и «Тщеславие». А вот министр по имени «Рассудок» пробыл при дворе всего один день, поскольку его не захотели слушать. В финале монарх поручил «Любви» командовать армией и осаждать крепость, в которой оборонялись «Разум» и «Опыт». Нетрудно догадаться, что войско было разбито.

Злободневность подобной аллегории очевидна. Читатели легко угадывали за «Любовью» намек на Орлова, за «Разумом» и «Опытом» – на Дашкову и Панина. Вместо «монарха» в русском переводе стояло «государыня». Началась и публикация «Опыта эпической поэзии» Вольтера, где среди прочего подозрительно выглядела поэма Лукана «Фарсалия» о гражданской войне в Риме.

И что на это должна была сказать императрица?