«Привкус недовольства»

В перевернутом мире «Записок» подруги меняются местами: Дашкова решает покинуть пост. Письмо возвращает все на круги своя: императрица предостерегает и ставит условия.

Но есть одно обстоятельство, которое снова опрокидывает происходящее с ног на голову. Согласно Камер-фурьерскому журналу[48], Дашкова не участвовала в важнейшем событии 1793 г. – свадьбе великого князя Александра Павловича с принцессой Луизой Баден-Дурлихской{986}. Она не показана ни во время встречи принцессы, ни на миропомазании 9 мая, ни в день венчания 28 сентября. Известная картина Ж.Б. Лампи «Миропомазание великой княгини Елизаветы Алексеевны» представляет важнейших вельмож двора, но Дашковой среди них нет.

Если учесть, что прежде княгиню приглашали на любой праздник августейшей семьи, она крестила внучек императрицы, то ее «пустое место» на свадьбе цесаревича настораживает.

Вероятно, история с публикацией «Вадима Новгородского» – не отправная точка, а финал конфликта, после которого отставка стала неизбежной.

Женитьба мыслилась в те времена как подтверждение совершеннолетия. Первые слухи о желании Екатерины II посадить на престол внука Александра, минуя сына Павла, относились к 1791 г. Новый всплеск разговоров возник как раз в описываемое время. Считается, что после бракосочетания великого князя, в конце 1793 г., императрица поручила его любимому наставнику Цезарю Лагарпу поговорить с воспитанником о возможности получить корону. Лагарп «с ужасом и отвращением» отверг роль посредника «в таком постыдном деле»{987}. Но в течение 1794 г. вопрос о возведении на престол Александра Павловича дважды поднимался Екатериной II в разговорах с разными членами Совета{988}.

С учетом приведенной информации диалог государыни и Дашковой приобретает новое звучание. «Это преступление… вы делите со мной». «Я… имела деликатность не отозваться». Речь не об убийстве свергнутого монарха, а о восшествии узурпатора на престол. Екатерина II делает из княгини сообщницу. Та напоминает, пусть одним взглядом, что хотела вручить подруге лишь регентство.

Повторим, Дашкова была равнодушна к Павлу Петровичу. Но не к нарушению закона. Если Екатерина II отстраняла сына от наследования в пользу внука, то в глазах княгини это выглядело как передача власти от одного узурпатора другому.

Могла ли наша героиня помешать планам императрицы? Скорее помешаться под ногами. С известной «свободой языка», «пронырливостью», «перемечливостью» и умением рассказать «десятку другому самых близких друзей» она усложняла ситуацию. Особенно если принять во внимание имена этих друзей – А.Б. Куракин и Н.В. Репнин – деятельные приверженцы Павла.

Поэтому княгиню держали как можно дальше от молодой великокняжеской четы. Не позволяли узнать лишнего. А в какой-то момент стали понуждать к отставке и отъезду. Интрига шла через Зубова. Сама государыня, как будто, даже старалась не выдать подругу на растерзание – поручила разобраться в деле Попову и Самойлову. Ее намек на общее преступление – завуалированный вопрос: вы со мной? Но Дашкова не хуже Лагарпа умела изображать «ужас и отвращение». Политические тучи при русском дворе в 1793–1794 гг. настолько сгустились, что княгиня, по своему обыкновению, предпочла выдержать паузу, испросить отпуск и удалиться в имения, пока гроза не минует.

История с «Вадимом…» не привела к ее немедленной отставке. П.В. Завадовский, не любивший Дашкову и пользовавшийся ее взаимностью, писал Александру Воронцову, что неудовольствие императрицы было вызвано не столько фактом публикации «Вадима», сколько «веселым и бодрым настроением» княгини, которая не желала покаяться{989}.

Как бы то ни было, Екатерина Романовна исполняла обязанности в академиях еще более полугода. Однако внутренне она уже приняла решение об уходе и только дожидалась публикации последнего тома «Словаря», чтобы исполнить задуманное.

Посещавшие Дашкову в тот момент иностранцы отмечали ее нервозность. Преподаватель Оксфорда Джон Паркинсон, писал о своих визитах 1793–1794 гг.: «Ее беседа имела привкус недовольства по отношению к императрице; она сожалела, что здесь отсутствует конституция, подобная нашей, говорила о жизни в Петербурге как о ссылке, она, казалось, не желала признавать за монархиней малейших достоинств»{990}. К этой зарисовке очень близки слова Кэтрин Хейд, встретившейся с Дашковой уже после смерти Екатерины II. Ей княгиня «говорила о неблагодарности и плохом обращении со стороны ее царственной протеже, как она называла Екатерину. Она сильно сокрушалась по поводу своего участия в революции и была… полна нанесенной ей в ответ императрицей обидой»{991}.